Ангельский мрак в сердце Дьявола

Глава 7

Daylight – David Kushner

Пытаюсь следовать за твоим светом, но с наступлением ночи,

Прошу, не оставляй меня одного

Мелани, 17 лет

Боль пронизывает висок, когда открываю глаза от яркого солнца. Тут же зажмуриваюсь, не в силах выдержать утреннюю яркость. Сухость во рту лишь усугубляет состояние.

Вот дерьмо. Мама была права, говоря, что пьющие девушки грязные. Именно так ощущается сейчас собственное состояние – тяжёлое похмелье.

Где вообще нахожусь?

Преодолев боль в глазах, наконец осматриваюсь. Лежу на маленьком диване, укутанная в тёплое одеяло. На тумбочке рядом стоит стакан воды. Почти вскрикиваю от счастья, но вовремя останавливаюсь, заметив спящую девушку в кресле в другом конце комнаты.

Кто она?

Схватившись за голову, пытаюсь отчаянно выудить из памяти вечер, который водка щедро окутала туманом забвения.

Хотелось забыться – и воспользовалась способом Джона.

Что ж, забыться удалось.

Но память, хоть и обрывками, понемногу возвращается.

Мой ночной побег из интерната.

Покупка водки в круглосуточном магазине на последние карманные деньги.

Вонючая урна, на которую облокачиваюсь, желая, чтобы водка убила меня и оказаться рядом с родителями.

Черноволосая незнакомка, чьи слова поселили в моём сердце надежду:

«В твоей жизни обязательно появится человек, который заполнит пустоту внутри – может, и маленькую часть, но этого будет достаточно, чтобы жить».

Не запомнила весь наш диалог, но эти слова помню отчётливо.

Эта девушка из переулка выслушала всю мою пьяную тираду, привезла к себе домой и всю ночь провела рядом.

Тепло окутывает моё сердце. Эти ощущения возникают каждый раз, когда ко мне проявляют заботу. Но как только это отношение заканчивается, остаётся лишь пустота.

Сделав большой глоток воды и осушив весь стакан, чувствую, как дыхание возвращается в лёгкие.

Боже, больше никогда в жизни так пить не буду. Водка теперь определённо в чёрном списке.

Решила выпить её не только из-за нехватки денег, но и потому, что мама всегда ненавидела этот алкоголь. Сделала это ей назло, жаль только, что в этом больше нет смысла.

Мамы больше нет. Она больше не накричит на меня. Не наругает.

Сдерживая слёзы, тихо сбрасываю с себя одеяло и ощущаю, насколько вся мокрая от пота. Это вызывает волну тошноты. Нужно уйти отсюда, прежде чем поставлю себя в ещё более неловкое положение перед этой девушкой, завоняв похмельем всю её квартиру.

Аккуратно встаю, смотрю на девушку и молюсь, чтобы она не проснулась. Сделав пару шагов в сторону коридора, где дверь, замираю, когда незнакомка тяжело вздыхает, переворачиваясь на другой бок в кресле.

Как она проспала на нём всю ночь? Действительно так сильно переживала за меня?

Чувствуя, как слёзы стремительно скапливаются в глазах, ускоряю свой осторожный шаг, больше не оборачиваясь назад.

С облегчением вздыхаю, когда оказываюсь в коридоре и не слышу никаких звуков позади. Девушка не проснулась, а значит, можно спокойно уйти и забыть этот день.

Натягивая свои потрёпанные белые конверсы, обращаю внимание на стопку писем, валяющихся на полу.

Серьёзно? Кто сейчас пишет письма в нашем веке?

Выкинув эту деталь из головы, на которую никогда не получу ответа, открываю дверной замок.

Боже, хоть бы этот звук никак не дошёл до девушки.

Открыв дверь, замираю, прислушиваясь.

Тишина и только едва слышимое сопение.

А вот и самое время уйти.

Но куда мне идти?

Закрываю дверь, выбегаю в подъезд, где уже можно ускорить шаг, не заботясь о шуме.

На улице подставляю голову вверх к солнцу, желая, чтобы этот свет и теплота проникли не только на кожу, но и внутрь.

