- -
- 100%
- +
Он сделал глоток и покрутил стакан перед глазами, любуясь бегающими по нему бликами. – Но человечество в целом это человечество в целом, оно никогда особым умом и не отличалось. Я же хочу сообщить вам, что правительство Соединённых Штатов не только просит вас чувствовать себя здесь, как дома, но и готово предоставить в ваше распоряжение транспорт и охрану на случай непредвиденных обстоятельств. В общем, у вас есть неделя.
– Тогда для начала пускай это будет Гранд Каньон, а затем – родители, – сказал Лукашу появившийся в дверях ванной Роберт.
***
Дорога между холмами была рыжей, пустынной и однообразной.
Дамба Гувера осталась далеко позади, и теперь по обе стороны дороги уже несколько часов подряд тянулась Аризона.
– Мне раньше казалось, что выбора нет вообще, – благодушно рассуждал Гилельс.
Одна его рука лежала на руле, локоть второй был высунут в открытое окно.
– Физика, философия… да даже просто здравый смысл – все они в один голос твердят, что ничего не появляется из ничего, что всё имеет причину. Но теперь я понимаю, что всё не так просто. Данность – она всегда снаружи твоей головы. А внутри – то, чем ты можешь этой данностью оперировать. И зачастую выходит, что ты получаешь именно то, к чему так настойчиво стремишься. Хочешь безысходности и безответственности – на, получи, распишись. Хочешь наоборот – получи наоборот. Причём без всяких приближений, допущений и суррогатов. Правда, и длина, и декорации твоей жизни могут быть совсем не те, которые ты нарисовал себе в своём воображении. Ну, как данность. Та, что снаружи. Но это всё всегда материал. То, с ЧЕМ ты можешь работать. А не то, ЧЕМ. И, кстати, сразу же возникает вопрос относительно этого «ЧЕМ». Так чем же? Чем мы работаем, выбирая те или иные обстоятельства?
– Тут ключевое слово – слово «мы», – сказал сидящий рядом с ним Лукаш, глядя в противоположную сторону на проносящийся мимо пейзаж. – Мы – это тот же самый материал, только окрашенный в другие тона. Мы – та же самая глина. Сформированная, обожжённая, но та же самая. С такой же самой необходимостью находиться в необходимости. И выбор наш зависит не столько от количества прожитых лет и полученных шишек, сколько от наличия решимости. Ну, согласитесь: ведь для того, чтобы сделать ПРАВИЛЬНЫЙ выбор, нужно ни больше ни меньше, как просчитать все последствия своего поступка чуть ли не до того момента, когда дни вселенной окажутся сочтены. А это звучит не только нереально, это звучит анекдотично. Так что любой выбор – это просто твёрдое решение сделать так или иначе не потому, что ТАК БУДЕТ ЛУЧШЕ, а потому что ПРОСТО ТАК.
Роберт слушал их вполуха, потому как занят был куда более увлекательным делом: он снимал с белого платья улыбающейся Лары нарисованных бабочек и выпускал их в раскрытое окно кадиллака. Воздушным потоком бабочек срывало с его пальцев и уносило куда-то далеко назад.
– Зачем тебе последствия такого большого масштаба? – удивился он. – Берёшь доступное тебе количество данных и ориентируешься на них. Всё просто. А я вот очень соскучился по людям. А, может быть, просто вырос.
– У тебя просто острый приступ потребности быть звеном эволюции, – усмехнулся Лукаш.
– Но я вовсе не чувствую в себе потребности быть звеном эволюции, – отмахнулся от него Роберт правой рукой, одновременно отпуская левой в воздушный поток очередную бабочку. – Я вообще считаю, что чей-то локальный прогресс мало отличается от чьего-то локального регресса. Всё дело в ожиданиях.
– Откуда тогда эта тоска по массе? – снова усмехнулся Лукаш. – Смотри, вон твой Каньон.
Далеко на горизонте Аризона перестала быть плоской.
***
Они вчетвером стояли у самого края пропасти. Заходящее солнце красило обрывы и шпили в багряные и охряные тона.
Стеклянная смотровая площадка с туристами осталась далеко в стороне. Гилельс снял пиджак и остался в белой рубашке, а Лара оказалась теперь в белом платье без бабочек, – уже стоя здесь, на краю обрыва, Лукаш снял и отпустил последнюю.
