Ангельский мрак в сердце Дьявола
- -
- 100%
- +
— Если она развалится под тобой на части, новую покупать не собираюсь — это сделаешь ты.
Парень снова смеётся, и его смех вызывает у меня давящую боль в груди, напоминая о чувствах, давно забытых. О чувствах из прошлого, когда эмоции были естественной частью жизни.
Сажусь в своё кресло, подготавливая инструменты, и вновь задаю вопрос, на который ранее не получил ответа:
— Что мы будем набивать?
Вся тёплая атмосфера от его смеха растворяется в ту же секунду, и комнату окутывает тьма. Словно чувствуется её сгусток вокруг нас.
— Череп, — тихо и опасно произносит он, наконец отвечая.
Смотрю на его спину, покрытую кровью от ран на плечах и боках. Кто-то с жестокостью наносил удары в эти места и, судя по идеально ровным линиям ран, делал это намеренно. Снова и снова, чтобы причинить максимальную боль.
— На всю спину?
У него целы и без ран только эти места — от лопаток до ягодиц.
— Да, — коротко отвечает, напрягаясь всем телом.
— Почему именно череп?
Его руки с силой впиваются в кушетку, заставляя ту задрожать.
— Почему я должен отвечать на этот чёртов вопрос?
Ещё одна дрожь проходит по кушетке от силы его злости, которую вызвал мой вопрос.
— Потому что не начну работу, пока ты не скажешь мне значение татуировки.
Это моё условие работы, которое никогда не изменится. Татуировки не бью без определённого смысла — для смеха, по пьяне, просто посвящённые бывшей девушке или парню. Этой ерундой не занимаюсь. Мне нужен смысл.
Карие глаза, горящие пламенем и желанием крушить, смотрят в мои, показывая свои намерения в надежде напугать меня. Но, увы, этому здоровяку не повезло: мне просто похуй на смерть и тем более на страх.
— Я могу убить тебя, — с угрозой произносит он, сильнее сжимая кушетку.
— Вперёд, — отвечаю, пожав плечами и протянув ему машинку для нанесения татуировок. — Набьёшь тогда себе эту хрень сам на спине.
И вот снова в ответ смех, который разгоняет тучу над нами. Но это мгновение быстро заканчивается. Парень отпускает руки с кушетки, отводит взгляд, пытаясь расслабить тело, скованное напряжением.
— Разве тебе не нужен эскиз?
Если он думает, что сможет избежать ответа на мой вопрос, то его ожидает разочарование.
— У меня есть один эскиз черепа, и тебе всё равно понадобится не один сеанс, чтобы набить эту татуировку на всю спину. Сегодня сделаем только верхнюю часть.
Кивает в ответ, погружая нас в тишину, и остаётся ждать.
— Череп… — со вздохом произносит, опять замолкая, но через пару секунд продолжает: — Хочу, чтобы его видел каждый мой противник и бежал в другую сторону. Хочу, чтобы они видели послание смерти, которое несёт моё тело. Хочу, чтобы у них был шанс избежать этой участи, этой боли, которую не хочу причинять им, — он снова замолкает на долгую секунду, тяжело дышит. — Поэтому череп.
Что-то сжимается в моей груди впервые за долгие годы. За десять минут нашего знакомства этому парню удалось пошатнуть мою холодную сторону — то, что не удавалось никому с того дня, как началась моя игра на выживание.
Встаю с кресла, игнорируя этот факт, и направляюсь к столу, где хранятся все мои рисунки. Открыв ящик, сразу же нахожу тот, что нужен: череп на листе формата А4. Нарисован он был после очередного ночного кошмара, где было лицо человека, который по сей день остаётся моим Дьяволом.
— У меня есть такой эскиз, — протягиваю листок к его лицу, давая изучить.
Карие глаза вспыхивают, и парень отрывисто кивает.
— Идеально.
— Тогда тебе нужно подождать, пока перенесу эскиз на лист подходящего размера. Только после этого начну набивать его на верхнюю часть твоего тела.
Снова отрывистый кивок — и больше ничего, лишь тишина. Мне это нравится.
