Анхела

Глава 1

Я иду следом за Маркусом, едва поспевая за его широкими шагами.

Мой... папа.

Горло сжимается, когда я пытаюсь мысленно назвать его так. Всего несколько дней назад я даже не была уверена, жив ли он вообще.

Мама никогда не рассказывала мне о нем. В детстве я пыталась расспрашивать — робко, потом настойчивее, — но в ответ получала лишь сжатые губы и взгляд, уходящий куда-то в сторону.

Со временем вопросы застряли у меня в горле колючим комом, а потом и вовсе перестали появляться. Я смирилась с его отсутствием, как смиряются с отсутствием солнца в пасмурный день — просто потому, что иначе нельзя. Приняла это как факт, как часть своего мира, в котором всегда была только мама и я.

После смерти мамы у меня никого не осталось: ни теть, ни дядь, ни бабушек, которые могли бы поддержать меня в трудную минуту. Только пустота, растянувшаяся на полгода. А потом... письмо. Оказалось, мама перед смертью написала Маркусу. Объяснила все. И вот он появился. Не сразу. Но появился. С неловкой улыбкой, словно сам не уверен, как вести себя с внезапно объявившейся дочерью.

Теперь я здесь, в Лос-Анджелесе, в незнакомом городе.

Перед вылетом из Далласа он сказал, что познакомит меня со своей семьей. С семьей, о которой я ничего не знаю. С людьми, которые, возможно, даже не подозревают о моем существовании.

Маркус внезапно останавливается на пороге двухэтажного дома, перед входной белой деревянной дверью. Его плечи напряжены, пальцы слегка сжимаются, потом разжимаются. Он оборачивается, и я замечаю, как в его янтарных глазах промелькнула тень сомнения.

Я сжимаю ремень своей сумки, чувствуя, как под пальцами грубеет ткань.

— Анхела... — он делает паузу, будто подбирает слова. — Моей семье понадобится время, чтобы привыкнуть к тебе. Поэтому... постарайся понравиться им.

Я киваю.

— Хорошо, — отвечаю тихо.

Слово «хорошо» звучит слишком просто для того, что я чувствую. Мой живот сжимается, ладони становятся липкими.

Кто там, за этой дверью? Жена? Дети? Они знают обо мне? Или я для них — как гром среди ясного неба?

Дверь распахивается, и я замираю на пороге.

Передо мной — дом. Настоящий дом. Просторный холл с высоким потолком, широкая лестница, ведущая на второй этаж.

Я крепче сжимаю ремень своей потрепанной сумке.

Этот дом — точь-в-точь как в моих мечтах, тех самых, что рождались в тесной комнате общежития, где мы с мамой ютились многие годы. Две узкие кровати, обшарпанный стол, на котором я делала уроки, пока мама проверяла школьные тетради. Я мечтала о высоких потолках. О лестнице, ведущей на второй этаж. О месте, где не надо прислушиваться к каждому шороху за тонкой стеной. Губы сами собой сжимаются в горькой усмешке. Все, о чем я тайно грезила — теперь передо мной. Но цена... Цена.

Если бы только можно было… Я бы не раздумывая отдала каждый квадратный метр этого великолепия за одну ночь в нашей старой конуре, а главное — рядом с мамой. За скрип ее кровати, за запах ее духов, смешанный с ароматом дешевого кофе по утрам. За ее голос, читающий мне перед сном.

— Заходи, — мягко говорит Маркус, но его голос будто доносится издалека.

Я делаю шаг. Потом еще один, и оказываюсь внутри.

Из глубины дома раздаются четкие, размеренные шаги на каблуках. С каждой секундой они становятся громче, пока из-за угла не появляется женщина в элегантном костюме цвета слоновой кости, который облегает ее стройную фигуру так, будто сшит специально для нее. Ее рыжие волосы уложены в безупречную прическу. Но больше всего меня пронзают ее глаза — холодные, зеленые. Они останавливаются на мне и медленно скользят сверху вниз, изучая мою простую серую толстовку, потрепанные джинсы, старые кеды. Я чувствую, как под ее взглядом моя кожа покрывается мурашками.