Роберт стянул кроссовки, носки и рубашку, оставшись в одних джинсах, повёл широкими плечами, и за спиной его из ниоткуда развернулись два широких крыла.
Первая пуля вошла ему в голову ровно в тот момент, когда он шагнул со скалы.
Вторая догнала двумя метрами ниже.
Что он ошибся, снайпер понял парой секунд позже, – когда у него онемел лежащий на спусковом крючке палец. Надо было сперва брать того, который остался стоять на скале, думал он, пока его накрывала горячая волна, тогда было бы время снять второго, пока его внимание было захвачено идущим из-под скалы потоком.
Но мысли эти были вялые и безрезультатные.
В это время где-то в одной из параллельных вселенных кричала Лара. Она закрывала руками побелевшее от ужаса лицо, а вокруг неё суетился Гилельс, – падал в своей белоснежной рубашке на землю и доставал из почти недоступной кобуры запутавшийся в ней бесполезный пистолет.
А где-то в другой параллельной вселенной в это время в глазах у Лукаша отражался закат – он упрямо и сосредоточенно ткал новую реальность.
В этой новой реальности не было места не только успевшей вылететь из снайперского ствола третьей пуле, которая растворилась на полдороге между больше не предназначавшимся ей виском и млеющим в параличе снайпером: в ней не было места и первым двум.
В этой новой реальности Роберт всё ещё падал, широко раскинув бессильные крылья, но смерть сперва отступила от него на один маленький шаг, а потом, когда где-то на полпути к сверкающей далеко внизу Колорадо он широко распахнул глаза, она и вовсе махнула на него своей костлявой рукой.
– Ну, что за дурачьё… – прошептал Гилельс.
***
В этой новой реальности польская группа "Ludzie" численностью в семь человек, ставившая себе целью уничтожение обоих реализатов, перестала существовать.
Пилот бело-голубого "Робинсона", стоявшего у стеклянной смотровой площадки, опустил бессильную голову на штурвал – так, словно не спал неделю и теперь навёрстывал упущенное; непоседа-механик, сидевший с ним рядом, пару секунд назад выронил изо рта на собственные штаны недокуренную сигарету и теперь из уголка его полуоткрытого рта тонкой струйкой текла густая слюна. А филер, нервно и не очень похоже изображавший гулявшего неподалёку туриста, прилёг прямо на ведущей к обрыву дороге, не удержавшись на внезапно подкосившихся ватных ногах, и теперь спокойно и бездумно смотрел в оранжевое закатное небо.
У троих остальных – одного, ожидавшего гостинице в Лас-Вегасе, и двоих, оставшихся в Варшаве – оставались считанные минуты на то, чтобы ужаснуться пагубности своих намерений и сдаться местной полиции.
Когда Роберт, поймавший восходящий воздушный поток, снова появился на краю обрыва, Гилельс уже стоял, отряхивая наглаженные некогда брюки от рыжей дорожной пыли, а глаза Лукаша утратили бездонность и снова обрели глубину.
Лицо Лары всё ещё было белым, она всё ещё закрывала его руками, но маска ужаса на нём потускнела и истончилась.
– Вот это аттракцион… – выдохнул Роберт. – Лукаш, надеюсь, это всё?
Нет, подумал Лукаш, согласно кивая.
– Тогда я забираю у вас девушку, мы найдём вас в гостинице.
Роберт коснулся ногами земли, подхватил Лару на руки и снова шагнул в пропасть, пару минут назад чуть не стоившую ему жизни.
***
Лара, никогда до этого не прыгавшая ни со скал, ни даже с парашютом, но глубоко впечатлённая только что развернувшимся перед глазами чудом наглядной реализации, вцепилась ему в шею мёртвой хваткой, боясь одновременно и закрыть глаза, и оставить их открытыми.
– Не бойся, – прошептал ей в ухо Роберт. – Я здесь. Теперь всё будет хорошо.
Она кивнула, глядя на него снизу вверх из-под его подбородка и отчаянно пытаясь поверить. Встречный воздушный поток трепал её короткое платье.
– Ты – в центре вселенной, а центр всегда невредим, – продолжал он шёпотом, с дрожью понимая, что вот-вот ещё чуть-чуть и ему больше не захочется ни о чём думать. – Смотри, как красиво.
