Пышки в Италии. Не худеется, зато влюбляется

Оля надула губы, но потом улыбнулась.

— Ты просто невозможна, Маринка. Ты превращаешь хаос в систему. Но я тебя люблю. Так и быть, я возьму только четыре пары. И все они войдут в один чемодан! Я всё утрамбую!

Они рассмеялись. Лена смотрела на подруг, на их лица, и чувствовала, как где-то внутри начинает разливаться тёплое, давно забытое чувство. Это не было счастьем в полном смысле — скорее предвкушением. Как в детстве, когда ждёшь Новый год и знаешь, что под ёлкой лежит подарок, и ты не знаешь, какой, но точно знаешь, что он будет. В этот раз подарком была Италия.

Они собрались на кухне у Лены, пили чай (Оля тайком добавила в свой коньяк из шкафчика, который Лена держала для гостей, о чём Лена сделала вид, что не замечает), и обсуждали. План был таким.

— Мы летим в Рим, — говорила Лена, водя пальцем по распечатанному маршруту, который она, конечно, уже составила. — Первые три дня в Риме. Потом поезд во Флоренцию. Потом машина напрокат и поедем по тосканским городкам. Финал — деревушка в Тоскане, где мы будем три дня просто пить вино и ничего не делать.

— И есть пасту, — добавила Оля, — много пасты. Я уже составила список ресторанов, где говорят, что самая лучшая паста в мире. А ещё я составила список десертов. Там двадцать пунктов.

— Ты съешь двадцать десертов за две недели? — недоверчиво спросила Марина.

— Я съем двадцать десертов за два дня, — парировала Оля. — Я не ела сладкое месяц. Я сидела на диете. Я была послушной. Я была правильной. И что в итоге? Я стала злой и несчастной. В Италии я буду есть всё. Я даже буду есть то, что не люблю, просто чтобы попробовать! Потому что я еду жить, а не худеть.

— Это мы и обсуждали, — Лена взяла блокнот и написала на чистом листе крупными буквами: «ПРАВИЛА».

— Правило первое, — произнесла она торжественно. — Не считать калории. Мы в Италии. Мы не знаем, сколько калорий в той пасте, которую нам подадут, и знать не хотим. Если ты считаешь калории, ты не наслаждаешься. Ты просто переводишь еду в цифры.

— Согласна, — кивнула Марина. — Я тоже перестаю. Я столько лет считала, что можно, что нельзя. А в результате... не знаю. Я даже забыла вкус нормального хлеба. Нормального, тёплого, итальянского хлеба, который пахнет так, что хочется целовать его.

— Правило второе, — Лена продолжала, чувствуя себя командующим парадом, но в этот раз парад был её собственной жизни. — Не говорить о бывших. Ни о моём Антоне, ни о твоих Иванах-Сергеях-Николаях, Оля, ни о Юре, Марин. Мы едем в Италию не за тем, чтобы вспоминать, как нас бросили или не замечали. Мы едем за тем, чтобы забыть, что мы вообще были чьими-то. Мы свои собственные.

— Свои собственные, — повторила Оля, и в её голосе мелькнула лёгкая грусть. — А как это? Я никогда не была своей. Я всегда была дочерью, подругой, начальником, но никогда — просто Олей. Я даже не знаю, какая я, когда я одна.

— А мы узнаем, — твёрдо сказала Марина. — В Италии. Вместе. Мы узнаем, какие мы.

— И правило третье, — Лена зачеркнула листок и подняла глаза. — Не отказывать себе в маленьких радостях. Если хочется купить дурацкий сувенир — купить. Если хочется съесть ещё один кусок тирамису — съесть. Если хочется улыбнуться незнакомому итальянцу — улыбнуться. Мы три с половиной... ну, почти сорок — и мы имеем право на маленькие радости.

— Ура! — Оля подняла чашку с чаем, как бокал. — За маленькие радости! За Италию! За то, что мы, наконец, начинаем жить, а не просто существовать!

