Никто мне ничего не обещал. Дневниковые записи последнего офицера Советского Союза

Но, для многих офицеров далёких от армии и понимания механизма её слаженной работы такое понимание жизни пришлось по душе. Делай что хочешь. А в армии определённость положения – наиважнейшее условие. Пусть завтра война, но сегодня ты видишь перспективу. И вдруг всё рухнуло. Поговаривали о новой присяге. Правительство и его руководящий орган КПСС оценивали своё управление процессом высоко, но народ уже оценивал и само правительство и его авангард чрезвычайно низко. Шёл процесс перестройки и формирования «нового мышления». Молодой генеральный секретарь взялся обучать «старых обезьян» новым трюкам, которым сам совсем недавно научился у своих западных коллег. Но «старые обезьяны» прекрасно понимали что если СССР потеряет своё имперское место в мировой оси координат, то его быстренько займут другие. Те кто понимал, особенно из рядов ВПК и КГБ даже роптали, но армия молчала. Военным надоело в империи буквально всё: кадровый беспредел, квартирный вопрос, вечная суматоха и хаос.

Обиженные офицеры, кто по глупости, кто от лукавого, стали писать письма в Министерство обороны. В письмах они «беспощадно» вскрывали все нарушения и недостатки в своих частях. Попадание начальника политотдела в медвытрезвитель явилось спусковым крючком и для вала писем от офицеров воинской части Сергея. Начальник службы вооружения, которому начпо препятствовал в выезде за границы, так и писал Министру обороны: «Начальники политотдела алкоголик, военторг на территории части продаёт товары «своим да нашим», кадровая политика нарушается, создана система пожирания принципиальных офицеров», и как вывод: «Полк, в последние два года не заслужил ни одной из полученных оценок». С последним пунктом он, конечно, перебрал. Полк был просто героический и гвардейский. Сначала авиационный, в котором начинали летать два будущих космонавта, одним из которых был человек с большим чувством юмора и громадным творческим потенциалом, Алексей Леонов. А затем зенитно-ракетный, но и в этом качестве, быстро прославившийся тем, что сбил разведывательный аппарат противника пересёкшего границу СССР на воздушном шаре попаданием ракетой в трос. Полку доверяли очень сложные задачи и на него приходилось самое большое в стране количество дивизионов. Но «бедного» майора достали. Он тоже был из «блатных». Карьеру начал женившись на дочери генерала, но потом «развод» и как все. А как все он уже не мог.

Тем не менее большинство офицеров были на его стороне. Все пламенные речи командования полка о придании его анафеме не действовали. Наоборот, этого майора, никогда особенным уважением не пользовавшегося стали уважать. Тогда командование под предлогом последнего пункта его письма: «полк не заслужил ни одной из полученных оценок», решило снять с офицеров очередную «шкуру», чтобы отвести их взгляд от всех остальных пунктов.

– Иезуиты, ё-моё, – думал Сергей.

Но было уже поздно. В полк приехала комиссия по проверке фактов, изложенных в письме.

Вела себя комиссия необычно. Водку, как обычно, не жрала, девок не требовала. Эту необычность поведения приписывали не горбачёвской перестройке, а откуда ни возьмись появившемуся правдорубу Ельцину Б.Н. Он уже успел, обругать и обвинить всех и во всех грехах, и потому был снят с должности, но оставлен в рядах политбюро ЦК КПСС.

Для тыла наступили райские дни. Обычная практика обирания полка вышестоящими чинами на время замерла. Всех офицеров собирали в клубе, где члены комиссии выпускали из них пар, клеймя позором допущенные со стороны командования просчёты.

Сидеть на этих многочасовых посиделках для Сергея было невыносимо. Он вновь начал писать стишки:

Ничего нового на этих разоблачительных конференциях офицеры не узнавали. Но было интересно услышать из уст больших начальников упрёки в адрес начальника политотдела, начальника режима, который за некоторые услуги, лично для себя, пропускал на территорию части гражданских лиц в «наш милый сердцу магазин». Оказалось, что майор написал помаленьку обо всех. Досталось и тылу. Но кого ругать в тылу, начальство так и не смогло понять. О том, что начпрод не ворует и не потому, что не хочет, а потому что у него что-то не в порядке с головой, знали все. О том, что зампотыл не ворует, потому что он кореец по национальности, а у них там какая-то странная вера, тоже все знали. Можно было обрушить гнев на прапорщиков. Но собрания были офицерскими.