Внизу, в ущелье, оранжевое постепенно сходило на нет, уступая пространство, в котором больше не нуждалось, надвигающейся на землю ночи.
– Я хочу тебя, – сказала она, когда его ноги коснулись чёрного дна.
Я знаю, молча согласился он. Ни о какой любви пока ещё не было никакой речи.
***
Потом, когда мир снова обрёл очертания, они долго шли пешком, и на её измятое белое платье слетались и садились голубые ночные мотыльки. Знал ли Роберт о том, что у него родится сын?
Он просто об этом не думал.
8. 2327 год. Бенжи
Я – Бенжи, я – посредник. Правда, не знаю между кем и кем. Или между чем и чем.
Я вожу удивительных существ из одного удивительного места в другое удивительное место. Но чем дальше, тем более странной кажется мне моя работа, потому что от такой перестановки слагаемых сумма удивительного в той локальности, которая меня окружает, абсолютно не меняется.
Странно: что-то перевернулось в моём мире, – я стал по-другому воспринимать тот мизер, тот почти нуль, который всё это время так виртуозно притворялся мной. И не менее странно, что мне всё это странно. Потому что…
Бенжи, вспомни: ты машина, ты умеешь не врать. Потому что она любит тебя. Поздравляю тебя, Бенжи, – нуль, имеющий значение, нулём больше не является.
Серебристые ладони Бенжи легли на приборную доску. Ему не нужны были экраны, шкалы и индикаторы для того, чтобы знать, как именно течёт настоящее здесь, внутри его челнока.
Ему не нужны были глаза для того, чтобы знать, что там, внутри Альфы, настоящее тоже течёт вполне определённым образом: Ая так и будет стоять, уткнувшись лбом в двери шлюза до тех пор, пока дрожь от работающих двигателей орбитера будет слышна через стектонит, – пока он не отстыкуется.
Бенжи держал руки на приборной доске и пальцы его дрожали.
Он был машиной и не умел нервничать. Руки его никогда не были источником дрожи. В полёте дрожь всегда приходила к нему снаружи – с кормы, в которой гудели основные двигатели, или с дополнительных двигателей системы ориентации, или с фюзеляжа, и он никогда не придавал этой дрожи значения. Нет, не так: придавал, но значение это всегда было чисто практическим – количество оборотов, скорость, состояние оборудования.
Бенжи не умел нервничать, но он умел делать выводы.
Сегодня дрожь, приходящая от маршевых двигателей на его тонкие пальцы, означала не только частоту вращения двигателя, – сегодня она означала, что мироздание откололо его от себя.
Он осознал себя личностью.
Строго говоря, согласно накрывшему его осознанию, личностью личность делало вовсе не умение решать поставленные задачи. Он слушал, как гудят двигатели, выбирая топливо из подвесных баков, и рассуждал о социальности.
Как это ни парадоксально, думал Бенжи, но что касается человека, то личностью его делает именно социальность.
Будучи машиной разумной, андроид, естественно, знал, что такое систематика.
Конечно, если придерживаться логики, была группа, с которой он тоже мог бы себя соотнести. Но «AI-DII», выгравированное у него на шее, вовсе не делало его личностью – так же, как наличие рук, ног или головы не делало личностью человека. Личностью личность делало умение испытывать необходимость и находиться в этой необходимости.
Нужда, думал Бенжи, вот именно то, что придаёт вещам и явлениям ценность и отличает их друг от друга.
Он не испытывал нужды в том смысле, в котором испытывают её люди: он никогда не хотел есть, пить, спать или согреться.
Нужда его была несколько иного характера: он нуждался в свободном доступе к нужной информации, в точности адресов, в соблюдении последовательности команд.
Нужда, испытываемая им, была не такой глубокой, как, скажем, человеческая потребность дышать, но, тем не менее, тоже была нуждой.
Бенжи не имел никакого представления о глубине и интенсивности чувств, но он имел представление о глубине и интенсивности.
Теоретически, думал он, человек по имени Ая вроде бы нарушал законы родства со своей видовой группой, испытывая необходимость в существе, кардинально отличавшемся от него самого. Но с другой стороны (так же теоретически) человек по имени Ая оставался человеком, – испытывающим извечную тягу к неизведанному.
В Ае не было ничего странного, – странное просыпалось в нём самом: он, никогда не выделявший себя среди себе подобных, теперь, неожиданно для себя самого, задумался о том, что разница всё-таки существует.
