- -
- 100%
- +
– …надо было все убрать… – пробормотал в ответ помощник, его голос дрожал.
– …она ничего не найдет… – уже у выхода бросил эконом, но в его тоне не было уверенности.
Эти отрывочные фразы сложились в ужасную картину. Они говорили обо мне. Они боялись, что я что-то найду, и жалели, что не «убрали» все улики, а может, и меня заодно. Эконом, уходя, бросил на меня такой взгляд, от которого по спине побежали мурашки – смесь злобы, страха и предупреждения.
Теперь мне нужно было поговорить с помощником. Одному. Сейчас он был напуган и, возможно, сболтнет лишнего. Я глубоко вздохнула, сделала на лице самое глупое и невинное выражение, какое смогла, и подошла к прилавку.
– Здравствуйте еще раз, – заговорила я сладким голоском. – Эти духи такие восхитительные, просто не могу выбрать.
Он молча кивнул, его глаза бегали по сторонам. Он был на грани паники.
– А вы знаете, – продолжила я, будто меня осенила внезапная мысль, – я недавно в монастыре бывала. У них там такие прекрасные сады с травами! Сестра Агния, царство ей небесное, так много о них знала. Вы не слышали о ней?
При имени Агнии он вздрогнул, будто его ударили током. Его лицо побелело.
– Н-нет… не слышал, – пробормотал он, отводя взгляд. – Я… мне нужно…
Он суетливо потянулся к склянке с какой-то микстурой, но она выскользнула из его влажных ладоней. Склянка с громким дребезгом разбилась о пол, разбрызгивая коричневую жидкость и осколки стекла.
– Ой, что же я наделал! – в ужасе прошептал он.
– Ничего страшного, бывает, – поспешно сказала я, видя его панику. – Давайте я вам помогу.
Я быстро обошла прилавок и наклонилась, чтобы собрать осколки. Он, бормоча извинения, тоже наклонился. И в этот момент, когда он нагнулся, полы его рабочего халата и фартука разъехались. И я увидела. Из-под фартука выглядывал низ его штанов. Они были сшиты из грубой, серой, колючей на ощупь ткани. Точь-в-точь как та нитка, что я нашла в щели на лестнице, где погибла Агния.
Вот он. Тот, кто был на месте убийства. Возможно, тот, чьи руки столкнули ее.
Я замерла с осколком в руке, не в силах отвести взгляд от этой серой ткани. Все пазлы встали на свои места с пугающей ясностью. Помощник аптекаря был на той лестнице. Он был связан со смертью Агнии. И теперь он и его сообщник знали, что я подбираюсь к правде. Очень близко.
Я выскочила из аптеки, как ошпаренная. У меня в голове стучало только одно: «Серая ткань. Он был там. Он убийца». Ноги сами понесли меня обратно в монастырь. Мне нужно было проверить лестницу. Убедиться, что та нитка еще там. Что это не показалось.
Я бежала по улицам, не замечая ничего вокруг. В голове крутились обрывки разговоров, взгляд эконома, бледное лицо помощника. И эта серая ткань. Грубая, как мешковина. Та самая, из которой были его штаны.
В монастыре я попыталась идти спокойно, но внутри все дрожало. Я снова очутилась на той темной, холодной лестнице. Сердце бешено колотилось, пока я нащупывала ту самую щель между досками. Ту, где всего пару дней назад лежала та маленькая, серая улика.
Но щель была пуста. Чиста. Кто-то тщательно вычистил ее. Никакого следа нитки. Никакого доказательства.
Меня охватил леденящий ужас. Это подтверждало все мои самые страшные опасения. За мной не просто следили. Кто-то внимательно наблюдал за каждым моим шагом. Кто-то, кто знал, что я нашла эту нитку. И этот кто-то уничтожил улику, как только я ушла.
Значит, помощник аптекаря был там не случайно. Он был на месте преступления. И он, скорее всего, и есть тот, кто столкнул бедную Агнию. А может, он только помогал. Но он был там. Его грубая серая одежда зацепилась за старую деревянную ступеньку и оставила ту самую ниточку, которая теперь вела прямо к нему.
Я стояла на лестнице, прислонившись к холодной каменной стене, и пыталась отдышаться. Страх сковал меня. Я была не просто портнихой, ввязавшейся не в свое дело. Я была мишенью. Они убили одну женщину, которая задавала слишком много вопросов. Что помешает им убить другую?