— За Италию, — эхом отозвалась Марина.

— За нас, — тихо добавила Лена.

Они чокнулись чашками. Звук был лёгким, почти воздушным.

И они начали собираться. Это превратилось в настоящий спектакль.

Лена, как и обещала, пыталась выбрать вещи, но её рука машинально тянулась к серым и чёрным. Каждый раз, когда она касалась чего-то безопасного, Оля подбегала и выхватывала из рук, как снайпер, поражающий цель.

— Не-не-не, это не надо! А вот это, — она протягивала Лене яркий топ, — это надо. Ты в нём будешь как ягодка. И не говори мне, что он слишком открытый. В Италии все ходят открытыми. Это у них традиция. И вообще, ты что, думаешь, что там все смотрят друг на друга с осуждением? Там смотрят с восхищением! И восхищаются даже те, у кого есть лишний килограмм, потому что там — культ еды и жизни, а не культ анорексии.

Марина в это время спокойно складывала свой чемодан, который был лёгким и аккуратным. Она брала только самое нужное: пару свитеров, пару джинсов, несколько футболок, лёгкое платье на случай, если «они пойдут куда-то вечером». Она не пыталась казаться моложе или легче. Она просто хотела быть собой — и это было её главное оружие, о котором она сама ещё не знала.

К вечеру у них было три чемодана. У Оли — огромный, похожий на багажник клоуна, набитый платьями всех цветов радуги и пятью парами туфель (она всё-таки взяла пять, потому что «вдруг что-то произойдёт»). У Лены — средний, в котором лежало одно синее платье, одно красное, пара удобных брюк, несколько топов, и на самом дне — один серый костюм, завёрнутый в целлофан, на всякий случай. «Ну вдруг мы пойдём в оперу», — сказала она сама себе, но слышала, как где-то в глубине души смеётся Оля. У Марины — маленький, аккуратный, похожий на саму Марину — без лишнего шума, но со всем необходимым.

И вот они сидели на полу в комнате Лены, смотрели на три чемодана, и смеялись. Это был смех, который рождается не от удачной шутки, а от ощущения невероятного, почти невозможного счастья. От того, что они — три взрослые женщины, с разными судьбами, разными страхами, разными комплексами — решились на безумство.

— Ну что, девочки? — спросила Оля, утирая слезы. — Кто-нибудь помнит, как мы решили не говорить о бывших?

— Ты первая вспомнила, — усмехнулась Лена. — Ты весь день что-то говорила про своих.

— Потому что это смешно, — отмахнулась Оля. — А я хочу быть смешной. Я хочу, чтобы в Италии я была не просто женщиной, которая боится, что её бросят, а — женщиной, которая всех смешит. И которой кайфово.

— А я хочу быть просто женщиной, — тихо сказала Марина, и её голос прозвучал так искренне, что обе подруги замолчали. — Я хочу понять, что я чувствую, когда я не должна ничего никому. Просто хочу вспомнить, что я — не просто чья-то жена, мать, дочь, сотрудница. А просто — Марина. И мне кажется, что в Италии я вспомню, каково это.

— Мы все вспомним, — сказала Лена, сжимая их руки. — Мы все будем себя искать. И, наверное, найдём. Или не найдём, но хотя бы попытаемся. А это уже что-то.

Они сидели и молчали. За окнами Москвы уже стемнело, зажглись огни, пошёл мелкий, колючий снег. Но в маленькой квартире на Пятницкой было тепло. Не от батарей. От другого тепла — от дружбы, от предчувствия, от надежды. В чемоданах лежали вещи, а в их душах — мечты. И впереди была Италия. Паста, вино, солнце и, возможно, настоящие итальянские улыбки. И, кажется, даже строгий серый костюм, который всё-таки пролез в чемодан Лены, уже не выглядел таким унылым. Потому что он лежал рядом с красным платьем, и они, наверное, тоже дружили. Как и они сами. Как всё должно было быть.