Ты здесь лишняя, — говорят ее глаза.

Я невольно съежилась, пальцы сами собой теребят низ толстовки.

— Эшли, дорогая, — Маркус делает шаг вперед, его голос звучит неестественно бодро, — это моя дочь Анхела.

Я заставляю себя выпрямиться.

— Рада знакомству, — выдавливаю из себя, чувствуя, как губы онемели.

Но Эшли даже не смотрит в мою сторону. Ее взгляд — острый, как лезвие — впивается в Маркуса.

— Ты уверен, что она твоя дочь? — ее грубый голос режет воздух.

Маркус напрягается, его пальцы слегка сжимаются.

Кажется, воздух в комнате застывает. И я чувствую, как по спине пробегает холодная волна. Не страха, нет. Стыда. Внебрачная дочь. Этот статус теперь висит на мне, как клеймо.

Мои зубы сами собой сжимаются так сильно, что челюсть начинает ныть. Вспоминаю нашу первую встречу. Маркус тогда говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что я сбегу, не дослушав:

«Я был женат, когда познакомился с твоей матерью… Анной. Это... это была ошибка с обеих сторон… Анна ушла, не сказав о беременности. Я узнал о тебе только из того письма перед...»

Он не договорил. Не сказал «перед ее смертью». Тогда я была слишком оглушена, чтобы задавать вопросы. Сейчас же, под ледяным взглядом Эшли, его оправдания кажутся такими дешевыми, такими... обыденными.

— ДНК-тест сделали? — ее резкий голос возвращает меня в настоящее.

Маркус морщит лоб.

— Эшли, хватит!

Но она уже подходит ко мне ближе. От нее пахнет дорогими духами.

— Сколько тебе? — бросает она, рассматривая меня, как бракованную вещь.

— Восемнадцать, — отвечаю, ненавидя, как дрожит мой голос.

Ее губы складываются в жесткую линию.

— И где же ты пропадала все эти годы?

Этот вопрос, как плевок в лицо.

— Я...

— Нет, подожди, — перебивает она, и ее голос становится тверже. — Давай начистоту.

Эшли скрещивает руки на груди, ее длинные красные ногти впиваются в собственные локти.

— Ты думаешь, можно просто появиться через восемнадцать лет и сказать: привет, я твоя дочь, — ее смех звучит резко, без капли веселья. — У нас семья. Дети. Ты вообще представляешь, что они чувствуют?

Я ощущаю, как мое лицо горит.

— Я не...

— О, конечно! — она перебивает снова, ее зеленые глаза вспыхивают. — Ты просто невинная жертва, которая пострадала из-за того, что мамаша — бесстыжая потаскуха? Но почему-то именно сейчас, когда твоей матери не стало, ты вдруг вспомнила про отца?

Мои ногти впиваются в ладони.

— Не...

— Все понятно, — ее голос становится тише, но от этого только опаснее. — Маркус всегда был мягкотелым. Но я не позволю, чтобы ты разрушила нашу семью.

Она поворачивается к Маркусу, и ее поза говорит сама за себя: прямая спина, поднятый подбородок.

— Ты разберешься с этим. Сегодня же!

И, прежде чем кто-то успевает что-то сказать, Эшли разворачивается и уходит, ее каблуки стучат, как гвозди.

Остаюсь я и Маркус. Воздух, между нами, густой от невысказанного.

— Она... — начинает он, но я резко поднимаю руку.

— Не надо.

Мне не нужны его оправдания. Не сейчас. Потому что правда в том, что я действительно здесь лишняя. И самое страшное — я сама это знала еще до того, как переступила этот порог.