В полном смятении побрела домой. Мысли путались. Что мне делать? Идти к полиции? Сказать что? Что я нашла нитку, но ее уже нет? Что я подозреваю аптекаря и эконома на основе обрывков разговоров? Они надо мной просто посмеются. Или, что хуже, кто-то из полиции может быть с ними заодно.
Я подошла к своей мастерской. Улица была тихой и пустынной. Сумерки сгущались, накрапывал дождь. Я потянула за ручку двери, чтобы вставить ключ, и замерла.
Дверь была приоткрыта. Не заперта. Я всегда, всегда запирала ее на ключ. Уходя, я точно помнила, как повернула ключ в замке.
Ледяная волна страха прокатилась по мне. Я медленно, очень медленно толкнула дверь. Она со скрипом открылась.
И я увидела.
Мастерская была перевернута вверх дном. Ящики комода выдвинуты, их содержимое – лоскуты, нитки, ножницы – было разбросано по полу. Коробки перевернуты. Стол сдвинут с места. Кто-то обыскал мое убежище. Мое единственное безопасное место.
Я вошла внутрь, с трудом переступая через разбросанные вещи. Сердце разрывалось от ужаса. И тут мой взгляд упал на стол. Точнее, на то, чего на нем не было.
Ящик, где я хранила блокнот моего покойного мужа, был выдвинут. Он был пуст.
Их не интересовали деньги. Их не интересовали ткани. Они пришли за одним. За его записной книжкой. За его знаниями, которые стали моим единственным оружием.
Теперь у меня не было ничего. Только страх.
Я стояла на пороге и не могла сделать ни шага. Ноги стали ватными, в ушах звенело. Это был не просто беспорядок. Это был вандализм. Кто-то вломился в мой дом, в мое единственное убежище, и все перевернул.
Я медленно прошла вглубь комнаты, с трудом переступая через разбросанные вещи. Казалось, каждый лоскуток, каждую ниточку, которые я так бережно хранила, кто-то осквернил своими грязными руками. Я подошла к столу. Выдвинутый ящик, где я хранила блокнот, зиял пустотой.
И тут меня накрыло. Настоящая паника. Холодная, липкая, сковывающая. Это была не просто тетрадка. Это был кусочек моего мужа. Его мысли, его знания, его ум. Он оставил мне это как единственную защиту. А я так легко это растеряла.
Я опустилась на пол прямо среди всего этого хаоса. Слезы текли по лицу, но я даже не пыталась их смахнуть. Что я теперь буду делать? Как я могу продолжать расследование без его советов? Я снова стала той беспомощной вдовой, которая не может постоять за себя.
Они забрали его. Они забрали мое единственное оружие. Это означало только одно – мое расследование задело их за живое. Я была на правильном пути. И они это поняли. Они знали, что я использую методы мужа, и решили лишить меня их. Это был не случайный грабеж. Это был целенаправленный удар. Удар в самое сердце.
Я сидела, обхватив колени, и смотрела на разгром вокруг. Чувствовала себя абсолютно разбитой и побежденной. Они победили. Они были умнее, сильнее и безжалостнее.
Отчаявшись, я уронила голову на колени и закрыла глаза. Хотелось просто исчезнуть. Перестать существовать. И в этой тишине, в этом отчаянии, мой взгляд упал на щель под старым шкафом для тканей.
Там, в пыли и мусоре, лежал маленький, почти невидимый клочок бумаги. Он должен был быть вырван при поспешном обыске, когда вор лихорадочно перебирал страницы блокнота, и его занесло под шкаф.
Во мне что-то ёкнуло. Я протянула руку, с трудом дотянулась и подцепила этот обрывок. Он был мятый, с неровными краями.
Я развернула его. И у меня перехватило дыхание.
На клочке бумаги была схема, нарисованная рукой моего мужа. Четкие линии, аккуратные подписи. И слова, которые заставили мое сердце забиться с новой силой: «Схема финансовой махинации через подмену товара. Ищи разрыв в цикле поставок».
Я сидела на полу, сжимая в дрожащих пальцах этот крошечный клочок бумаги, и смотрела на него, не веря своим глазам. Они забрали всю книгу, но упустили самую важную страницу. Ту, что прямо указывала на их схему.
Подмена товара. Цикл поставок. Все сходилось. Дорогое лекарство, которое воровали и заменяли дешевым аналогом. Агния заметила разрыв в этом цикле. И поплатилась за это.