Как только приступаю к работе и стержень моего карандаша касается бумаги, полностью погружаюсь в мелодию тишины, и весь мир вокруг растворяется. Да, в тишине слышны звуки — они едва уловимы, но ощущаются. Тепло окутывает моё тело, а рука быстрыми, заученными движениями творит то, чему меня учили с детства.
Это единственная связь, которая осталась, и тепло, которое ощущается в эти моменты, подтверждает, что мама не солгала мне. Или, возможно, это всего лишь самовнушение.
Но какая разница, если она рядом в этой игре хотя бы так?
Когда очертания черепа появляются на бумаге, слышится её тихий голос — мелодия без слов, которую она всегда напевала, сидя рядом со мной, когда рисовал.
Её рука нежно скользила по моим волосам, а голос убаюкивал весь негатив вокруг нас.
«Я рядом. Я всегда буду рядом».
Но когда заканчиваю растушёвку черепа, мелодия тишины внезапно растворяется, и голос мамы затихает окончательно, оставляя меня в этом вечном холоде и нескончаемой игре. Смотрю на законченный рисунок, и в голове появляются глаза Дьявола моего прошлого — злые, красные от ярости и гнева. Безжалостные глаза, наводящие ужас и страх.
— Ты в порядке?
Медленно поднимаю голову, глядя на парня, который напряжённо наблюдает за мной.
— Теперь будем переносить эскиз на верхнюю часть спины. Предупреждаю сразу: это не самое безболезненное место.
Парень вздёргивает одну бровь, бросая на меня взгляд: «Ты серьёзно?».
Действительно, не подумал.
Всё в его теле говорит о том, что он ежедневно купается в боли.
— Боль не пугает меня.
Он отводит голову в сторону, кладя её на согнутые руки, пока завожу машинку, прекращая весь диалог. Долгое общение с людьми высасывает из меня энергию и вызывает раздражение.
— Тогда начнём.
И вот вновь: тишина, звук машинки и теплота.
Наношу очертания черепа на лопатки, сразу делая тень, и, на удивление, парень даже не шипит. Хотя знаю, что это может быть неприятно. Но, судя по ранам на его теле, этому здоровяку приходилось проходить через боль гораздо сильнее этой.
Зачем вообще принял его? Зачем помогаю справиться с этой темнотой в карих глазах?
Помогать людям перестал ещё в детстве — это была одна из просьб матери. Но это милосердие всё ещё живёт в холодном сердце, не собираясь его покидать. Оно лишь уснуло на время, чтобы в один момент сбить меня с ног, как сейчас.
«Это просто татуировка, Алекс. Просто череп. Не делай из этого больше, чем есть на самом деле. Заглуши».
Мысленно проговариваю, погружаясь в образ, который будет со мной до конца. Маска льда. Несокрушимый лёд. Вот кем меня сделала игра на выживание. Но, несмотря на эту маску, чувствуется тепло, и сознание полностью покидает эту реальность, растворяясь в моменте. Растворяясь в тишине, где есть только рисунки, молчаливая мелодия и мама.
Не знаю, сколько проходит минут, часов. Рука начинает ныть от напряжения, а глаза закрываться от усталости. Отвожу машинку от кожи, где уже положено начало, и смотрю на результат.
Верхняя часть черепа до чёрных бездонных глаз готова. Но потребуется ещё сеансов пять, чтобы завершить работу. Сейчас это выглядит не идеально, но в следующий раз татуировка будет доработана.
Поднимаясь с кресла, наклоняюсь к парню. Тот тихо сопит, а грудь медленно вздымается.
Серьёзно? Уснул во время того, как ему причиняли боль иглой?
Первый такой неадекватный клиент.
Тянусь, чтобы дёрнуть его за плечо и разбудить, но взгляд цепляется за раны, которые сильно кровоточат. В голове невольно всплывает образ девочки из прошлого с бездонными чёрными глазами.
Её худое маленькое тело, усеянное синяками и каплями крови от укусов. Её глаза, которые смотрят на меня со злостью и нежеланием сдаваться. Её руки, сжатые в кулаки. Её жизнь, которая потихоньку уходит из детского тела.
Чёрт.
Сжав губы и сильно встряхнув головой, чтобы согнать этот образ, убираю руку и хватаю чистые полотенца. Наношу на них небольшое количество спирта.
Выглядят раны плохо, но накладывать швы не нужно.