Начальник политотдела изворачивался, как мог. Нашёл лжесвидетелей, которые подтверждали, что он трезвая жертва «пьяного» нападения злых милиционеров, подкупленных некоторыми офицерами полка. Отыскали даже какую-то бабёнку, которая видела, как «начпо» дали кулаком в глаз, и которая даже кричала: «Помогите, убивать». Она так и сказала: «убивать», видимо с перепугу, увидев перед собой так много людей в погонах. Кричала она не очень громко, в полку её никто не услышал, а то бы непременно помогли.

Всё-таки начпо отмазали, хоть из части и убрали, отправили на повышение в Дальво, как близкую родню ЧВС. Эти детёныши ЧВС, «райских групп», были абсолютными хамами. Видимо орденоносные ветераны, давая им протекцию в большие командиры, учили их массовому истреблению пролетариата, считая его, если не за муравьёв, то за мух, которых на российском навозе всегда полно. Периодически эти наказы проскальзывали в разговорах: «При осуществлении военной задачи должны быть жертвы, тогда это будет героизм. Жертвуют обычно менее ценными. Чем больше их принесено в жертву, тем выше героизм и заслуга командиров. Жертвы свидетельствуют об ответственности командиров, об их нелёгком выборе в принимаемых решениях. Главное, решить задачу за счёт менее ценных, а дальше победителей не судят, а сволочей ещё пришлют. Для внешнего зрителя героизм командира остаётся в чистом виде, как и «красный орден» на груди, а над внутренним зрителем смыкается земля, над которой гордо будет стоять памятник со звездой и даже светить вечный огонь. Конечно, холуёв надо попридержать от погибели, чтобы было кому славить подвиги командования».

К советской власти полк утратил всякое доверие. Протекционизм разросся до невиданных размеров, вплоть до придумывания новых, ничем не обоснованных должностей для своих людей. На головах профессионалов сидела масса дармоедов. Это плохо. Профессионалы к власти не рвутся, дармоеды всегда. При таком раскладе, когда отмазывают явных вредителей и негодяев, авторитет теряют все. Даже приличные люди становятся падлами, а быдло идёт в разнос. Лучше бы начпо расстреляли на заднем дворе части и укрепили дисциплину.

Шёл 1988, високосный год.

Большинство офицеров понимали, что нового 1917 года не будет. Страну предали всё те же, сильно разжиревшие чиновники, что и в 17 году. Но в конце XX века, большей части офицеров в той стране, которую разрушали, защищать было абсолютно нечего, разве что нищету своих родителей. И в том, что нет выступлений, кровавых и беспощадных погромов, нет абсолютно никакой заслуги ни генералитета, ни других партийных и хозяйственных кадров.

Перестройка набирала ход. Часто стали отключать свет. Для Сергея отключение света стало большой проблемой, ибо как только в его голове появлялись мысли, гас свет, как только мысли голову покидали, свет включали. В полку уже начался полный бардак. Караулы не менялись сутками. О заступлении на дежурство можно было узнать меньше, чем за час, поэтому начальник штаба лично бегал по части и «ловил» офицеров, не успевших «спрятаться».

Тут произошла новая напасть. XIX партийная конференция. На этой конференции присутствовали начальники политотделов дивизий и выше. Набравшись на ней ума, они ехали в войска. Кто, как обычно, воровать, кто с «новым мышлением». Пока они пересказывали «старые песни на новый лад», их водители опустошали продовольственные и вещевые склады. Всё выглядело весьма и весьма гнусно. Коммунисты паразитировали на «теле» рабочих и крестьян, а само это «тело» только и смотрело, чтобы ещё стырить у государства. Вроде бы все крутились, суетились, доставали, продавали, а на выходе всегда оставался «нуль».

Вновь приходящие молодые офицеры смотрели на своих командиров не как на товарищей, которые будут вникать в их нужды, подсказывать и учить, а как на врагов, которые и без того их гнусную жизнь сделают ещё более гнусной. Это означало, что и в военных училищах «процесс пошёл».