Сколько бы так ни стояла, абсолютно ничего не происходит. Тепло не проходит дальше, а внутри остаётся лишь холод, перемешанный с болью.

Опускаю голову вниз, поправляю своё грязное платье. Надо ускориться. Если мне не изменяет память, то из этого района можно выйти в центр города.

Но что дальше?

Желудок сжимается и громко скулит. Даже не помню, когда последний раз давала своему организму пищу. Последние карманные деньги потратила на водку.

Продолжая быстро идти, погружаюсь в свои мысли в поисках решения.

Где ночевать?

Можно в парках ночью, где меня не найдёт полиция, либо найти заброшенные здания. Но это опасно, и меня могут убить или изнасиловать. А есть ли у меня выбор? Нет. Если выбирать между интернатом и жизнью на улице, выберу второй вариант. Первое место убьёт меня быстрее улицы.

Так, а что мне есть? Ни за что не начну копаться в мусорках и убивать животных.

Чёрт, в семнадцать лет приходится задумываться о том, как выжить на улице.

Все вышеперечисленные варианты делают меня попросту уличным бомжом, а значит, нужно найти работу, чтобы вылезти из этой ямы. Но какая работа, когда я несовершеннолетняя, и меня, вероятно, ищут сотрудники интерната вместе с полицией? Значит, нелегальная работа. Можно начать раздавать листовки, мыть туалеты.

Может, всё-таки есть шанс спасти себя своими силами и начать жить?

Тяжело сглатываю, чувствуя боль в ногах от быстрого шага. Осматриваю улицу и замечаю, что остановилась в оживлённой части города. Смотрю на людей, на их безразличные лица, чувствуя, как пустота в груди расширяется. Людям абсолютно плевать друг на друга. Никто не замечает гуляющего в одиночку подростка с разбитыми коленками и грязной одеждой. Никто не замечает худую бабушку с трясущейся рукой у перекрёстка, которая просит помощи. Никто не замечает хромающую кошку.

Никто не замечает чужой боли и трудностей. Ты никому не нужен. Ты – это ты. Всем плевать на тебя, и только ты сам можешь позаботиться о себе.

Но это осознание никак не уменьшает желание в груди, чтобы хоть раз кто-то взял ответственность за меня. Чтобы хоть раз позволили быть маленькой девочкой, любящей жизнь и не знающей, что значит пустота внутри.

Что-то мокрое падает на мою грудь, и понимаю, что вновь плачу, и никто вокруг этого не видит.

Быстро вытираю слёзы. Не время жалеть себя.

Справлюсь сама. Выживу. Сама стану себе домом. Сама прокормлю себя.

Эти мысли немного вселяют веру внутрь, и продолжаю идти вперёд, несмотря на боль. В отличие от остальных моих серых будней, этот день наполнен долей мотивации, которая придаёт силы жить. И невозможно отрицать, что это влияние голубоглазой незнакомки. Её слова снова звучат в памяти – их не смог стереть даже алкоголь:

«Боль всегда будет рядом, как отголосок прошлого, как точка твоего роста. Не пытайся забыть, не вини себя и не жалей. Она никуда не уйдёт, если ты умрёшь. Это твоя тень, которая дала шанс вырасти. Принимай боль и просто живи».

Смогу ли принять свою боль? Смогу ли жить? Не знаю.

Мои ноги горят, мне нужно сделать перерыв. Осматриваюсь в поисках лавочки. Нужно присесть, иначе потеряю сознание от бессилия. Но взгляд цепляется не за лавочку, а за слишком знакомое и злое лицо управляющей моего интерната.

Вот дерьмо.

Меня нашли.

– Посмотри на себя, – держа меня за волосы сзади, Мередит, управляющая интерната, куда меня засадила мать, заставляет смотреть на собственное жалкое отражение в зеркале и давиться молчаливыми слезами от боли.

Дёргаю головой, не давая этой злостной женщине желаемого. Не буду насильно смотреть на себя в зеркало. Ни за что не признаю то, что обо мне всегда говорила моя мать:

«Жалкая, испорченная, порочная».

Не признаю этого вслух.

Мередит разочарованно вздыхает, толкает меня от зеркала в другую сторону, и падаю на деревянный пол. Сжимаю челюсть от всплеска ударной волны по всему телу, когда колени с громким стуком сталкиваются с полом.