Страх отступил. Его место заняла новая, холодная решимость. Они думали, что обезоружили меня. Но они ошиблись.
У меня все еще было его наследие. Прямо у меня в руках. И я знала, что делать дальше.
Глава 4
Я сидела на холодном полу, вся перепачканная в пыли, и не могла оторвать глаз от этого маленького, мятого клочка бумаги. Дрожащими руками я разгладила его на колене, боясь повредить хрупкую, пожелтевшую от времени бумагу. Это был обрывок из блокнот моего мужа, я узнала его аккуратный, точный почерк с первого взгляда. Сердце защемило от боли и тоски по нему, но сейчас было не время для слез.
На бумаге была нарисована схема. Простая, но гениальная в своей ясности. Две стрелки, образующие круг. Одна подписана «Поставка А» – дорогой товар. Другая – «Поставка Б» – дешевый аналог. Муж стрелками показал, как часть «Поставки А» незаметно заменяется на «Поставку Б», а разница в стоимости оседала в карманах мошенников. Это была классическая афера, как он написал сбоку. Простая, как все гениальное, и оттого еще более мерзкая.
Внизу, уже другим цветом чернил, словно это была более поздняя мысль, он сделал пометку: «Цикл замкнут, пока есть спрос. Разорвать можно, найдя точку утечки. Ту самую, где дорогое становится дешевым».
Точка утечки. Эти слова отозвались во мне гулким эхом. Я тут же вспомнила тот обрывок счета, который нашла в переплете дневника Агнии. Настойка опия. Десять флаконов поступило из аптеки, а в монастыре получили только пять. Пять флаконов куда-то испарились. Исчезли. Это и была та самая точка утечки! Та самая дыра в их налаженной, воровской системе, которую заметила Агния. Она нашла разрыв в их замкнутом, порочном круге обмана и воровства. И за это ее убили.
Я подняла голову и медленно, очень медленно оглядела свою мастерскую. Весь этот хаос, все эти перевернутые ящики, разбросанные лоскуты, оборванные нитки. Они пришли сюда, в мой дом, чтобы запугать меня. Чтобы отнять у меня последнее, что связывало меня с мужем, его знания, его мудрость. Они думали, что, забрав блокнот, они обезоружат меня. Сделают снова той беспомощной, одинокой вдовой, которая не сможет им противостоять.
Но, глядя на этот разгром, я почувствовала не страх. Нет. Внутри меня поднялась новая, незнакомая мне до сих пор сила. Холодная, острая, как лезвие. Ярость. Чистая, без примеси страха, ярость. Они тронули не просто вещь. Они тронули память о нем. Они попытались стереть его, как стирают пыль с мебели.
Я крепче сжала в руке драгоценный обрывок. Мои пальцы уже не дрожали. Они были твердыми и уверенными.
«Хорошо, – прошептала я так тихо, что это было похоже на шелест бумаги. – Вы забрали мою шпаргалку. Вы думаете, что победили».
Я встала с пола, отряхивая с колен пыль. Я выпрямила спину и глубоко вдохнула. Воздух пах пылью и бедой, но сейчас этот запах казался мне запахом боя.
«Но вы не забрали то, что у меня в голове, – продолжила я свой беззвучный разговор с теми, кто устроил этот погром. – Вы не забрали его уроки, которые я уже успела выучить. И вы не забрали мою злость».
Я подошла к разбитому зеркалу на стене и посмотрела на свое отражение. Лицо было бледным, волосы в беспорядке, в углу глаз засохли следы слез. Но в глазах горел новый огонь. Тот самый холодный огонь ярости и решимости.
Они показали свои карты. Их обыск был отчаянной попыткой остановить меня. Значит, я на верном пути. И теперь, когда страх ушел, а его место заняла злость, я стала для них еще опаснее.
У меня не было блокнота, но у меня была эта схема. И у меня была моя голова. И этого было достаточно. Более чем достаточно.
Я аккуратно сложила бесценный обрывок и спрятала его в самый потайной карман своего платья. Теперь я знала, что ищу. Я искала их «точку утечки». И я знала, что найду ее. Ради Агнии. Ради мужа. И ради себя самой.
Я сидела на полу среди разгрома и думала. Думала тяжело и медленно, как никогда раньше. Они обыскали мой дом. Они украли блокнот. Значит, они знали, что я его использую. Значит, они следили за мной очень близко. И скорее всего, следили прямо сейчас.