Мягким движением руки прикасаюсь, убирая кровь и грязь. Он даже не просыпается. Хотя уверен, что они должны невыносимо жечь от спирта. Через что ему пришлось пройти, чтобы добиться столь сильной бесчувственности?
Наклоняюсь вперёд к самой глубокой ране на руке, возле плеча. Сильная и крепкая ладонь смыкается на моей шее, отодвигая в сторону.
— Что, чёрт возьми, ты делаешь?
Карие глаза горят. Но не от боли. Это совсем другие эмоции.
Неожиданность. Неверие.
Эмоции, которые в прошлом всегда были в детских чёрных глазах, когда проявлялась забота.
— Спасаю своё рабочее место от твоей крови.
Парень отпускает шею, резко встаёт с кушетки, слегка шатаясь. Он больше не смотрит в мою сторону, действует машинально и быстро, чтобы, видимо, убраться подальше от эмоций, которые ему несвойственны. Как и мне. Но каждая маска однажды даёт треск.
— Мы закончили на сегодня?
Он тянется к своей футболке, натягивает её через голову, не обращая внимания на то, что я ещё даже не заклеил татуировку.
Остаётся только надеяться, что парень додумается сделать это самостоятельно, глядя на его руки, покрытые татуировками. Он должен знать этот нюанс и не испортить мою работу, иначе на следующую запись его не возьму.
К моим творениям — только с уважением.
Ещё одно правило моей работы.
— Да, в следующий раз только по записи.
Он кивает в ответ, стремительно направляясь к двери. Но резко замирает перед ней, бросая на меня взгляд через плечо. Прежние эмоции ушли из его карих глаз — осталась лишь пустота, как и в моих: только лёд.
— Спасибо. Я не останусь в долгу.
Ухмыляюсь, качая головой.
— Мне от тебя ничего не нужно.
Парень улыбается в ответ и, открывая дверь, делает шаг наружу.
— Это только мне решать.
С этими словами он уходит.
И остаюсь один. Как всегда.
Должен был привыкнуть к этому за все годы скитаний, но всё ещё делаю всё, чтобы почувствовать тепло рядом. Почувствовать, что не один в этой игре.
Закончится ли это когда-нибудь?
И в голове мелькает тихий ответ, который всегда слышу, но игнорирую:
«Игра закончится, когда настоящее станет явью».
Глава 7
Мелани, 17 лет
Daylight – David Kushner
Пытаюсь следовать за твоим светом, но с наступлением ночи,
Прошу, не оставляй меня одного
Боль пронизывает висок, когда открываю глаза от яркого солнца. Тут же зажмуриваюсь, не в силах выдержать утреннюю яркость. Сухость во рту лишь усугубляет состояние.
Вот дерьмо. Мама была права, говоря, что пьющие девушки грязные. Именно так ощущается сейчас собственное состояние — тяжёлое похмелье.
Где вообще нахожусь?
Преодолев боль в глазах, наконец осматриваюсь. Лежу на маленьком диване, укутанная в тёплое одеяло. На тумбочке рядом стоит стакан воды. Почти вскрикиваю от счастья, но вовремя останавливаюсь, заметив спящую девушку в кресле в другом конце комнаты.
Кто она?
Схватившись за голову, пытаюсь отчаянно выудить из памяти вечер, который водка щедро окутала туманом забвения.
Хотелось забыться — и воспользовалась способом Джона.
Что ж, забыться удалось.
Но память, хоть и обрывками, понемногу возвращается.
Мой ночной побег из интерната.
Покупка водки в круглосуточном магазине на последние карманные деньги.
Вонючая урна, на которую облокачиваюсь, желая, чтобы водка убила меня и оказаться рядом с родителями.
Черноволосая незнакомка, чьи слова поселили в моём сердце надежду:
«В твоей жизни обязательно появится человек, который заполнит пустоту внутри — может, и маленькую часть, но этого будет достаточно, чтобы жить».
Не запомнила весь наш диалог, но эти слова помню отчётливо.
Эта девушка из переулка выслушала всю мою пьяную тираду, привезла к себе домой и всю ночь провела рядом.
Тепло окутывает моё сердце. Эти ощущения возникают каждый раз, когда ко мне проявляют заботу. Но как только это отношение заканчивается, остаётся лишь пустота.