– Твоя мать была права насчёт тебя, – поднимаю голову на Мередит после этих слов, готовая услышать очередную порцию дерьма от моей матери даже тогда, когда её больше нет в этом мире.

Но управляющая молчит, довольная тем, что привлекла моё внимание, что зацепила нужную струнку внутри, питаясь моими страданиями.

– Права насчёт чего? – тихо задаю вопрос, сжимая руки в кулаки.

Ничего не могу с собой сделать. Наверное, сколько бы времени ни прошло, меня всегда будет заботить мнение матери обо мне. Всегда буду стремиться к её одобрению, даже если это не будет иметь смысла.

Мередит наклоняется, приближает своё лицо со злобной ухмылкой.

– Права в том, что у тебя лицо ангела, но на самом деле ты сущий дьявол, Мелани.

Ярость и обида на мать, смешанные с болью, взрываются в груди, и подрываюсь на ноги, толкая управляющую в другую сторону, подальше от себя.

Мама рассказала этой женщине о ситуации, когда застала меня целующейся с парнем на моей кровати. Именно эти слова она мне сказала в тот день. Она обсуждала и осуждала меня с этой женщиной. Свою родную дочь.

– Это не так! – срываюсь на крик, совсем переставая контролировать эмоции.

Будто вернулась в тот день, когда мать за маленькую оплошность, которую совершила под действием своих подростковых бушующих гормонов, назвала меня отродьем Дьявола.

– Уверена? Судя по тому, что мне рассказала твоя мать о тебе, ты настоящая шлю…

Мередит не успевает договорить, потому что, ослеплённая яростью, ещё раз толкаю женщину настолько сильно, что та ударяется головой об стену позади с громким хлопком.

– Охрана!

От громкого крика Мередит даже не вздрагиваю – настолько меня захватила обида.

К чему были твои извинения в письме, мам? Если даже после смерти продолжаешь унижать моё достоинство через других людей.

Двое высоких мужчин в чёрной форме врываются в комнату, начинают быстро осматривать пространство глазами.

– Отведите её в закрытую комнату для особо, – женщина делает паузу, бросая на меня зловещий взгляд, – … тяжёлых детей.

Грустно улыбаюсь.

Всю свою жизнь старалась быть лучшей во всей школе, ложиться спать до девяти часов вечера, не гулять и не развлекаться, как другие подростки, не краситься, заплетать свои волосы в самые тугие и ужасные причёски, чтобы услышать:

«Ты тяжёлый ребёнок».

Натыкаюсь на стену, цепляясь в неё ногтями, чувствую, как это ломает их.

– Я ничего не сделала. Я защищала себя, потому что вы назвали меня шлюхой! – охранники не обращают внимания на мои слова. Подходят вплотную, и поднимаю на них взгляд, не теряя надежды, что хоть кто-то поможет мне в этом месте. – Вы слышали меня? Слышали, как она относится к детям?

Но меня прерывают – сильно хватают за обе руки, начинают вытягивать из комнаты.

– Нет, отпустите меня! Вы не имеете права!

Сопротивляюсь, упираясь пятками в пол, но меня всё равно начинают волочить по полу, будто не человек, а обычный мешок с мусором.

Мои крики звучат на весь коридор, но меня всё равно не слышат и продолжают тащить, полностью игнорируя. Слышу только смех позади. Смех Мередит, которая наслаждается моим унижением.

Когда перед глазами появляется дверь в ту самую комнату, в которой никогда больше не хотела оказаться после моей первой стычки с управляющей, начинаю плакать навзрыд, но и это никто не слышит. Не замечает.

– Пожалуйста, – тихо произношу, наплевав на ту маленькую каплю гордости, что есть внутри меня, перестав с ними бороться, но всё без толку.

Охранники открывают дверь, где впереди одна лишь темнота, и буквально бросают меня внутрь, громко хлопнув дверью напоследок.

Падаю на колени, чувствуя, как сердце словно сжали в кулак с такой силой, что дышать невозможно. Одиночество охватывает меня, словно кокон, сжимает в своих объятиях и не позволяет вдохнуть. Боль в сердце, безысходность – всё это душит меня. Но, к сожалению, не убивает.