Я стою, уставившись в пол, и мысленно подсчитываю, сколько месяцев мне понадобится, чтобы накопить достаточно денег. Сейчас у меня нет ни гроша. Финансовые трудности у нас с мамой были всегда, но после ее смерти выяснилось, что у мамы были огромные долги. Я отдала все свои сбережения, но их не хватило. Из-за работы мне даже пришлось бросить университет, чтобы брать больше смен и зарабатывать. Но даже это не помогло хоть немного улучшить положение. Если бы не Маркус, я сейчас была бы на улице — мне было нечем платить за комнату в общежитии, а начальник попросту кинул меня на деньги.

Маркус оплатил все долги, но с одним условием: я должна переехать к нему в Лос-Анджелес. Спорить я не стала — выбора у меня особо и не было. А еще на мне повисло чувство долга: я обязана заработать эти деньги и вернуть ему. И заработать столько, чтобы хватило начать жить самостоятельно.

Тогда я смогу уйти. А до тех пор... До тех пор придется терпеть. Терпеть взгляды Эшли, полные презрения. Терпеть то, что я здесь — незваная, чужая, словно пятно на безупречной картине их жизни.

Маркус тяжело вздыхает и проводит рукой по своим каштановым волосам, в которых у висков уже пробивается седина: тонкие серебряные нити, выдающие его возраст. Его пальцы — я замечаю, как они слегка дрожат — прижимаются к виску, прежде чем рука опускается вдоль тела.

— Анхела... — его голос звучит устало. — Я должен был сказать тебе раньше. Я... сделал ДНК-тест. Тайно.

Я резко поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня виновато, будто ждет, что я закричу на него. Но я просто сжимаю зубы.

— Я не мог просто... поверить на слово. Ты понимаешь? — он разводит руками. — Но теперь я точно знаю. Ты моя дочь! И у тебя есть все права здесь находиться.

Его слова должны были утешить. Но они лишь оставляют во рту горький привкус.

Он сомневался. Сомневался в маме. В ее честности. В моем существовании.

— Поднимайся наверх, — он указывает на лестницу, избегая моего взгляда. — Третья дверь слева... твоя комната.

Я киваю, слишком уставшая, чтобы что-то отвечать. Поворачиваюсь к лестнице, и тут он добавляет:

— Эшли... ей просто нужно время.

Это звучит так неубедительно, что мне хочется рассмеяться.

Время… Будто время может стереть ее ненависть ко мне…

— И еще... — он вдруг смягчает голос, — Роуз и Тайлер скоро вернутся из университета. Они очень хотят с тобой познакомиться.

Я замираю. Дети. Его дети. Те, кто вырос здесь, в этом доме, с отцом, которого у меня не было.

— Хорошо, — отвечаю автоматически. Но внутри уже знаю правду. Никто здесь не ждал меня. Никто не хочет, чтобы я осталась.

А самое главное...

Я и сама не хочу.

Но мне некуда идти.

Так что я просто поворачиваюсь и медленно поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как каждый шаг дается с трудом.

Третья дверь слева. Моя комната.

Моя.

Нет… Это ложь.

Ничто в этом доме не будет моим.

Даже если я останусь здесь навсегда.

Глава 2

Дверь открывается беззвучно.

Комната просторная и светлая, выполнена в серых тонах. В воздухе витает свежесть, и я замечаю, что дверь на балкон чуть приоткрыта. Легкий ветерок слегка колышет полупрозрачные шторы.

Я делаю шаг внутрь. Захлопываю дверь за спиной, уже почти закрыв ее, когда краем глаза замечаю движение.

Кто-то скрывался за дверью.

Сердце резко бьется в груди, кровь приливает к вискам. Я разворачиваюсь и замираю.

Парень.

Он прижимается к стене, будто пытаясь слиться с ней.

Мой взгляд сразу же останавливается на его лице. Разбитая губа. Рассеченная бровь. Капли крови, медленно стекающие по щеке. А еще глаза — темные, настороженные — прикованы ко мне.

