Данэя. Жертвы прогресса II

– Ещё бы: после такого!

– Они счастливые люди, – повторила Лейли. – Пожалуй, самые счастливые на Земле.

– Ещё бы! Суметь столько совершить: полет в Дальний космос, освоение Земли-2, выход на Контакт.

– Нет: больше всего потому, что у них есть дети. Их дети. Потому, что они сами их родили и вырастили. Потому, что живут вместе с ними.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что видела. И потому, что они сами рассказали мне обо всем. О том, как это дало им возможность даже там чувствовать себя счастливыми.

– Значит: счастливые, счастливые, счастливые! Ты это без конца повторяешь.

– Могу повторить ещё. Вместо обычной нашей разобщенности – теплота отношений, какой я ещё не видела. То, чего нам всем не хватает.

– Ты можешь ручаться за всех?

– За подавляющее большинство, во всяком случае.

– Но все космонавты такие: они там вынуждены непрерывно общаться – и привыкают друг к другу.

– Нет, это другое: большее.

– То, что называли любовью? Что привлекало тебя в старинных пьесах, так ведь? Но кому это сейчас нужно? Ни одна же из таких пьес, которые ты пробовала ставить, не имела успеха.

– Это печальней всего. Чувство, которое когда-то считалось самым прекрасным, позабыто.

– Но ведь это исключительное чувство мужчины и женщины друг к другу согласно идеалу прошлых веков осуществлялось в браке, то есть в совместной жизни до самой смерти – с соблюдением верности друг другу и рождением детей. Ты увидела нечто подобное? – спросила молчавшая до сих пор самая молодая из присутствовавших – Рита, актриса-аспирантка.

– Да. Именно.

– Это ты и называешь любовью: только это? Но ведь такое было лишь идеалом – не правилом. Браки заключались не только по любви, нарушение верности было повсеместным. Разве не так?

– Но разве люди не созрели для воплощения идеала, превращения его в норму?

– Мне совершенно не понятно, о чем ты грустишь. Ну: мы позабыли слово «любовь», в основе которого, всё-таки, лежит физическое влечение мужчины и женщины друг к другу – страсть, дарящая радость. Мы совершенно свободны в отношении её: сплетай пальцы и будь близким с тем, кто тебе сейчас нравится. Ты всегда имеешь возможность поступать так, не думая ни о чем кроме своего желания. Разве это не прекрасней того, что было когда-то? – Рита победоносно улыбнулась.

– Нет, – тихо ответила Лейли. – Это не дает тех душевных переживаний, какие давала любовь.

– Но кто испытывает потребность в таких переживаниях?

– Есть такие.

– Никто им не мешает сохранять длительную связь друг с другом, хоть всю жизнь. Я таких не знаю: ни одного. Да их и есть – крайне мало.

– Я, всё-таки, знаю их.

– И они тебе нравятся больше остальных?

– В их отношениях больше, гораздо, душевного тепла, чем у других – но они не имеют естественного завершения: любовь без детей не полна.

– Этот вывод – твой собственный?

– Нет. Конечно, нет. Его когда-то сделал Лал. Дан и Эя смогли убедиться в его правоте: они рассказали мне, как появились на свет и росли их дети.

– И сумели убедить тебя?

– Сумели. Ведь я видела их всех вместе.

– Лал. Значит, он. На него это похоже.

– Рем, он же был тебе почти ровесником?

– Да. И его выступления я помню хорошо. Лалу слишком многое не нравилось в современной жизни: считал, что немало из существовавшего у людей былых эпох совершенно незаслуженно забыто. Что ж, тогда всё гораздо понятней.

– Что тут может быть понятным? – запальчиво вновь вступила Рита. – Современная женщина, сама рожающая детей вместо того, чтобы целиком отдаваться работе; теряющая время на то, что может сделать неполноценная! Совершенно не оправданный анахронизм. Да! По-моему, это нельзя ни понять, ни оправдать.

Лейли почему-то не хотелось спорить. Она встала и ушла.

…Спектакль вечером прошел с обычным успехом, хотя играла хуже, чем в предыдущем. Но публика этого не замечала: выручило её профессиональное мастерство.