Сделав большой глоток воды и осушив весь стакан, чувствую, как дыхание возвращается в лёгкие.
Боже, больше никогда в жизни так пить не буду. Водка теперь определённо в чёрном списке.
Решила выпить её не только из-за нехватки денег, но и потому, что мама всегда ненавидела этот алкоголь. Сделала это ей назло, жаль только, что в этом больше нет смысла.
Мамы больше нет. Она больше не накричит на меня. Не наругает.
Сдерживая слёзы, тихо сбрасываю с себя одеяло и ощущаю, насколько вся мокрая от пота. Это вызывает волну тошноты. Нужно уйти отсюда, прежде чем поставлю себя в ещё более неловкое положение перед этой девушкой, завоняв похмельем всю её квартиру.
Аккуратно встаю, смотрю на девушку и молюсь, чтобы она не проснулась. Сделав пару шагов в сторону коридора, где дверь, замираю, когда незнакомка тяжело вздыхает, переворачиваясь на другой бок в кресле.
Как она проспала на нём всю ночь? Действительно так сильно переживала за меня?
Чувствуя, как слёзы стремительно скапливаются в глазах, ускоряю свой осторожный шаг, больше не оборачиваясь назад.
С облегчением вздыхаю, когда оказываюсь в коридоре и не слышу никаких звуков позади. Девушка не проснулась, а значит, можно спокойно уйти и забыть этот день.
Натягивая свои потрёпанные белые конверсы, обращаю внимание на стопку писем, валяющихся на полу.
Серьёзно? Кто сейчас пишет письма в нашем веке?
Выкинув эту деталь из головы, на которую никогда не получу ответа, открываю дверной замок.
Боже, хоть бы этот звук никак не дошёл до девушки.
Открыв дверь, замираю, прислушиваясь.
Тишина и только едва слышимое сопение.
А вот и самое время уйти.
Но куда мне идти?
Закрываю дверь, выбегаю в подъезд, где уже можно ускорить шаг, не заботясь о шуме.
На улице подставляю голову вверх к солнцу, желая, чтобы этот свет и теплота проникли не только на кожу, но и внутрь.
Сколько бы так ни стояла, абсолютно ничего не происходит. Тепло не проходит дальше, а внутри остаётся лишь холод, перемешанный с болью.
Опускаю голову вниз, поправляю своё грязное платье. Надо ускориться. Если мне не изменяет память, то из этого района можно выйти в центр города.
Но что дальше?
Желудок сжимается и громко скулит. Даже не помню, когда последний раз давала своему организму пищу. Последние карманные деньги потратила на водку.
Продолжая быстро идти, погружаюсь в свои мысли в поисках решения.
Где ночевать?
Можно в парках ночью, где меня не найдёт полиция, либо найти заброшенные здания. Но это опасно, и меня могут убить или изнасиловать. А есть ли у меня выбор? Нет. Если выбирать между интернатом и жизнью на улице, выберу второй вариант. Первое место убьёт меня быстрее улицы.
Так, а что мне есть? Ни за что не начну копаться в мусорках и убивать животных.
Чёрт, в семнадцать лет приходится задумываться о том, как выжить на улице.
Все вышеперечисленные варианты делают меня попросту уличным бомжом, а значит, нужно найти работу, чтобы вылезти из этой ямы. Но какая работа, когда я несовершеннолетняя, и меня, вероятно, ищут сотрудники интерната вместе с полицией? Значит, нелегальная работа. Можно начать раздавать листовки, мыть туалеты.
Может, всё-таки есть шанс спасти себя своими силами и начать жить?
Тяжело сглатываю, чувствуя боль в ногах от быстрого шага. Осматриваю улицу и замечаю, что остановилась в оживлённой части города. Смотрю на людей, на их безразличные лица, чувствуя, как пустота в груди расширяется. Людям абсолютно плевать друг на друга. Никто не замечает гуляющего в одиночку подростка с разбитыми коленками и грязной одеждой. Никто не замечает худую бабушку с трясущейся рукой у перекрёстка, которая просит помощи. Никто не замечает хромающую кошку.
Никто не замечает чужой боли и трудностей. Ты никому не нужен. Ты — это ты. Всем плевать на тебя, и только ты сам можешь позаботиться о себе.
