Студенточка. Запретный курс

Глава 3. Граница

Глава 3. Граница

Следующая неделя превращается в пытку ожидания.

Я хожу на пары, но не слышу голосов преподавателей. Я смотрю в окно, но вижу только его лицо. Я пытаюсь читать учебники, но буквы расплываются перед глазами, превращаясь в его имя, которое я повторяю про себя снова и снова, как молитву.

Он встроился в мою голову, как заноза, которую нельзя вытащить. Я просыпаюсь по ночам от того, что мне снится его голос — низкий, хриплый, с той почти незаметной хрипотцой, которую я заметила только на второй лекции. Он говорит моё имя — только имя, без вопросов, без просьб. И я просыпаюсь с влажными ладонями и чувством пустоты в груди, которое не могу заполнить ничем.

Я пытаюсь убедить себя, что это просто увлечение. Что я, девятнадцатилетняя дура, влюбилась в образ — строгий, недоступный, опасный. Что если бы я узнала его настоящего, всё прошло бы. Что это просто реакция на новый город, новую жизнь, на одиночество, которое я никогда не признавала, но которое всегда было со мной.

Но я знаю, что это не так. Потому что когда я думаю о нём, я чувствую не пустоту, а наполненность. Как будто внутри меня зажигается свет — слабый, но тёплый, который согревает меня изнутри. И этот свет — единственное, что я хочу чувствовать.

В понедельник я просыпаюсь с твёрдым решением — я не буду думать о нём. Я сосредоточусь на учёбе, на новых знакомствах, на том, чтобы построить свою жизнь здесь, без него. Я докажу себе, что я сильная, что я не нуждаюсь в нём, что я могу справиться сама.

Я иду на пары. Я стараюсь слушать, записывать, участвовать в обсуждениях. Я улыбаюсь одногруппникам, когда они говорят со мной, и даже соглашаюсь пойти с ними в кафе после занятий. Мы сидим за столиком, пьём кофе, говорим о глупостях — о фильмах, о музыке, о том, какой преподаватель самый строгий. Я смеюсь вместе с ними, и мне почти кажется, что я нормальная.

Но когда я возвращаюсь в общежитие и ложусь в кровать, я чувствую, как внутри меня разрастается пустота. Слова его голоса звучат в моей голове, и я не могу заглушить их ничем.

Я беру телефон. Открываю его профиль в университетской системе — там нет фото, только имя, учёная степень, список публикаций. Я читаю названия его статей: «Образ греха в литературе позднего Средневековья», «Границы допустимого в философии Данте», «Этика и власть: переосмысление классики». Я не понимаю половины терминов, но я читаю их снова и снова, потому что они — единственное, что связывает меня с ним.

Я не пишу ему. Я не смею. Но я думаю о нём каждую секунду.

В среду — его лекция. Я готовлюсь к ней так, будто иду на свидание. Я перебираю вещи в шкафу, выбираю чёрный свитер, который сидит по фигуре, и джинсы, которые подчёркивают ноги. Я распускаю волосы — знаю, что он смотрит на такие детали. Замечает, когда я прихожу с распущенными волосами, когда я краснею, когда я кусаю губы.

Я ненавижу себя за то, что хочу, чтобы он заметил меня. Но я не могу перестать.

Я прихожу в аудиторию за двадцать минут до начала. Сажусь на своё место — третья парта от окна. Я хочу быть незаметной, но в то же время я хочу, чтобы он увидел меня. Я хочу, чтобы его взгляд остановился на мне, хотя бы на секунду.

Он входит ровно в девять.

Чёрный пиджак, белая рубашка, расстёгнутая у ворота. Он выглядит уставшим — тени под глазами стали глубже, лицо более напряжённым. Но он всё так же красив — той опасной, режущей красотой, от которой у меня перехватывает дыхание.

Он проходит к кафедре, ставит папку, поднимает глаза на аудиторию. И я чувствую, как его взгляд находит меня — на долю секунды, на мгновение. Он смотрит на меня, и я вижу, как его глаза темнеют. Он не улыбается, не кивает, ничего не показывает. Но я знаю — он заметил меня. Он всегда замечает меня.

Лекция начинается.

Он говорит о «Преступлении и наказании» Достоевского. О Раскольникове как о человеке, который хотел властвовать, но оказался рабом своей идеи. О том, что граница между правом и преступлением — это всегда вопрос точки зрения. О том, что каждый из нас способен переступить черту, если ему кажется, что он действует во благо.

— Мы считаем, что мы выше морали, когда оправдываем свои поступки, — говорит он, и его голос заполняет аудиторию, как дым. — Но мораль не прощает оправданий. Она прощает только искренность. Только осознание собственной слабости.

Он цитирует Достоевского почти наизусть, и каждое слово вонзается в меня, как игла. Я чувствую, что он говорит не только о Раскольникове. Он говорит о нас. О том, что мы делаем, когда думаем, что имеем право.

Я не пишу. Я смотрю на него.

Он двигается вдоль кафедры, иногда останавливается, смотрит в окно. Я замечаю, что он ни разу не посмотрел на меня после того первого взгляда. Но я чувствую — он знает, что я здесь. Он знает, что я смотрю на него. И это молчаливое знание между нами становится тяжелее любых слов.