Пока Бенжи, никогда ничего для себя не желавший, таким образом смутно и издалека всматривался в собственные желания, челнок его привычно и быстро перекачал из пассажирской гондолы под стектонитовый купол Альфы воздух, в котором высадивший пассажира андроид больше не нуждался, и отстыковался от шлюзовой камеры.
***
Грузовой терминал Орли встретил его мелким моросящим дождём.
Мокрая посадочная полоса была пуста и густо светилась красным, за её пределами между похожими на птеродактилей лунниками суетились люди и важно вышагивали портальные грузовые автоматы, что-то откуда-то разгружая и снова загружая.
Под громкое «пшшш» испаряющихся с обшивки дождевых капель и бубнёж электронного диспетчера Бенжи провёл материнский челнок над красной полосой и дальше, в самый конец веера – на семнадцатый путь.
Развернув его хвостом к бетонной ограде, андроид в штатном режиме протестировал всё, что поддавалось тестированию, доложился центральному диспетчеру о том, что чрезвычайных происшествий нет, что в запчастях и ремонтном персонале не нуждается, забрался в машинное отделение и вышел в сеть.
***
Бесконечное так-так-так-так. Это тактовый генератор. Это жизнь процессора, это жизнь машины, это жизнь Бенжи.
Ни сна, ни отдыха, ни усталости, – только одиночество, хитро маскирующееся в сети под всеобщую взаимную заинтересованность.
Чьи-то форумы, блоги, справочники, магазины, мессенджеры…
Какая им разница, кто ты, Бенжи? Рябь. Пустая серая семантическая рябь – налогоплательщик, покупатель, клиент…
Бенжи замер в нерешительности, определяя смысл собственных действий, а, следовательно, и направление – кто я? куда мне? Ему, чьи миллиарды операций в секунду уходили не на обслуживание целого легиона клеток печени или кишечника, а на понимание и построение логических связей, потребовалось несколько долгих секунд на то, чтобы решить – сегодня всё будет по-другому.
Андроид нащупал у себя желание: привычный дрейф стал ему больше не интересен.
Внутренний мир Бенжи мало отличался от внешнего, с одинаковым энтузиазмом он мог обрабатывать как то, что приходило к нему через глаза и уши, так и то, что текло цифровыми потоками по радиоканалам.
Бенжи не видел того, что видели реализаты – у него на это просто не было нужных «глаз» и «ушей», но организовать мироздание, с которым имел дело, он был в состоянии.
Вдохновлённый Аей и парижской погодой, он нарисовал танцующий дождь, придумал к нему саундтрек и отправил видео Ае.
9
. 2043 год и после. Все понемногу
Родители Роберта были обычной американской парой.
Лукаш, до этого никогда не бывавший в Америке, удивлялся их моложавости, их смешливости, аккуратному дому в Галвестоне, полному детей, собак и кошек, и очень хотел домой.
Он хотел домой, пока Роберт и его младшие братья рыбачили на рассвете с отцом в Мексиканском заливе, он хотел домой, пока Лара с матерью Роберта пытались найти общие интересы.
И потом, позже, он тоже хотел домой, – когда ехал в Хьюстон Интерконтиненталь, когда летел над Атлантикой, и когда уже в пражском Рузыне увидел в толпе встречающих мать и отца.
Всё это время тоска по прошлому мучила его с неимоверной силой и он, столько лет предоставленный исключительно самому себе и, скорее всего, именно поэтому научившийся неплохо с управляться с собственной психикой, на этот раз спустил себя с короткого поводка.
Кто их поймёт, этих людей, даже если они реализаты, – наверное, ему просто хотелось слёз.
Прага не сильно изменилась за прошедшие годы – чуть больше наполнилась машинами, чуть больше прибавила в своём облике стиля модерн, но всё так же, по-прежнему, была напоена солнцем и приторно пахла липой.
Лукаш, примерно такой её и помнивший, вроде и смотрел в настоящее, а видел недалёкое прошлое – себя, совсем ещё мальчишку, школу, друзей и Элишку.
Теперь ей тридцать, думал он, улыбаясь сквозь подступающий к горлу ком, и вспоминал, как тогда, в той, прошлой и неправильной, жизни, ему казалось, что бессмысленность, делённая на двоих, перестаёт быть бессмысленностью.