Кто это? Грабитель? Может, местный псих? Или… Тайлер?

Я отступаю, резко тянусь к ручке, но он движется быстрее. Его пальцы впиваются в мое плечо, рывком прижимают к стене. Ремень сумки соскальзывает с плеча, и она падает на пол.

— Мм! — вырывается у меня полусдавленный звук, но его ладонь уже прижимается ко рту, глуша любой крик.

Он пахнет потом и кровью. Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, но его хватка железная. В голове хаос: Кто он? Что ему нужно?

— Тише, — шепчет он хрипло. — Я не сделаю тебе больно.

Я замираю, позволяя себе лучше рассмотреть его.

Белая рубашка — вернее, то, что от нее осталось. Правая сторона пропитана кровью: темные пятна расползаются от ключицы к поясу, еще влажные. Левая сторона и вовсе оторвана, болтается лоскутом, обнажая пресс с проступающими мышцами и ссадины на ребрах — красные и воспаленные.

Я чувствую, как дрожь бежит по спине.

Его дыхание прерывистое, каждое движение явно дается через боль. Капли пота стекают по шее, смешиваясь с кровью из рассеченной брови.

Он выглядит...

Не как нападающий.

А как… жертва.

— Меня зовут Дилан, — хрипит он, и его пальцы наконец ослабевают. — Сосед... и одногруппник Роуз.

Его голос срывается, когда он добавляет:

— А ты... ты... как там тебя зовут... Анка... Анфа... — он морщит лоб, будто пытается вспомнить. — Ну, в общем, дочь Маркуса, да?

Я резко скидываю его руку со своего рта.

— Анхела! — выдыхаю я, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. — Меня зовут Анхела.

Поднимаю сумку с пола, намеренно задеваю его плечом, когда прохожу мимо.

— Здесь так принято? — сумка тяжело плюхается на кровать. — Соседям заходить через окно? — резко поворачиваюсь к нему, скрестив руки.

Дилан моргает. Его взгляд скользит к приоткрытой двери балкона, потом обратно ко мне.

— Ну... Это... — он начинает.

— Или это местный обычай — пугать новых жильцов? — голос дрожит, но не от страха, а от гнева. — Прятаться в их комнатах?

Он открывает рот, но тут раздается стук в дверь.

— Анхела? — голос Маркуса звучит с другой стороны. — Ты там?

Лицо Дилана становится бледным, глаза расширяются, и он резко качает головой, словно говоря: «Не открывай».

Я замираю.

Выдать его?

Или…

Дилан застыл, сложив ладони в немой мольбе.

— Анхела? — снова раздается голос Маркуса, и ручка двери слегка поворачивается.

Я делаю глубокий вдох.

— Да, я здесь, — громко отвечаю, удивляясь собственному спокойствию.

— Я могу войти?

Дилан резко качает головой, его губы беззвучно шевелятся: «Пожалуйста».

— Я... хочу побыть одна, — говорю я, глядя прямо в испуганные глаза Дилана.

— Хорошо, — отвечает Маркус. — Мне нужно уехать по работе. Если что-то понадобится… — он делает небольшую паузу, — обратись к Бетти. Домработнице.

— Хорошо.

Тишина.

— Анхела... — голос Маркуса звучит мягче, — чувствуй себя как дома.

Я молчу. Слова застревают в горле комом.

Шаги за дверью отдаляются.

Дилан выдыхает, будто только что пробежал марафон, и его плечи обмякают.

— Спасибо, — шепчет он.

Я не отвечаю. Просто смотрю на этого незнакомца, который только что заставил меня солгать отцу, которого я едва знаю.

— А теперь объясни, — говорю я, садясь на край кровати и расстегивая дорожную сумку, — почему я должна была тебя скрывать?

Внутри — лишь самое необходимое: футболки, джинсы, шорты, пижама, скромный набор нижнего белья. И два самых ценных предмета: фотография в рамке, где мы с мамой обнимаемся и смеемся, и... старая Библия в кожаном переплете.