А после спектакля мучительно не хотелось возвращаться домой: панически боялась второй бессонной ночи, того, что мрачные мысли совершенно загрызут её. К счастью, усталость свалила её – в тяжелый сон.

В том же спектакле была занята и Рита.

Домой она отправилась не одна – со своим новым знакомым, молодым докторантом-генетиком. Познакомилась с ним на пиру в прошлый четверг, – их пальцы сплелись тогда. Они и сейчас желали друг друга и сразу же поехали к ней.

Он был умел и очень пылок; ласкам его не было конца, и они снова и снова возбуждали её.

– У тебя тело богини, – говорил он, неотрывно глядя на нее потемневшими от страсти глазами, и пальцы его непрерывно блуждали, касаясь плеч, груди, живота, бедер. Они без удержу отдавались друг другу.

«До чего хорошо! О-о-о! До чего же хорошо!» думала она. «Эта Лейли – она статуя, не женщина. Просто статуя, хоть и прекрасная: красивей всех других, настоящих, женщин. Таких, как я. Что она понимает? Она же не способна на настоящую страсть: может только изображать её на сцене».

– Послушай, мой желанный, а хотел бы ты быть со мной всю жизнь? – вдруг спросила она его.

– Боюсь, что да! – не задумываясь ответил он.

Она засмеялась:

– Ты не понял: я не имела в виду только заниматься этим. Спросила о другом: хотел бы ты всю жизнь быть близким только со мной и не знать других женщин?

– Зачем? – удивился он.

– Вот именно: зачем?

– Прости: не понимаю.

– Так: продолжение одного сегодняшнего разговора – кстати, довольно любопытного. Рассказать?

– Потом!

– Успе-ешь! Послушай, всё-таки. Разговор – о любви.

– О чем?

– Это то, во что когда-то облекли романтики прекрасную, язычески радостную потребность физического слияния мужчины и женщины. Её, любви, непременными атрибутами были верность, то есть недопустимость физического общения с другими, и ещё многое, туманно-возвышенное. И всё это, судя по литературе тех времен, в основном оставалось идеалом и, в действительности, было редкостью.

– Ну, бывает и сейчас. Кое-кому почему-то нравится жить вместе и довольствоваться почти исключительно друг другом.

– Ты с такими сталкивался?

– Ни разу. Да и какое нам с тобой дело до них? Разве нам будет хуже, если мы будем близки ещё с кем-то?

– Конечно! Но послушай ещё. Интересная подробность: любовь должна завершаться образованием семьи и рождением детей. Вот!

– Бред какой-то! И кому теперь это нужно?

– Самой красивой женщине Земли – Лейли.

– Как стремление великой актрисы к необычным душевным переживаниям?

– Если бы! Как следствие воочию виденного примера.

– Какого?

– Такого: Дана с Эей и их детками! Ей разрешили вчера посетить их.

– Она лично знакома с ними?

– Ещё бы! Лейли ведь много снималась в фильмах Лала, была его другом. Кстати, именно Лал и вдохновил их на этот подвиг – рождение детей: они сами сказали Лейли.

– Вот это – уже интересно. Ну и…?

– Всё. Больше ничего не знаю. Тебе этого мало?

– Пожалуй, предостаточно. Гм, симптом мало приятный.

– Это так серьезно?

– Может быть, – он сел на постели. – Было уже кое-что ещё. Среди педагогов, в основном тех, кто имеет дело с детьми раннего возраста, были женщины, выражавшие желание родить ребенка. К счастью, кроме одного случая дело дальше слов не пошло: они знали, что мы к ним тогда потребуем применения бойкота, и при судебном разбирательстве им нечего надеться на поддержку достаточного большинства человечества.

– И всё же: один случай был?

– Только попытка. Одна из тех, кто активно выступал против отбраковки.

– Что она попыталась сделать?

– Забеременела. Но её заставили беременность прервать. Тоже перспективой бойкота. К тому же, она знала, что ребенка у нее заберут, и он сразу будет считаться неполноценным – как рожденный без соблюдения правил воспроизводства.

– Есть прямая связь между её попыткой и прежним движением против отбраковки?

– Точно не скажу. Но если так, то это слишком серьезно. Кстати, она тоже была близка с Лалом. Как единомышленница.