Страх еще шевелился где-то глубоко внутри, но его уже затмевала злость. Холодная и расчетливая. Если они следят, значит, я могу это использовать. Я могу контролировать то, что они видят. Устроить для них спектакль.
Мне нужна была новая записная книжка. Большая, толстая, солидная. Чтобы они подумали, что я просто переписала все важное из блокнота мужа в новую. Чтобы они поверили, что это теперь мое главное оружие.
Я встала, отряхнулась и вышла на улицу. Шла медленно, будто подавленная, но краем глаза внимательно смотрела по сторонам. Ничего подозрительного. Но я чувствовала взгляд на своей спине. Ощущение было противное, мурашками бежало по коже.
Рынок был полон людей. Я пробиралась через толпу, выбирая самого видного продавца канцтоваров. Подошла к его лавке и громко, четко, чтобы окружающие слышали, сказала:
– Мне нужна самая толстая записная книжка. У меня столько мыслей, все не удержать в голове.
Продавец, ухмыльнувшись, протянул мне здоровенный том в кожаном переплете. Я сделала вид, что очень довольна, торжественно отсчитала деньги и положила книжку в свою сумку так, чтобы все видели.
Обратная дорога показалась мне втрое длиннее. Каждый шаг отзывался напряжением в спине. Но я не оборачивалась. Не давала им понять, что знаю.
Вернувшись в мастерскую, я первым делом зажгла лампу, хотя на улице было еще светло. Свет в окне был важен. Он показывал, что я здесь. Что я что-то делаю. Я села за стол, спиной к окну, положила перед собой новую книжку и открыла ее.
И начался спектакль.
Я взяла перо, обмакнула его в чернила и с видом величайшей сосредоточенности начала что-то писать. Я выводила на бумаге не слова, а просто волнистые линии, круги, какие-то закорючки. Но со стороны это должно было выглядеть так, будто я заносила туда все свои секреты и догадки.
Я писала долго. Иногда специально задумывалась, подносила перо к губам и смотрела в окно, будто размышляя над сложной мыслью. Потом снова принималась за работу, энергично строча что-то на страницах. Я изображала человека, который полон решимости и у которого есть план.
Время от времени я вставала, подходила к окну и делала вид, что смотрю на улицу, а на самом деле пыталась мельком увидеть хоть что-то в сумеречных тенях напротив. Ничего. Только обычные прохожие. Но я знала, что он там.
Когда стемнело окончательно, я снова села за стол и еще немного «пописала». Потом громко зевнула, потянулась и, наконец, погасила лампу. Комната погрузилась во тьму.
Но я не пошла спать. Я притаилась в темноте, затаив дыхание. Сердце стучало где-то в висках. Я ждала. Минуту. Две. Пять.
Потом, крадучись, как кошка, я пролезла в заднюю комнатку, где хранились ткани. Там было одно маленькое окошко со старыми деревянными ставнями. В одной из них была узкая щель. Я прильнула к ней глазом.
Сначала я видела только смутные очертания домов напротив и фонарь вдалеке. А потом… потом я разглядела его. Высокую, темную фигуру, стоявшую в глубокой тени между двумя домами прямо напротив моей мастерской. Он не двигался. Он просто смотрел. Смотрел на мое темное окно. Это была та же тень, что я видела в монастырском коридоре.
Мой план сработал. Я выманила его. Я заставила его показаться. И теперь я знала своего врага в лицо. Вернее, в силуэт. Но этого было достаточно. Теперь я знала, что он настоящий. И игра началась по-настоящему.
***
На следующий день я отправилась на самую окраину города. Мне нужно было поговорить с кем-то, кто не был связан с монастырем, но разбирался в травах лучше любого лекаря. Таким человеком была старая знахарка Марфа. О ней ходили легенды – одни говорили, что она колдунья, другие – что святая. Мне было все равно. Мне нужны были ее знания.
Ее избушка стояла на отшибе, покосившаяся, заросшая бурьяном. Пахло дымом, сушеными травами и чем-то горьковатым. Я постучала в скрипучую дверь.
– Входи, не задерживайся, – раздался изнутри хриплый голос.
Марфа оказалась совсем древней, с лицом, испещренным морщинами, как старые карты. Но глаза у нее были яркие, живые, всевидящие.
– Чего пришла, девица? – спросила она, не поднимаясь с лавки.