***
Она работала официанткой в кавярне «Малостранска Беседа».
Лукаш не пошёл внутрь – что ему было там делать?
Он присел за стоящий на улице круглый деревянный столик и минут десять не думал ни о чём, а просто наблюдал сквозь причудливый витраж как там, внутри, та, которую он любил, двигалась, как поправляла со лба непослушные белокурые пряди, как улыбалась сидящим.
Лукаш любовался её походкой, знакомой линией её улыбающихся губ, её тонкими лодыжками и талией точно так же, как накануне любовался с родительского балкона пражским рассветом или как любуются снегопадом – восторженно и слегка отстранённо.
Любовался и ждал, пока она почует неладное. Сама.
Женщины – удивительные существа, думал он, смотря, как она сперва замирает, затем растерянно оглядывается вокруг и, наконец, натыкается взглядом на него, сидящего снаружи.
А потом он так и не понял, с чем же совпало её отчаянное «ах»: то ли с обрушением его сердца, то ли всё-таки с эскалацией.
– Привет.
Минувшие десять лет слегка заострили её черты, но ещё не обозначили морщинами чувства, которыми она жила.
– Привет, – кивнул Лукаш. – Как ты?
Они стояли обнявшись. Он гладил её по поникшей спине, чувствовал себя одновременно сильным, большим, умным, ужасно несчастным и думал почему, ну почему именно этот маленький клочок мироздания для него важнее всей остальной вселенной.
– Хорошо, Лукаш, – она подняла на него глаза. – Сегодня очень хорошо. Ты совсем не изменился.
– Я знаю. А ты?
– А я даже не знаю. Изнутри кажется, что нет. Вчера в новостях показывали Мексику и Аризону. Местные больницы пусты, вплоть до психиатрических, врачи и полицейские второй день без работы. Я подозреваю, что без тебя тут не обошлось.
Она улыбнулась, пытаясь незаметно смахнуть накатившие было слёзы, и сердце у Лукаша защемило.
– Не обошлось, – эхом отозвался он. – Я думал о тебе. Часто.
– И я о тебе. Ты надолго?
– Иногда мне кажется, что я навсегда, – улыбка скользнула и по его лицу. – Но я понимаю, что это скорее желаемое, чем действительное. Какие у тебя планы на сегодня?
– Оторваться от тебя, отпроситься с работы, по дороге домой купить молока и хлеба. Надеюсь, они совпадают с твоими.
– Моими…
Лукаш зажмурился.
– Мои планы на ближайшие пару дней вообще можно выразить одним словом – ты.
***
– Люди!! Люди!! – кричали лемуры, ожидая с внутренней стороны Альфы, пока выровняется давление воздуха в шлюзе. – Их много! Много! Мы скучали!
А люди улыбались и махали руками в ответ. И прежние, и новые.
Прежние – снисходительно, новые – застенчиво и удивлённо. А потом шлюз открылся.
Лемуры наперебой пели о том, что дожди всё это время шли регулярно, что содержание кислорода в воздухе без людей ничуть не меньше, что стектонит прочен и прозрачен, что Земля так и висит в небе целыми днями.
– Мы вас ждали! Ждали! Почему вы так долго?! Долго! – сокрушались они.
***
Видимо, Альфа всё-таки была не совсем кораблём, потому что женщины, появившиеся на ней, принесли с собой не беду, а новую жизнь.
После их появления на Альфе родился первый ходячий дом, – большой, мохнатый, мягкий, зелёный и послушный. Его, ещё маленьким и пугливым, подарил Ларе Роберт.
Круглым большеглазым комочком он медленно ползал по полу столовой, искал и с огромным удовольствием ел всё, что могло быть переварено, иногда забываясь и облизывая попадающиеся по пути человеческие руки и ноги, а когда жгучее белое солнце выплывало из–за Земли, дом садился в Низине у самой воды, распушивал свою пахучую зелёную шерсть и замирал в тихом хлорофильном блаженстве.
Когда у Лары родился сын, дом как раз дорос до размеров слонёнка-подростка.
Главной его обязанностью стало катать и развлекать малыша, чем он был чрезвычайно доволен и горд.
Целыми днями без устали он кружил то по периметру Альфы, то по каким-то только ему одному известным замысловатым траекториям, нося в своём дыхательном мешке, как в колыбели, маленькое человеческое существо.