Я получила ее от мамы в тот памятный день, когда меня крестили в русской церкви. Мне было семь лет. Мы специально прилетели в Россию — для мамы это было важно. Она почти никогда не рассказывала о своем детстве, но в тот день, впервые и в последний раз, обмолвилась о моей бабушке.

«Это от бабушки», — сказала она тогда. Всего три слова. Но для меня — целый мир. Больше ничего: ни имени, ни возраста, ни того, жива ли она. Только потрепанную временем Библию, переходившую от матери к дочери, а теперь — ко мне.

Мама хотела, чтобы я хранила эту Библию как память. Как единственную нить, связывающую меня с корнями, о которых я ничего не знаю…

Я достаю сложенную стопку вещей, а затем направляюсь к шкафу.

Дилан вздыхает, затем неожиданно плюхается на кровать, запрокидывая руки за голову.

— На прошлой неделе Маркус дважды застукивал меня ночью в комнате Роуз, — говорит он, закатывая глаза. — Некрасиво получилось... если бы он увидел меня и в твоей комнате, да еще и в таком виде, — Дилан указывает на свою порванную рубашку и лицо.

Я открываю шкаф, развешиваю вещи, стараясь не смотреть в его сторону.

— Так, значит, ты парень Роуз? Почему не залез в окно к ней?

Дилан хрипло смеется.

— Комната Роуз напротив. Чтобы попасть к ней, иногда приходится пользоваться этой комнатой.

— Удобно, — бросаю через плечо.

— И я не парень Роуз. Просто друг.

— Друг, который лазает по ночам в окна, — фыркаю я. — И, судя по всему, получает за это по лицу.

— Это не из-за Роуз.

— Тогда из-за чего? — вопрос вырывается сам собой. Мне вдруг становится любопытно: что же такого натворил этот парень... за что его так отделали?

Дилан пожимает плечами.

— Слегка повздорил с братом.

— Ничего себе, — я посмеиваюсь. — Значит, это он тебя так «разукрасил»?!

Подхожу к кровати, наклоняюсь к сумке и вытаскиваю Библию. В тот же момент Дилан резко подрывается, как будто его током ударило.

— Я поддался ему, — бросает он, выхватывая Библию у меня из рук.

Я застываю, ошарашенная его реакцией.

Дилан крутит Библию в руках, затем раскрывает и начинает листать страницы. Его брови сдвигаются, он хмурится, будто что-то пытается разобрать. Потом резко поднимает на меня глаза.

— Это русский? — он поворачивает Библию ко мне, тычет пальцем в страницу. — Ты понимаешь, что здесь написано?

Я молча киваю.

Дилан продолжает смотреть на меня с каким-то странным выражением.

— Что это вообще такое? Библия? — спрашивает он, и в его голосе звучит искреннее недоумение.

— Да, это Библия.

— Ого, — выдыхает Дилан, переворачивая страницы с новым интересом. — А откуда ты знаешь русский?

— Моя мама русская. И я… на… половину.

В голове всплывают воспоминания: мамины ласковые слова перед сном, сказки, которые она рассказывала только на русском, ее настойчивость, когда я путала слова.

— Она всегда говорила со мной только на русском, — добавляю я. — Для нее это было важно.

Дилан молчит, его взгляд скользит от Библии к моему лицу и обратно.

— Скажи что-нибудь на русском, — внезапно просит Дилан, его глаза горят странным любопытством.

Я даже не задумываюсь.

— Отдай мне Библию, — говорю четко, без малейшего акцента, и протягиваю руку.

Дилан замирает. Он не понимает слов, но по моему тону и жесту догадывается. Ухмыляется и убирает Библию за спину.

На моем лице появляется недоумение.

— Отдай мне Библию, — повторяю уже на английском, раздраженно щелкая пальцами.