Совсем одна. Никому не нужная. Никем не любимая.

Шатаясь, поднимаюсь с колен, пытаясь в темноте найти кровать, на которой даже одеяла не будет, чтобы согреться. Мередит отлично позаботилась о том, чтобы я пожалела о своих действиях и стала покорной марионеткой.

Но больше не хочу быть такой.

Уже была куклой для своей матери, послушной и примерной дочерью, которая всегда выбирала чужие желания, но никогда свои. И к чему это привело? К тому, что оказалась в интернате. К тому, что потеряла всё. Какой бы послушной ни была, всем плевать – никто этого не увидит. Но стоит допустить хотя бы одну ошибку, как они тут же заметят её и заставят страдать до последнего.

Именно это делает моя мать. Даже после смерти.

Наконец нащупав кровать, падаю на неё, морщась от того, насколько твёрд матрас. Сейчас всё бы отдала за ту тёплую, мягкую детскую кровать в родительском доме, где на ночь папа всегда читал сказки. Тогда хоть один человек на этом свете любил меня.

Закрыв глаза, сворачиваюсь в позу эмбриона, стараясь хоть так согреться. Дрожа всем телом, чувствую, как в глазах начинает жечь от потока слёз, от чувства безысходности и потерянности внутри.

В такие моменты, которые не заканчиваются с тех пор, как умер папа, начинаю бояться мыслей в своей голове. Потому что в них нет ничего, кроме:

«Прекрати свои страдания. Покинь этот мир. Всем будет от этого только лучше. Никто тебе не поможет, ты слишком жалкая. Ты будешь всю жизнь одна. Это конец. Тебе нужно просто это закончить, и тогда боль уйдёт. Смерть может стать спасением».

А может, это действительно мой единственный способ помочь себе. Никто не придёт спасать меня. Придётся терпеть унижения Мередит. Терпеть постоянные наказания. Жить в закрытой и отдельной комнате в одиночестве. Буду страдать от боли, а я так устала. Так сильно, что уже не выдерживаю. Но если сделаю это, то всё закончится. Всем станет легче без моего проблемного существования.

Зачастую люди пытаются избежать смерти любой ценой. Они молятся, чтобы прожить долгую жизнь. Но не я. После каждой ссоры с мамой всегда думала о ней.

А сейчас мысли слишком громкие:

Смерть. Смерть – твой единственный выход.

Так ли это?

В голове всплывают слова незнакомки с голубыми глазами, и вспоминаю, что это – не выход.

Но это её слова, не мои, а я всё ещё думаю иначе.

Не знаю, сколько прошло времени и который сейчас час, но за окном светло, что позволяет теперь видеть и не находиться в одной глубокой темноте. Не сомкнула глаз всю ночь, прокручивая в голове последнюю мысль. Думая об этом, не чувствовала никакого страха. Только смирение и, наверное, безразличие.

Меня ведь и вправду ничего не удерживает в этом мире. Никому не сделаю больно своим уходом. Работники и дети интерната забудут обо мне через пару дней, а Мередит облегчённо выдохнет, понимая, что была права.

Права в том, что я слабая и жалкая.

Кулак сжимается вокруг простыни, застеленной на матрас, а глаза поднимаются вверх. Смотрю на люстру, и план того, как всё это закончить, зарождается в голове.

Пора перестать заботиться о том, что обо мне подумают другие.

И снова не чувствую страха внутри из-за этих мыслей. Только чёткий план действий в голове и безразличие в сердце. Когда замечаю наличие стула в дальнем углу комнаты, моя решимость ещё больше крепнет. Медленно, чувствуя слабость во всём теле, встаю на ноги с кровати. Всё вокруг кружится. Замираю и начинаю массировать виски пальцами.

Когда я ела последний раз?

Но это уже неважно.

Больше ничего не имеет значения, ведь скоро всё закончится.

Когда головокружение проходит, стягиваю простыню с кровати и, прижав её к себе, застываю в этом положении.

Было бы маме больно увидеть меня в таком положении? А папе? Или им было бы наплевать?

Этого не узнаю. Мы попадём в разные миры, и больше их не увижу. Мама больше не сможет унизить меня.