– Для тетушки, – соврала я, заранее придумав легенду. – Она у меня очень болезненная. Врачи помочь не могут, лекарства не помогают. Может, у вас есть какие-нибудь травки?
– Какие симптомы? – коротко спросила Марфа, пристально глядя на меня. Мне показалось, что она видит меня насквозь.
Я начала описывать то, что, как я подозревала, могло происходить с пациентами в монастырской больнице, которые получали разбавленные лекарства.
– Слабость, тетушка моя все время жалуется на слабость, – начала я. – Голова кружится. То в жар бросит, то в холод. Кашель не проходит, хотя пьет дорогие микстуры. Боли в животе. Врачи разводят руками, говорят, нервы.
Я говорила, а Марфа слушала, кивая своим древним черепом. Потом она поднялась и начала копаться в своих бесчисленных мешочках и склянках, что висели по стенам и лежали на полках. Она что-то бормотала себе под нос, перебирая сушеные корешки и листья.
Пока она возилась, мой взгляд упал на ее стол. Он был завален всякой всячиной – тряпками, перьями, камушками. И среди всего этого хаоса лежала смятая городская газета. Видимо, ее использовали для заворачивания чего-то.
Я машинально стала читать заголовки. Какие-то указы, светские сплетни. И вдруг мое внимание привлекла небольшая заметка в углу. В ней говорилось о городских поставках медикаментов в казенные учреждения. Мельком, в одном предложении, упоминалась аптека Губермана как один из поставщиков. А чуть ниже – фамилия чиновника, курирующего эти тендеры. Фамилия была мне знакома. Я ее где-то слышала.
И тут меня осенило. Эконом, брат Анастасий. Как-то раз, еще до всей этой истории, я слышала, как одна из монашек упоминала, что у него есть влиятельный родственник в городе. Дядя. И фамилия этого дяди была точно такой же, как в газете.
Все сложилось в единую, ужасающую картину. Аптека Губермана поставляла лекарства в монастырь. Эконом, брат Анастасий, покрывал махинации с этими поставками. А его родной дядя, городской чиновник, обеспечивал аптеке Губермана выгодные казенные контракты и, вероятно, закрывал глаза на любые несоответствия. Это была не просто парочка мошенников. Это была хорошо смазанная, коррумпированная сеть.
– На, – хрипло сказала Марфа, протягивая мне маленький холщовый мешочек. – Заваривай по щепотке. Поможет твоей тетке. Если, конечно, она у тебя есть.
Ее взгляд был таким пронзительным, что я покраснела. Она все поняла. Но ничего не сказала. Я сунула мешочек в карман, судорожно сунула ей несколько монет и почти выбежала из избушки.
У меня в голове гудело. Я шла обратно в город, не замечая ничего вокруг. Теперь я понимала, с чем имею дело. Это была не просто кража. Это была система. И чтобы ее сломать, нужно было найти доказательства не только против аптекаря и эконома, но и против этого чиновника. Задача казалась невыполнимой. Но отступать было уже некуда.
Глава 5
Мне нужны были доказательства. Не догадки, не обрывки разговоров, а что-то твердое, материальное. И я знала, где их искать. В доме того самого чиновника, дяди эконома. К счастью, его жена была моей клиенткой. Не самой частой, но пару раз я шила для нее платья. Этого было достаточно.
Я надела свое самое приличное платье, взяла с собой коробку с лоскутами и иголками и отправилась в их особняк. Меня провели в будуар. Жена чиновника, Анна Викторовна, оказалась полной, румяной дамой с вечно недовольным выражением лица. Но сегодня она была в духе.
– Ах, это вы, портниха! – сказала она, разглядывая меня с высоты своего положения. – Как раз кстати. Мне нужно перешить пару платьев. Старая мода, носить неудобно.
– С удовольствием, Анна Викторовна, – ответила я с самой сладкой улыбкой. – Вы всегда так изысканно одеваетесь. На вас любое платье сидит как влитое.
Она покраснела от комплимента и стала еще благосклоннее. Пока я снимала мерки, я без остановки болтала, льстя ей и ее вкусу.
– Вы просто образец для всех городских дам, – говорила я, проводя сантиметром по ее талии. – И дом у вас такой прекрасный. Чувствуется, что здесь живут люди с положением. С деньгами. С стилем.