— Нет, — отвечает Дилан на ломаном русском, растягивая слово. Его произношение ужасно, но он явно горд собой.

Я закатываю глаза.

— Ты вообще понимаешь, что сказал?

— Да, — снова отвечает на ломаном русском.

— Ладно, — сквозь зубы цежу я, переходя на русский. — Слушай сюда, — голос становится грубым. — Твой «русский» — это жалкое «нет», «да», и больше ты нихрена не знаешь. Ты даже не понимаешь, что я сейчас говорю, — оскаливаюсь, глядя ему прямо в глаза. Этот парень начинает меня раздражать. — И, если через три секунды эта Библия не окажется у меня в руках, я тебе так лицо «разукрашу», что твой братец покажется тебе ангелом после этого.

— Вау... — выдыхает он, и в его голосе слышится неподдельное, почти детское восхищение. — Это было... жутко и круто одновременно.

Я закатываю глаза, собираясь съязвить в ответ, как вдруг резкий скрип распахивающейся двери заставляет нас обоих вздрогнуть.

На пороге стоит она… Девушка с длинными каштановыми волосами, собранными в высокий хвост. Роуз. Из-за ее спины робко выглядывает парень, на вид лет восемнадцати. Тайлер.

Я смотрю на них, на этих двоих, застывших в дверном проеме, и меня будто током бьет. Они живые портреты своих родителей. Роуз вылитая Эшли, те же утонченные черты лица, тот же властный взгляд зеленых глаз. Тайлер, хоть и рыжий, весь в Маркуса. Тот же квадратный подбородок, широкие скулы, янтарный цвет глаз, даже родинка на левой щеке, точь-в-точь как у отца.

Сразу видно, чьи они дети. Ни капли сомнения.

На их фоне я... Я чужая. Я вся — в маму: ее светло-русые волосы, ее голубые глаза, невысокий рост. Даже родимое пятно на левом плече такое же, как у нее. От Маркуса во мне — ровным счетом ничего.

А что, если... что, если Маркус и не мой отец вовсе?

Мои мысли прерывает Тайлер, который делает неуверенный шаг вперед. Он уже выше своей сестры на целую голову, а Роуз, в свою очередь, выше меня, хотя мы кажемся одного возраста.

— Надеюсь, ты не будешь такой же ведьмой, как моя сестра?! — фальшиво-сладким тоном произносит Тайлер, глядя мне прямо в глаза.

— Заткнись, Тайлер! — резко обрывает Роуз, и направляется к Дилану.

Пока взгляд Роуз прикован к Дилану, Тайлер за ее спиной быстро показывает в ее направление средний палец. Дилан замечает это, и на его лице проступает улыбка, но из-за разбитой губы он тут же морщится от боли, шипя сквозь зубы.

Я отступаю на пару шагов назад, пока Роуз устраивается на кровати рядом с Диланом. Она без церемоний берет его за подбородок, приподнимает его лицо и внимательно, с холодным интересом, изучает ссадины.

— Принеси аптечку из моей комнаты, — командует она, все еще рассматривая Дилана.

— Отвали, — тут же огрызается Тайлер, скрестив руки на груди.

Роуз наконец отрывает взгляд от Дилана и поворачивает голову, но не к брату. Ее холодные, пренебрежительные зеленые глаза останавливаются на мне.

— Я не тебе, а этому недоразумению говорю, — ее голос ядовит. Она бросает на меня недовольный, оценивающий взгляд. — Пусть хоть в чем-то будет полезна. Раз уж собралась с нами жить.

Ее слова повисают в воздухе, обжигающие, как пощечина. Я чувствую, как по телу разливается жар, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и я делаю глубокий вдох.

— Слушай сюда, — мой голос груб и резок. — Я не собираюсь быть у тебя на побегушках. Поняла?

Роуз издает короткий, презрительный смешок. Затем она медленно поднимается с кровати, ее движения плавные и уверенные. Она подходит ко мне так близко, что мне приходится задрать подбородок, чтобы встретиться с ее взглядом.