Сжимаю глаза, чувствуя, как боль нарастает в груди от осознания, что моим родителям было бы всё равно, жива я или мертва. Мать избавилась от родной дочери, сдав меня в интернат, а отец бросил и оставил с женщиной-тираном, зная, что она сломает меня своим характером.

С закрытыми глазами и дрожащими руками закручиваю простыню, оставляя пространство для шеи, настолько маленькое и тугое, чтобы не страдать слишком долго.

Открываю глаза, когда чувствую, что слёзы закончились, а в сердце снова поселилось безразличие.

Ну вот и всё.

Осталось пододвинуть стул.

Надев самодельную петлю себе на шею, иду в дальний угол комнаты, забрав стул. Ставлю его напротив люстры и, преодолевая слабость в теле, с трудом не упав, залезаю наверх. Голова ещё больше кружится, когда запрокидываю её назад, цепляя простыню на люстру.

Делаю всё быстро, не медля ни секунды, желая поскорее всё закончить. Или, может, просто боюсь не решиться на этот шаг в последний момент?

Без колебаний натягиваю петлю на шею, затянув потуже, и устремляю взгляд наверх. Как бы ни хотелось этого признавать, но детская, глупая надежда всё ещё живёт в моём сердце. Надежда, что я кому-то всё же нужна, что кто-то придёт и спасёт меня.

Но дверь не открывается. Никто не приходит. Как и всегда.

Поднимаю одну ногу, вытягивая вперёд, ещё шаг второй ногой – и всё закончится. Зажмуриваюсь, когда сомнения, которые всё это время молчали, врываются в мою голову.

А вдруг поступаю неправильно? Может, всё ещё изменится? Нужно просто перетерпеть – и стану счастливой?

Ставлю ногу обратно, когда сомнения становятся сильнее. Видимо, слабее, чем думала.

Зажав губу между зубами, стою на стуле посреди комнаты с петлёй на шее, не решаясь убить себя. Моё сердце настолько противится сейчас этому решению, что в шаге от того, чтобы всё прекратить и жить дальше.

«Серьёзно, Мелани? Ты жалкая и слабая. Давай, сними петлю. Терпи это дерьмо до конца своих дней. Терпи унижения, боль, ненужность. Терпи, что никогда не будешь любима. Продолжай терпеть и ныть. У тебя это отлично выходит».

Эти мысли поглощают сознание, заставляя признать правду. Правду, в которой не выживу. Правду моей жизни, в которой никогда не будет ничего хорошего.

«Лучше бы я сделала аборт, и ничего бы этого не было».

Слова матери всплывают в голове, и сильнее сжимаю петлю на своей шее руками, но не снимаю. Эту фразу мать сказала мне после развода с отцом. Она винила всех в произошедшем, но не себя.

Но, может, если бы меня действительно не было в их жизнях, всё было бы по-другому? Мама была бы другой, счастливой и свободной? Может, действительно демон, который всё разрушает, как говорила мама?

Дрожа всем телом, делаю шаг вперёд, затем ещё один и, наконец, падаю в руки смерти.

Когда кислород перестаёт попадать в лёгкие, а ноги панически дёргаются в разные стороны, перед глазами не пролетают счастливые моменты моей жизни. Есть только темнота. И больше ничего.

Открываю рот, пытаюсь глотать воздух, чувствуя, как сердце замедляет свой темп.

Чувствую, как медленно умираю.

Когда в последнюю секунду мои глаза закатываются, уже не вижу темноту. Внезапно передо мной появляется девушка.

Вижу её глаза вдали – широко раскрытые, полные ужаса и отчаянного желания спасти меня.

Неужели я кому-то нужна?

Глава 8

Runrunrun – dutch melrose

Думаю, нашёл новую зависимость,

и она ощущается такой правильной.

Алекс, 24 года

Виски обжигает горло, когда делаю большой глоток, чтобы выдержать болтливость Гарри, превышающую лимит моей социальной выносливости.

Целый день прошёл рядом с этим клоуном за решением проблем клуба. Пока договаривался с новыми партнёрами, этот выводил на эмоции их работников, и если бы не умение гасить чужую агрессию, всё закончилось бы перестрелкой.