Но это осознание никак не уменьшает желание в груди, чтобы хоть раз кто-то взял ответственность за меня. Чтобы хоть раз позволили быть маленькой девочкой, любящей жизнь и не знающей, что значит пустота внутри.
Что-то мокрое падает на мою грудь, и понимаю, что вновь плачу, и никто вокруг этого не видит.
Быстро вытираю слёзы. Не время жалеть себя.
Справлюсь сама. Выживу. Сама стану себе домом. Сама прокормлю себя.
Эти мысли немного вселяют веру внутрь, и продолжаю идти вперёд, несмотря на боль. В отличие от остальных моих серых будней, этот день наполнен долей мотивации, которая придаёт силы жить. И невозможно отрицать, что это влияние голубоглазой незнакомки. Её слова снова звучат в памяти — их не смог стереть даже алкоголь:
«Боль всегда будет рядом, как отголосок прошлого, как точка твоего роста. Не пытайся забыть, не вини себя и не жалей. Она никуда не уйдёт, если ты умрёшь. Это твоя тень, которая дала шанс вырасти. Принимай боль и просто живи».
Смогу ли принять свою боль? Смогу ли жить? Не знаю.
Мои ноги горят, мне нужно сделать перерыв. Осматриваюсь в поисках лавочки. Нужно присесть, иначе потеряю сознание от бессилия. Но взгляд цепляется не за лавочку, а за слишком знакомое и злое лицо управляющей моего интерната.
Вот дерьмо.
Меня нашли.
— Посмотри на себя, — держа меня за волосы сзади, Мередит, управляющая интерната, куда меня засадила мать, заставляет смотреть на собственное жалкое отражение в зеркале и давиться молчаливыми слезами от боли.
Дёргаю головой, не давая этой злостной женщине желаемого. Не буду насильно смотреть на себя в зеркало. Ни за что не признаю то, что обо мне всегда говорила моя мать:
«Жалкая, испорченная, порочная».
Не признаю этого вслух.
Мередит разочарованно вздыхает, толкает меня от зеркала в другую сторону, и падаю на деревянный пол. Сжимаю челюсть от всплеска ударной волны по всему телу, когда колени с громким стуком сталкиваются с полом.
— Твоя мать была права насчёт тебя, — поднимаю голову на Мередит после этих слов, готовая услышать очередную порцию дерьма от моей матери даже тогда, когда её больше нет в этом мире.
Но управляющая молчит, довольная тем, что привлекла моё внимание, что зацепила нужную струнку внутри, питаясь моими страданиями.
— Права насчёт чего? — тихо задаю вопрос, сжимая руки в кулаки.
Ничего не могу с собой сделать. Наверное, сколько бы времени ни прошло, меня всегда будет заботить мнение матери обо мне. Всегда буду стремиться к её одобрению, даже если это не будет иметь смысла.
Мередит наклоняется, приближает своё лицо со злобной ухмылкой.
— Права в том, что у тебя лицо ангела, но на самом деле ты сущий дьявол, Мелани.
Ярость и обида на мать, смешанные с болью, взрываются в груди, и подрываюсь на ноги, толкая управляющую в другую сторону, подальше от себя.
Мама рассказала этой женщине о ситуации, когда застала меня целующейся с парнем на моей кровати. Именно эти слова она мне сказала в тот день. Она обсуждала и осуждала меня с этой женщиной. Свою родную дочь.
— Это не так! — срываюсь на крик, совсем переставая контролировать эмоции.
Будто вернулась в тот день, когда мать за маленькую оплошность, которую совершила под действием своих подростковых бушующих гормонов, назвала меня отродьем Дьявола.
— Уверена? Судя по тому, что мне рассказала твоя мать о тебе, ты настоящая шлю…
Мередит не успевает договорить, потому что, ослеплённая яростью, ещё раз толкаю женщину настолько сильно, что та ударяется головой об стену позади с громким хлопком.
— Охрана!
От громкого крика Мередит даже не вздрагиваю — настолько меня захватила обида.
К чему были твои извинения в письме, мам? Если даже после смерти продолжаешь унижать моё достоинство через других людей.
Двое высоких мужчин в чёрной форме врываются в комнату, начинают быстро осматривать пространство глазами.