– Когда Лейли ушла, Рем сказал, что Лал выступал чуть ли не против всего. Даже против использования неполноценных вообще.

– Ему не очень-то дали это делать.

– Но Дан? Чего хочет он?

– Это мы пока не знаем. То, что ты сказала мне, со слов Лейли, – что дети их появились под влиянием Лала, заставляет подозревать, что Дан хочет того же, что и Лал. Слишком близкими друзьями были они. Приятного мало. В нашем кругу, генетиков, к Лалу всегда относились без особой симпатии; пожалуй, я слишком мягко выразился. – Он задумался. – Дан уже нарушил установленные законы воспроизводства. Нас это сразу насторожило, когда мы увидели его детей.

– Но ведь без того самого, против чего был Лал, Дан не жил бы сейчас, вторую жизнь.

– Конечно! Его тело – тело донора.

– И, кстати, гены, переданные детям, тоже принадлежат не ему, а неполноценному. Его дети – автоматически – потомственные неполноценные: неполноценные с рождения без всякой отбраковки.

– Ты напрасно стала актрисой. Говоришь прямо как член Совета воспроизводства.

– Слушай, но они – эти их дети – полноценные по своему развитию?

– По-видимому.

– Так что же, всё-таки, ждет их?

– Не знаю. Дан, наверняка, не даст признать их неполноценными.

– Ещё бы! Особенно после всего, что рассказала Лейли.

– Дан ведь не та женщина – ему-то обеспечена поддержка почти всего человечества.

– Детки под надежной защитой авторитета своего отца.

– Да! Отец. Патриарх. Глава рода. Род Дана, колено Даново. Совсем по Библии.

– Ты даже Библию знаешь?

– Слегка.

– М-да! Не нравится мне это, очень.

– Заметно.

– Что, если, глядя на них, осмелеют, решатся на рождение детей те женщины, педагоги? Если это станет повальным явлением? Вообще, превратится в норму? Меня такая перспектива не устраивает. Я современная женщина: мое дело – сцена театра; детей пусть рожают неполноценные. И наслаждаться с мужчиной желаю, не думая ни о чем другом. – Она заметила, что он её почти не слушает.

– Рождение детей Дана и Эи стоит в прямой связи с влиянием на них Лала. Ценное сведение. Надо немедленно сообщить профессору Йоргу.

– Сейчас? Ведь ночь!

– А, да!

Она видела, что ему уже не до неё. И не стала его удерживать у себя.

Он еле дождался утра. Но пока не кончилось время завтрака, вызвать профессора Йорга не посмел.

… – Доброе утро, учитель!

– Отличное утро, Милан!

– Не совсем.

– Что-нибудь случилось?

– Да. Мне удалось узнать нечто важное: говорить?

– Лучше приезжай ко мне в лабораторию. Жду.

Когда Милан вошел, профессор глядел на включенный экран и не сразу оторвался от него.

– Ну, что ты хотел мне сообщить? – наконец спросил он Милана. И Милан рассказал то, что узнал ночью от Риты.

– Так! – профессор сжал кулак, стукнул им по пюпитру пульта. – Так! Значит, действительно – Лал. Мы так сразу и подумали.

– Что же будет?

– Боюсь, что ничего хорошего.

– Что же тогда намерен предпринять Совет воспроизводства?

– Смешно думать, что мы сможем сразу сейчас как-то исправить создавшееся положение. Именно теперь Дан в состоянии раздавить нас: на этот счет у нас не может быть никаких иллюзий.

– Значит, оставить всё, как есть? Ведь он нарушил установленный закон, обеспечивающий столько времени оптимальное воспроизводство людей. Закон обязателен для всех!

– А если он тогда поставит под вопрос правомерность этого закона?

– Что же: остается только молчать?

– Посмотрим. У меня ведь тоже новость. Кое-что в нашу пользу. Вот, смотри! – На настенном экране появилось схематическое изображение цепочки ДНК, длинной, сложной, со многими тысячами знаков. – Самый свежий результат. Вчерашний. Сейчас увидишь.

– Чья ДНК?