Полки магазинов пустели на глазах. Сергей постоянно думал, как бы обмануть свой организм и хоть что-то брать на продовольственном складе. Он уговаривал себя: «Пайки бывают партийные и беспартийные, и желательно, чтобы калорийность первых была ровна калорийности вторых. Ты беспартийный, следовательно, воровство от нужды – это не воровство, а нужда, так как взять больше негде». Не помогало. Украл – заболел. Ему, в принципе, всего хватало, но он уже был женат.

Год был более, чем високосный. В Армении произошло землетрясение. В СССР был объявлен всенародный траур. Уже сильно расслабленный политотдел с трудом отыскал красные флаги, а к ним и чёрные траурные ленты. Политработники опять начали мельтешить по полку, изображая деятельность. Почти одновременно произошли два взрыв с многочисленными жертвами в Арзамасе и Свердловске. В Черновцах стали лысеть дети и т. д.

В полку не унывал только доктор. Он окончил Военную медицинскую академию, и по всему выходило, что это было единственное военное учреждение, где курсанты не столько думали о женщинах, сколько учились с ними обращаться. Доктор был старым капитаном. Но он по-прежнему настолько увлекался процессом изучения женщин, что выявлял венерические болезни в городке опытным путём. Сам находил, сам себя и лечил. Доктор был безобиден, всеми любим и, главное, холост: гулёна, пьяница и бабник. Он был далёк от всех политических вихрей. Командир – астматик его озадачивал поиском таблеток. Каждому своё. Кому женщины, а кому таблетки.

Новый 1989 год ничего хорошего тоже не сулил. Началось массовое сокращение армии, военных училищ, вузов. В стране оставались в целости, как все шутили – обком, райком и исполком. Но и там чуяли, что ненадолго. Командиры полка стали меняться каждые полгода. Вновь пришедший «вождь» получал квартиру, выбивал себе машину, строил дачу с гаражом и уходил. Если не успевал, то это были его проблемы. В этом были и плюсы. В полку затеяли стройку. И строить начали не больше не меньше как новый командный пункт. Это уже было не просто воровство, это был грабёж, но ещё не разбойный. Плюс был в том, что офицеры хоть и знали, что из стройматериалов, отпущенных на КП, всё верхнее начальство строит себе гаражи и дачи, но и солдаты были заняты. Для них с утра до вечера звучала «лагерная команда: «Арбайтэн», и они «шуршали». Дисциплина кое-как поддерживалась. Конечно, не без эксцессов. Когда грабят командиры, остальным усидеть трудно. Поэтому солдаты были самыми главными посредниками между офицерами, прапорщиками и местным населением. Все были заняты тем, как бы что-нибудь украсть и кому-нибудь продать.

Сергей воспользовался суматохой и построил в полку летнюю столовую из «ничего». Начальник политотдела долго «промывал» ему мозги, так как видел и брус, и швеллер, и шифер и ещё много чего, но не мог понять, откуда, хотя и подозревал, что это у него «украли». Командир оказался умнее. Он вызвал начфина. Они всё это быстро оприходовали, начфин побегал по магазинам за «липовыми» отчётными квитанциями. Командир вскоре купил себе «Жигули», у начфина машина уже была. Сергей в этой истории был наблюдателем. Он просто поддерживал воинскую дисциплину среди своего личного состава, а заодно и прививал им навыки обустройства в полевых условиях.

Из магазинов исчезло всё, даже хлеб.

Из штаба армии в полк прислали машину и забрали из полка на «общий» тыл несколько тонн овощей. Забрали даром. Сергей негодовал: «Если с каждого полка даром тонну картошки, то этих, вышестоящих жуликов, наш Миша Горбачёв, пламенный борец с номенклатурой, никогда не сократит». В Чернобыль увозили последние продукты со складов НЗ.

Направленность всех вышестоящих штабов и местных командиров на стяжательство разложила армию полностью.

На заборах стали появляться листовки с обращениями к гражданам Украины: «Власть тормозит перестройку, даешь украинский народ вместо советского». Листовки были не обезличены, а подписаны народными депутатами. Одни газеты, видимо, правого крыла КПСС ругали двух юристов: Гдляна и Иванова, другие наоборот их хвалили. Всё смешалось.

Наступил 1990 год. В Азербайджане началась гражданская война. Гласность слегка «придушили» и стали формировать команды для отправки в Азербайджан.