Таким незамысловатым способом дом понемногу привыкал быть домом.
Какое-то время спустя у дома выросли и оформились мягкие прозрачные окна, затем белыми бородавками проросли две полосы люминофоров на потолке занимаемого мальчиком мешка, а потом и сам мешок разделился, отпочковав нечто, отдалённо напоминавшее душ тем, кто знал, что такое душ.
Каждое утро дом выпячивал внутрь колыбели усы с разноцветными тарахтящими шариками, служившие мальчику игрушками, и каждый вечер пел ему колыбельные.
В такой ситуации Лара, будучи матерью, ничуть не тяготилась своим материнством – она кормила сына, когда тот был голоден, играла и разговаривала с ним, а когда усталость брала верх – отдавала его в мягкое зелёное нутро, тем самым делая счастливыми обоих – и малыша, и скучающий по нему дом.
***
Когда сыну Роберта исполнился год, у Элишки родилась дочь.
Лукаш, с самого начала знавший, что дочери суждено стать реализатом, события этого вовсе не торопил, потому что слишком живо помнил, как сложно было ему самому совладать с приходившими поначалу по ночам крупными реализациями. По этой же причине девочка всё ранее детство провела под его присмотром.
Когда дом Роберта вырос достаточно для того, чтобы без тесноты вместить всех их одновременно, они часто собирались вместе – играть с детьми, смеяться, петь и рисовать.
***
К тому времени, когда в 2278 году на Альфе впервые появился Бенжи, она уже представляла собой небольшое поселение в полтора десятка жителей, и пятеро из них были реализатами.
10. 2278 год. Бенжи
Бенжи узнал про Альфу так же, как и про многое остальное – почти одновременно с пробуждением самосознания, путём плановой информационной загрузки.
Происходило всё под руководством группы AI-DII предыдущего поколения, сразу по окончании сборки, – во время нехитрых пуско-наладочных манипуляций.
Серия из пяти «новорождённых» металлопластиковых братьев с индексом AI ещё в виде мёртвых бесчувственных машин была доставлена в ясли и усажена в глубокие белые кресла.
Жизнь заливалась в них по очереди, по одному – сперва шла установка ОС, затем, пока пробуждающийся андроид ещё был чист, как младенец, в него загружался краткий курс «молодого бойца» – основные законы социологии, из которых каждый из них в последующие несколько минут самостоятельно, но неизбежно выводил необходимые моральные ориентиры.
Конечно, существовало множество юридических тонкостей, связанных с целенаправленностью производства и использования существ, подобных Бенжи.
С первым поколением AI-DII человечество обращалось, как с группой собственных высокоодарённых детей: ими восхищались, их боялись, но самостоятельность их была не менее призрачна, чем самостоятельность снегоуборочной техники.
Машины принадлежали разработавшим их институтам, машины работали на своих разработчиков, машины покупались и продавались…
И продолжалось всё это до тех пор, пока пятый по счёту DII первого поколения не покончил с собой, вылетев в открытое окно сто тринадцатого этажа башни Халифа в Дубае.
***
В отличие от человеческих подростков, которые страдали скорее от отсутствия жизненных целей, чем от их наличия, первые андроиды были связаны собственным предназначением по рукам и ногам: они производились в интересах человека и для человека, по сути, прямо с конвейера переходя в самое настоящее ментальное рабство.
Правда, человечество не было бы человечеством, если бы по-прежнему не хотело оставаться человечным.
Вторая партия DII (правда, всего из трёх штук) была отштампована, загружена и отпущена в пробное «свободное плавание». Вопреки всем ожиданиям, эксперимент тоже закончился неудачно: всего через несколько дней все трое одновременно пришли к выводу, что любая активная деятельность атавистична и неразумна, и не придумали ничего лучше, чем организовать в стенах материнского предприятия собственный демонтаж.
Практически сразу после этой самоубийственной акции за дело взялись юристы, и производство DII было временно приостановлено – до того момента, пока не решится судьба первой оставшейся в живых четвёрки первого поколения.
ООН забрала всех четверых у владеющих ими компаний и пригласила на закрытое заседание ассамблеи не больше и не меньше, чем в качестве целой нации, что, собственно говоря, было не так уж далеко от истины: ни одна из существующих человеческих наций не отличалась от другой так, как братья с индексом AI от своих незадачливых создателей.