— Отведите её в закрытую комнату для особо, — женщина делает паузу, бросая на меня зловещий взгляд, — … тяжёлых детей.
Грустно улыбаюсь.
Всю свою жизнь старалась быть лучшей во всей школе, ложиться спать до девяти часов вечера, не гулять и не развлекаться, как другие подростки, не краситься, заплетать свои волосы в самые тугие и ужасные причёски, чтобы услышать:
«Ты тяжёлый ребёнок».
Натыкаюсь на стену, цепляясь в неё ногтями, чувствую, как это ломает их.
— Я ничего не сделала. Я защищала себя, потому что вы назвали меня шлюхой! — охранники не обращают внимания на мои слова. Подходят вплотную, и поднимаю на них взгляд, не теряя надежды, что хоть кто-то поможет мне в этом месте. — Вы слышали меня? Слышали, как она относится к детям?
Но меня прерывают — сильно хватают за обе руки, начинают вытягивать из комнаты.
— Нет, отпустите меня! Вы не имеете права!
Сопротивляюсь, упираясь пятками в пол, но меня всё равно начинают волочить по полу, будто не человек, а обычный мешок с мусором.
Мои крики звучат на весь коридор, но меня всё равно не слышат и продолжают тащить, полностью игнорируя. Слышу только смех позади. Смех Мередит, которая наслаждается моим унижением.
Когда перед глазами появляется дверь в ту самую комнату, в которой никогда больше не хотела оказаться после моей первой стычки с управляющей, начинаю плакать навзрыд, но и это никто не слышит. Не замечает.
— Пожалуйста, — тихо произношу, наплевав на ту маленькую каплю гордости, что есть внутри меня, перестав с ними бороться, но всё без толку.
Охранники открывают дверь, где впереди одна лишь темнота, и буквально бросают меня внутрь, громко хлопнув дверью напоследок.
Падаю на колени, чувствуя, как сердце словно сжали в кулак с такой силой, что дышать невозможно. Одиночество охватывает меня, словно кокон, сжимает в своих объятиях и не позволяет вдохнуть. Боль в сердце, безысходность – всё это душит меня. Но, к сожалению, не убивает.
Совсем одна. Никому не нужная. Никем не любимая.
Шатаясь, поднимаюсь с колен, пытаясь в темноте найти кровать, на которой даже одеяла не будет, чтобы согреться. Мередит отлично позаботилась о том, чтобы я пожалела о своих действиях и стала покорной марионеткой.
Но больше не хочу быть такой.
Уже была куклой для своей матери, послушной и примерной дочерью, которая всегда выбирала чужие желания, но никогда свои. И к чему это привело? К тому, что оказалась в интернате. К тому, что потеряла всё. Какой бы послушной ни была, всем плевать – никто этого не увидит. Но стоит допустить хотя бы одну ошибку, как они тут же заметят её и заставят страдать до последнего.
Именно это делает моя мать. Даже после смерти.
Наконец нащупав кровать, падаю на неё, морщась от того, насколько твёрд матрас. Сейчас всё бы отдала за ту тёплую, мягкую детскую кровать в родительском доме, где на ночь папа всегда читал сказки. Тогда хоть один человек на этом свете любил меня.
Закрыв глаза, сворачиваюсь в позу эмбриона, стараясь хоть так согреться. Дрожа всем телом, чувствую, как в глазах начинает жечь от потока слёз, от чувства безысходности и потерянности внутри.
В такие моменты, которые не заканчиваются с тех пор, как умер папа, начинаю бояться мыслей в своей голове. Потому что в них нет ничего, кроме:
«Прекрати свои страдания. Покинь этот мир. Всем будет от этого только лучше. Никто тебе не поможет, ты слишком жалкая. Ты будешь всю жизнь одна. Это конец. Тебе нужно просто это закончить, и тогда боль уйдёт. Смерть может стать спасением».
А может, это действительно мой единственный способ помочь себе. Никто не придёт спасать меня. Придётся терпеть унижения Мередит. Терпеть постоянные наказания. Жить в закрытой и отдельной комнате в одиночестве. Буду страдать от боли, а я так устала. Так сильно, что уже не выдерживаю. Но если сделаю это, то всё закончится. Всем станет легче без моего проблемного существования.