Чтобы взбодрить парторганы, им повысили заработную плату сразу в два раза. На фоне всеобщего дефицита всех товаров народного потребления и исключительно «блатного» распределения дать главным ворам и делителям ещё и денег было верхом глупости ЦК КПСС. Сразу же ожили все националистические организации на Украине, особенно РУХ. Призывы были простыми и поддерживаемыми всеми национальностями: «Бороться против партийного аппарата». К этому же призывали и народные депутаты. Народ это повышение зарплаты обозлило чрезвычайно. Никто не мог понять, почему Горбачёв, борясь с коррупцией, постоянно увеличивает её носителям льготы.

Поговаривали, что это страх. Просто, будучи мальцом, маленький Миша оказался на оккупированной немцами территории. Ему доверяли ощипывать гусей, а для скорости давали подзатыльников и пинков. Он стал услужлив и боязлив. А кто бы не стал? Тем более, что обе родственные партии КПСС и НСДАП, руководившие государственными машинами «коммунизма» и «фашизма», давали пинки и подзатыльники совершенно идентично. Вопрос, зачем, зная всё это из своего босоного детства, лезть во власть?

Народ начинал злится и на армию. От людей в погонах ждали действий, направленных на наведение порядка. Власть во избежании этих действий начала замену офицеров: азербайджанцев из Азербайджана переводили на Украину, а с Украины украинцев в Азербайджан, и так во всех республиках. Командующий округом генерал Громов издал приказ, разрешающий носить в служебное время гражданскую одежду вне воинских частей и призывающий командование развозить офицеров в крупных городах домой на автобусах, дабы не провоцировать население. Военную форму становилось носить опасно. В общем-то, офицеры форму снимали без сожаления. Здесь наметилось коренное отличие «белой» армии от «красной» в период краха.

На Украине больше всех были напуганы евреи. Их томило ожидание и вопрос, когда же Михаил Сергеевич откроет границы и даст право на свободный выезд из СССР, о чём давно ходили слухи. Они хотели успеть до «погромов». РУХ вывешивал плакаты с перечислением окладов партийного аппарата и призывами к народу не поддаваться на провокации, которые этот аппарат готовит.

Начался XVIII съезд ЦК КПСС. Речи всё те же. Ура КПСС! Ура обновлению рядов! Но рядом шахтёрские забастовки. За шесть лет перестройки страна дошла до политических забастовок. Шахтёры, следуя примеру Аннушки Карениной, дружно легли на рельсы. Появились новые партии. Даже в маленьких украинских городках стали проходить митинги, проводимые РУХом и недавно созданной республиканской партией. Призывы были более чем скромны: переизбрать депутатов в местные советы, сделать жизнь местной партхозноменклатуры прозрачной и одинаковой со всем остальным народом. Для сбора народа на митинги сначала выпускали хор. Поют украинцы прекрасно. Конечно, народ собирается послушать украинские песни. По мере сбора толпы на сцену выходит оратор и начинает втюхивать «светлые» мысли.

Сергей писал в своём дневнике: «А Россия, по-моему, начинает хулиганить. Там ребятишки посмышлёней. По всем телеканалам поёт Маша Распутина. Хороша, бестия. Бодрит. В полку бардак. Грызусь с командиром. Полтора месяца назад мне присвоили звание капитана. Погоны не меняю, жду, когда их мне вручит лично командир и перед всем строем. А то эти «верхи» заболтали уже и армию, и все её традиции, оставив одну – мздоимство. Ничего, дождусь. Состояние странное. Спасибо, Михаил Сергеевич, ибо нет тыла – нет проблем. Нет проблем – легче служба. Украли всё, новое взять негде. В округе списали и увезли из части куда – то даже чугунные котлы для варки пищи в полевых условиях. Наверное, на чью-нибудь дачу варить корм для свиней.

Все начальники служб в основном ведут нудные и длинные разговоры. У них тоже всё украли. У начвеща унесли последний биллиардный стол, у инженера – последние лопаты, у начхима – все ОЗК, у начальника службы вооружений не осталось ни капли зелёной краски, у начфиза забрали штангу и т. д. Начальник инженерной службы, Саша Абраменков обратил внимание на две вещи: во-первых, дети перестали играть в детские игры. Они даже не знают такие игры, как прятки, догонялки, битки, лапта, фантики и прочее. Во-вторых, львиная доля мирового культурного наследия и человеческой цивилизации, известной нам, принадлежит русским и немцам, где-то рядом бродят англичане. С другой стороны, и немцы, и русские в ХХ веке варварски уничтожали свою культуру. Но мы этим занялись в ХХ веке во второй раз.