– Младшего сына Дана. Врачи, которым поручили выяснить причину его смерти, попросили меня выяснить, не связана ли она с какими-нибудь генетическими нарушениями. Повозился я немало.

– Неужели причина генетического характера?

– Ну, да. И совершенно, казалось бы, ничтожное нарушение: я еле нащупал его. Вот здесь. С первого взгляда, ничего похожего на нарушение. Но у меня был отдаленно похожий на этот случай, а то… Итак: израсходовал целиком свой месячный ресурс машинного времени суперкомпьютера.

Дальнейший разговор, довольно длинный, вряд ли был бы понятен специалисту не их профиля.

… – Это и явилось причиной его гибели?

– Да. С помощью диагноста они, конечно, не могли ничего обнаружить: случай слишком уж редкий. Само это отклонение без сочетания с рядом других факторов не могло неизбежно привести к смерти, – оно лишь давало предрасположение к нарушениям функций организма.

– Эти факторы появились как результат его пребывания в анабиозе?

– Да: в данном случае я могу утверждать это совершенно уверенно, хотя с анабиозом до сих пор слишком много неясного. Но достаточно такого вот мелкого отклонения в генах, чтобы человек не вышел из него.

– Значит, не используй они анабиоз, ребенок остался бы живым?

– В их случае – конечно, нет. Они остались без энергии – при медленном разгоне погибли бы все от удушья и голода, а форсированный разгон в обычном состоянии он бы не перенес.

– Но если бы полет проходил нормально – с ним ничего бы не произошло? Замеченное тобой отклонение не грозило ему больше ничем?

– Грозило, да ещё как! У него были все шансы начать отставать в умственном развитии. Семьдесят процентов вероятности. Но только до пяти лет, только: после пяти, если бы всё обошлось, оно уже ни на чем не могло бы отразиться.

– Всё же: имеет оно наследственный характер?

– Да! Это не мутация.

– Передано – Даном?

– Пока – да. Я сравнивал их гены, когда ты вошел. Вот, смотри оба. Видишь? Хотя у Дана отклонение несколько слабей.

– А Эя?

– Не успел: не знаю.

– Важно, что со стороны Дана. А что у старших детей?

– Тоже – ещё не смотрел. Но это неважно: у них давно прошел критический возраст. В любом случае это факт против тех, кто захочет воспользоваться примером друга Лала. Но положение тревожное – мы должны быть готовы ко всему.

– Что будем делать?

– Выжидать – только. Как начнут разворачиваться события. Ни в коем случае их не подталкивать. Единственное, что нужно делать – создавать максимальное количество сторонников отрицательного отношения к рождению детей полноценными женщинами. Кстати, ты этим уже и начал заниматься.

– Ты о Рите, учитель? Её мне убеждать не пришлось: это самая горячая сторонница закона воспроизводства. Не уступит нам.

– То, что она подтвердила: что рождение детей Эей и Даном – результат воздействия на них Лала – очень ценно. Но мы можем предположить, что Дан воспринял и другие идеи Лала.

– Ты хотел бы узнать об этом?

– Молодец, мой Милан: ты понял раньше, чем я сказал. Говорила Лейли ещё что-то, существенное для нас?

– Рита сказала, что нет.

– Не упустила ли она что-нибудь? Сейчас всё может оказаться важным.

– Давай свяжемся с ней, – Милан взялся за свой радиобраслет.

Рита попросила подождать до конца репетиции. Всего полчаса.

… – С тобой хочет говорить профессор Йорг, – сказал Милан, когда Рита появилась перед ними на настенном экране. Рита сложила руки перед грудью:

– Я слушаю тебя, сеньор.

– Хочу поблагодарить за то, что сообщил мне наш друг. Скажи, не говорила ли Лейли ещё о чем-то, что могло бы представлять для нас интерес, но что ты не передала, сочтя мало важным?

– Что именно?

– Например, о Лале.

– Только, что рождение детей – его заслуга. Упомянула, что ей рассказали, как родились и росли дети.

– М-да!

– Я поняла тебя: постараюсь узнать больше.

– И чем скорей, тем лучше.

– Ну, ясно! Попытаюсь поговорить с Лейли сегодня же.

– Желаю удачи! Я не сомневаюсь в твоих способностях.