— Я старше тебя на одиннадцать месяцев, моя дорогая сестренка, — она подчеркивает последние слова с особой язвительностью. Ее тень накрыла меня, а холодные зеленые глаза сверлят, не оставляя возможности отвести взгляд. Это заставило меня почувствовать себя мелкой и уязвимой. — Ты находишься в доме моего папы и моей мамы. Ты здесь никто. Абсолютный ноль.

Она делает паузу, давая словам впитаться, и добавляет тише, но оттого еще более ядовито:

— Так что, если не хочешь, чтобы тебя вышвырнули отсюда, как дворняжку, будешь слушаться меня. Поняла, недоразумение?

— С чего ты решила, что я не хочу? — выдыхаю я, и мои губы растягиваются в холодной улыбке. — Я хочу! Лучше быть дворняжкой и жить на улице, — я намеренно копирую ее язвительную интонацию, — чем с такой сестрой под одной крышей.

Глаза Роуз вспыхивают чистой яростью. Я вижу, как ее рука резко взмывает вверх для удара, но я замерла, не ожидая такой прямой реакции.

Прежде чем я успеваю среагировать, Дилан резко вскакивает с кровати, морщась от боли. Его движение стремительно — он перехватывает ее запястье, заставляя руку застыть на полпути.

— Роуз, остановись, — его голос низкий и напряженный, пока он оттаскивает ее на шаг назад. — Ты об этом пожалеешь.

Роуз вырывает руку, ее взгляд, полный ненависти, пригвожден ко мне. Кажется, она готова снова броситься на меня.

— Тайлер, — Дилан поворачивается к парню, все еще удерживая пространство между нами. — Пожалуйста, принеси аптечку.

Тайлер, который все это время молча наблюдал, тяжело вздыхает.

— Ладно, — он пожимает плечами. — Лучше я принесу, чем они выколют друг другу глаза.

Он направляется к двери, но перед тем, как выйти из комнаты, не глядя на нас, тихо бросает, больше самому себе, чем нам:

— Хотя, может, так было бы и лучше.

Внезапно мой взгляд падает на Библию, лежащую на кровати. Не говоря ни слова, я направляюсь к ней, намеренно обходя Роуз и Дилана. Но Роуз, кажется, проследила за моим взглядом. Она оказывается на полшага быстрее, стремительным движением хватая Библию прежде, чем мои пальцы успевают до нее дотянуться.

— Что это такое? — ее голос звучит преувеличенно заинтересованно. Она начинает вертеть тяжелый том в руках, листая страницы. — Это твое? — спрашивает она, не глядя на меня.

Я не отвечаю. Не могу. Горло сжимается так, что дышать больно. Я просто стою, сжав кулаки, и смотрю, как ее ногти царапают обложку — ту самую, которую я каждый вечер гладила, когда мамы не стало, вспоминая ее голос.

— Интересно, — тянет она, наконец поднимая глаза. В них — не злость. Хуже. Презрение, смешанное с насмешкой. — Ты что, молишься?

Она делает паузу, потом резко щелкает пальцем по корешку.

— Или это просто… напоминание? О том, что ты — дочь святой женщины, которая умерла, оставив тебя нищей и никому не нужной?

— Отдай, — наконец выдавливаю я.

Роуз усмехается.

— А если не отдам? Что ты сделаешь, недоразумение? Попросишь кого-то сверху наказать меня?

— Нет, — вырываю я сквозь стиснутые зубы. — Моих сил будет достаточно.

И я бросаюсь на Роуз — не думая, не сдерживаясь. Все, что есть во мне — ярость, боль, отчаяние — вырывается в одном рывке. Я хочу вырвать Библию из ее рук, вцепиться в нее, заставить ее понять, что это не просто книга, не просто бумага, а все, что у меня осталось от мамы.