Потом пошли в баню, парились и пили коньяк. Евреи как обычно «подкалывали» хохлов. В этот раз победили евреи.

Миша Глейзер начал издалека задирать Колоднейчука:

– Уже помылся?

– Помылся, – расслабленно отвечает Колоднейчук.

– А всё тело помыл – то? – продолжил расспросы Миша.

– Всё, – не замечая подвоха отвечает Колоднейчук.

– А я никогда всё тело не мою, на другую баню оставляю, – заканчивает расспросы Миша.

Все хохочут. Конечно, эти ребята друг друга стоят. Лучше всех это известно памятнику Котовскому. Евреи у него шашку отпиливают, хохлы приваривают на место, и так из года в год.

Главным и самым нужным атрибутом армейской жизни для Сергея стала фуражка. Он их завёл две. Одна постоянно висела в кабинете и означала, что он где-то в штабе, в другой он ходил в город, в баню, в кино. Словом, служил. Вторую фуражку он тоже не любил носить на голове. Однажды его остановил и пристал с расспросами замкомандира полка п/п-к Бокарев, которого Сергей считал большим умницей и с которым устраивал стихотворные баталии.

– Серёжа, ты почему носишь фуражку под мышкой?

– На мозги давит, думать не даёт, – ответил Сергей.

– Никому не говори, что ты умный, – сделал заключение Бокарев.

Соседний полк, видимо, в целях взбодрить офицеров решил провести учение. Засидевшиеся без дела танкисты устроили на танках гонки по колхозным полям. Прокатились они и по подсобному хозяйству Сергея. Этому факту он был чрезвычайно рад. Дело было весной, семена ещё «оклемаются» и взойдут. А пока появился хороший рычаг для возмещения убытков. Так Сергей познакомился с комбатом танкового батальона. Он стал постоянным «банным» спутником Сергея. Они оба радовались возможности смыться из части для решения важных, судебных дел. Комбат был боевой. Он воевал сначала во Вьетнаме, потом в Палестине, был очень невысокого мнения и об американцах, и о палестинцах, и о евреях. Американцы его достали тем, что начиная нести потери в живой силе они переставали воевать. Им было не жалко технику, но солдат они берегли. Это резко контрастировало с нашей концепцией войны. Было обидно. О евреях у него тоже было весьма резкое суждение. Он был уверен, что именно советские евреи вооружали армию Израиля, что именно они втихаря собирали деньги и отправляли их на закупку вооружений… Евреи ломили напролом, но грамотно. За шесть дней укатали всех арабов. К арабам комбат относился с нисхождением, ибо не был уверен в том, что они хоть когда-то воевали. А если нет опыта войн, то чего от них ждать.

Сергею было чрезвычайно интересно с ним общаться. Про поле, потравленное танками, они вообще забыли. Сергея не интересовала война, его интересовал быт банановых стран. Михаил с большим юмором, сидя на самом верху парной, рассказывал, что во Вьетнаме самым большим удовольствием было опустить свои яйца в таз с холодной водой. А в Палестине он где-то подхватил лихорадку и теперь его постоянно трясёт. Но самое скверное в том, что он согревается только в бане. А на улице, даже в 30 градусную жару, ему было холодно в кителе. Так они дружили. Процесс шёл, бюрократия работала, а бюрократия в СССР все вопросы рассматривает долго. В этом её качестве Сергей и комбат ощутили несомненную пользу. Так прошло лето.

Сергей писал в дневнике: «Завтра приезжает жена. Надо сдать бутылки и купить цветов. Где-то я просмотрел свою любовь. А всё Андрюша Рец: «Офицер должен жениться или на враче, или на учительнице, но лучше на враче, это всё равно, что приобрести и машину «Волгу», и взять десять тысяч приданого». Уговорил, зараза. А тут такая инфляция. Но уже никому ничего не вернёшь.