После лекции я не ухожу. Я жду, пока остальные студенты выйдут, и остаюсь одна.

Он перебирает бумаги у кафедры и не поднимает головы.

— Я жду, — говорит он, — когда ты скажешь мне ответ.

Я сглатываю. Он не забыл. Конечно, он не забыл.

— Ты спрашивал, чего я боюсь больше — тебя или того, что ты меня видишь, — говорю я, и мой голос дрожит. — Я боялась тебя. Потому что ты всё замечаешь. Потому что ты видишь меня, когда я сама себя не вижу.

Он поднимает глаза.

— А теперь?

— А теперь я боюсь, что перестану бояться.

Тишина.

Он смотрит на меня так, как будто я ударила его. На лице — ни эмоций, но его пальцы перестают перебирать бумаги и замирают на столе.

Он подходит ко мне. Медленно. Каждый шаг отдаётся в моей груди глухим стуком.

Он останавливается в полуметре. Теперь я сижу, он стоит надо мной, и это неравенство — не физическое, а какое-то глубинное — сжимает мне горло.

— Екатерина, — говорит он, и его голос низкий, почти шёпот, — ты понимаешь, что ты говоришь?

— Да.

— Ты понимаешь, что это не игра? Что я не буду тебя утешать и гладить по голове? Что если ты переступишь эту черту, я не смогу тебя защитить?

Я молчу. Я смотрю на него и вижу, как его глаза темнеют, как сжимается его челюсть, как напрягаются мышцы на шее. Он борется с собой — я вижу это. Он хочет оттолкнуть меня, но он не может.

— Я уже переступила, — шепчу я.

Он закрывает глаза. На секунду. Медленно. Как будто внутри него что-то ломается.

— Тогда я больше не буду держать дистанцию, — говорит он.

Он протягивает руку и касается моего лица. Кончиками пальцев — только щеки, только линии скулы. Его прикосновение — сухое, прохладное, но от него по моей коже пробегает огонь.

Я закрываю глаза. Я не могу смотреть на него, когда он касается меня. Это слишком.

— Ты дрожишь, — говорит он.

— Знаю.

— Ты можешь уйти. Сейчас. И мы никогда не вернёмся к этому разговору.

Я открываю глаза.

— Ты знаешь, что я не уйду.

Он убирает руку. Делает шаг назад. Его лицо становится непроницаемым — маска возвращается на место.

— Приходи завтра в мой кабинет в восемь вечера, — говорит он. — Не на консультацию. Просто приходи.

Он разворачивается и уходит, не оборачиваясь.

Я сижу в пустой аудитории одна, и у меня дрожат колени.

Я знаю, что сейчас я делаю самую опасную вещь в своей жизни. Я не знаю, что меня ждёт завтра. Но я знаю одно: я приду.

Я прихожу в университет в половине восьмого.

Вечерний корпус выглядит иначе, чем днём. Коридоры пустые, лампы горят через одну, и тени ложатся длинными полосами на кафельный пол. Тишина — не та, что бывает днём, когда слышны голоса и шаги, а глубокая, вязкая, как вода. Я слышу своё дыхание, свой пульс, шорох собственной куртки.

Я переоделась три раза. Сначала думала прийти в том, в чём хожу на пары — джинсы, свитер. Потом надела платье — чёрное, простое, до колен. Потом снова сняла. В итоге осталась в чёрных узких брюках и белой рубашке — ни слишком вызывающе, ни слишком буднично. Как будто я иду на важную встречу. Наверное, так и есть.

У двери его кабинета я останавливаюсь и смотрю на часы. 19:58. Две минуты до восьми.

Я не стучу. Просто стою и жду.

За дверью тихо. Я не слышу голосов, не слышу шагов. Может быть, его ещё нет. Может быть, он передумал. Может быть, это была проверка, и я её провалила — но я пришла, значит, провалила её тем, что пришла.

В 20:00 дверь открывается.

Он стоит на пороге. Без пиджака, в тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Я вижу его предплечья — сильные, с тёмными волосами, и почему-то этот вид действует на меня сильнее, чем любой строгий костюм. Он выглядит... настоящим.

— Ты пришла, — говорит он.

— Ты знал, что я приду.

Он не отвечает. Просто отступает в сторону, пропуская меня в кабинет.

Я захожу, и дверь за мной закрывается с тихим щелчком.

В кабинете горит только настольная лампа. Окна не зашторены, и я вижу вечернее небо — серо-синее, с первыми звёздами. На столе — две чашки. Чай. Он знал, что я не пью кофе. Откуда он знает, что я не пью кофе?

— Садись, — говорит он, указывая на кресло перед столом.

Я сажусь. Он садится напротив меня. Между нами — стол, но сегодня он не кажется преградой. Он кажется чем-то иным — местом, где мы оба прячемся за условностями.

— Я думал о тебе, — говорит он.

У меня перехватывает дыхание. Я ожидала чего угодно — вопросов, лекций, даже молчания. Но не этого.

— Не надо, — шепчу я.

— Что «не надо»?

— Не говори так. Это слишком.

Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол.

— Ты хочешь, чтобы я врал? Сказал, что ты мне безразлична? Что я не замечаю, как ты смотришь на меня? Как краснеешь, когда я говорю твоё имя? Как дрожат твои пальцы, когда ты отдаёшь мне работы?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.