С этого места Серёжа сильно обижался на всех евреев. Других причин не любить евреев у него не было. Совет-то вроде правильный был, но требовал разъяснения. Не на враче, а на медсестре, а если на учительнице, то начальных классов. Чтобы жена не задирала планку на высоту, которую муж не сможет перепрыгнуть. Чтобы никакой другой мечты, кроме как стать генеральшей, у неё не было. Одним словом, совет не помог, Серёжа обиделся на Андрюшу, а много лет спустя вместе с обидой на него разобиделся и на всех евреев. С женой развёлся.

А в дневнике он писал: «Опять поменялся командир полка. Это хорошо не кончится. Совсем не обязательно оканчивать военную академию, чтобы видеть ужасающие последствия такого кадрового бардака. Хочешь разрушить армию, создай неопределённость положения среди её офицеров, лиши их перспективы. Присылай им новых командиров. Новый полководец, изобразил из себя демократа. К нам попал чуть ли не прямо из Военной академии стран Варшавского договора. Оказывается, для своих и такие есть. А мы и не знали.

Этот демократ, видимо, на тамошний манер, зря что ли учили, всех построил и стал задавать дурные вопросы: «На что жалуетесь?». Я, конечно, пожаловался на то, что в нашем гвардейском полку уже второй месяц командир, а теперь это он, не может вручить мне погоны капитана. В обед вручили. Пошли обмывать погоны, звание обмыли уже давно. Завтра будем шлифовать то, что обмыли давно и обмываем сегодня.

А что ещё остаётся? Отсутствие службы, как и её чрезмерное присутствие ведёт к снижению боеготовности, но её отсутствие – особенно. Ничем не занятые офицеры начинают либо пить, либо ныть. Говорят, что гениальные полководцы это прекрасно понимали. И занимали своих офицеров либо балами с дамами, если воевать было не с кем. Это позволяло держать и форму, и лоск не «засаленных» погон. Либо занимали офицеров службой, если было с кем воевать. Тогда офицеры были чуть пьяны, до синевы выбриты и бесконечно преданы Родине.

А сегодня, лишенные всего, мы предались пьянству и анализу. Это опасно, особенно второе. Офицеры, склонные к анализу, особенно на стыке времён становятся разведчиками либо прошлого, либо будущего. Но в любом случае они становятся бесчувственными циниками.

Молодым офицерам перестали давать жильё. Часто меняющиеся командиры хотят получать многокомнатные квартиры непременно в центре города. Городская власть идёт на это, но даёт одну квартиру вместо 5-6. А «полководцам» всё равно. Имперский бордель катится к чёрту. Грабь, пока можно. А им можно.

Но эти сволочи стали вбивать клин между молодыми и старыми. Молодых офицеров подселяют в коммуналки к пенсионерам. Мол, старики помрут скоро, всё будет ваше. Вот сволочи. Стравливают всех, как на петушиных боях.

Жёны «скрипят» и ругаются у всех. Их лишили товаров народного потребления. Образовался ничем не заполненный вакуум. Этот вакуум вместо того, чтобы всосать офицеров в домашнее хозяйство, наоборот, вытолкнул их. Странное дело, службы не стало почти никакой, но большинство офицеров проводят в части и субботы, и воскресенья. Армия разрушается с огромной быстротой. К счастью, на тыле это не сказывается никак. Жрать офицеры и солдаты, внезапно став тунеядцами, по-прежнему хотят. Но остальные подразделения деградируют очень быстро. Их лишили рутинных обязанностей, нудных, каждодневных, но цементирующих армию. Не стало даже утренних построений всего полка. Народ бродит абсолютно ничем не занятый. Все бы давно разбежались, но деньги ещё платят.

Закрутил роман с актрисами. В город приехал русский театр из Эстонии «У виадука» на гастроли. Пошёл. Посмотрел. Спектакль «Ромул Великий». Сцена застолья. Перед «Ромулом Великим» чашка с муляжами куриных яиц и всё. Зал прямо так и чувствовал голод артиста, играющего римского цезаря Ромула. Видимо, у Рима тоже остались застарелые проблемы. Да и где им, этим артистам, взять продукты, если их теперь выдают по «купонам». Актрисы какие-то тощие. Пытаются показывать стриптиз, но после украинских то женщин с их стратегическим запасом сала и на теле, и в погребах… Стало жалко, особенно самую молодую. Она весь спектакль показывала своё тощие тело, раскрывая полы туники. Запомнился синяк на ноге, сильно выше колена. Но какие глаза… Решил подкормить и ещё раз посмотреть на синяк, но вблизи.