– О, да, моя дорогая, – оживилась она, разгоряченная комплиментами. – Мы не можем себе позволить жить как-нибудь. У мужа столько связей, столько важных контрактов… Недавно, например, заключил очень выгодную сделку с монастырской аптекой.
Мое сердце екнуло, но я не подала вида.
– Правда? – сделала я большие глаза. – Это так престижно! Наверное, это приносит огромный доход.
– Еще бы! – она самодовольно улыбнулась. – Ах, если бы вы знали, какой сервиз я недавно приобрела! Дрезденский фарфор! Такой изящный, такой тонкий… Муж даже не заметил пропажи из его служебных фондов, такой у него доходный контракт!
Она так вошла в азарт, что схватила меня за руку и потащила в гостиную.
– Пойдемте, я вам покажу! Вы должны это оценить!
Я едва сдерживала волнение. Мы вошли в роскошную гостиную, и она с гордостью указала на сервиз, выставленный в горке. Действительно, прекрасный фарфор, белый с золотом.
– Потрогайте, какая глазурь! – восторгалась она, протягивая мне одну из чашек.
Я взяла ее с благоговейным видом, повертела в руках, поднесла к свету. И замерла. На дне чашки, рядом с фабричным клеймом, стояло еще одно, знакомое мне клеймо. Точно такое же я видела на ящике с дорогой настойкой опия в аптеке Губермана. Это была маркировка поставщика, которую он ставил на все свои особо ценные товары.
Вот оно. Окончательное доказательство. Деньги, украденные через недопоставку лекарств в монастырь, шли не только в карман Губерману и эконому. Они текли сюда, в этот особняк, и превращались в дрезденский фарфор. Лекарства для больных и умирающих становились безделушками для жены коррумпированного чиновника.
Я стояла с этой чашкой в руках и чувствовала, как во мне закипает ярость. Но на моем лице была лишь подобострастная улыбка.
– Восхитительно, – прошептала я, возвращая ей чашку. – Просто восхитительно. Вы достойны только самого лучшего.
Она была счастлива. А я держала в руках разгадку всей их грязной схемы. Осталось только найти способ это доказать.
Собрав все улики в голове, я поняла – пора переходить к решительным действиям. Мне нужны были официальные книги монастыря. Те самые, что хранились в конторе эконома. Только в них можно было найти неоспоримые доказательства махинаций. Ждать приглашения или искать законный повод было бессмысленно – брат Анастасий никогда бы не позволил мне их изучить. Оставался один путь – проникнуть туда тайно.
****
Ночь выдалась темной и безлунной. Я надела темное платье, волосы убрала под платок. Сердце бешено колотилось, но я заставила себя вспоминать рассказы покойного мужа о том, как проверить, простой ли замок. Он говорил, что большинство замков в казенных учреждениях – старые, простые механизмы, которые можно вскрыть с помощью пары прочных проволочек. Я захватила с собой пару закаленных стальных спиц – тех самых, что использую для работы с плотными тканями.
Монастырь в ночи был пугающим местом. Тени казались живыми, каждый шорох заставлял вздрагивать. Я кралась по знакомым коридорам, стараясь не производить ни звука. Дверь в канцелярию эконома была заперта, как я и предполагала.
Доставая свои импровизированные отмычки, я почувствовала, как дрожат руки. «Соберись, Лиза, – прошептала я сама себе. – Ты должна это сделать». Я вставила одну спицу в замочную скважину, другой нащупала штифты. Руки помнили движения, которым учил муж, пусть и на теории. Сначала ничего не выходило, пальцы скользили. Но потом, один за другим, штифты начали поддаваться. Раздался тихий, но такой желанный щелчок. Я замерла, прислушиваясь. Ничего. Только биение собственного сердца.
Я медленно толкнула дверь. Она бесшумно отворилась. Войдя внутрь, я закрыла ее за собой. Комната была погружена во мрак. Я зажгла маленькую потайную лампу-переноску, которую прихватила с собой, и направила узкий луч света на стол эконома.
Стол был завален бумагами. Я начала их быстро просматривать. Счета, накладные, расписки. Все аккуратно разложено. Слишком аккуратно. И тут мой взгляд упал на массивный нижний ящик стола. Он был заперт на маленький, но прочный замок. В отличие от дверного, этот казался новее и сложнее.
Я снова взялась за свои спицы. Этот замок сопротивлялся дольше. Казалось, прошла вечность, пока наконец не почувствовала знакомый щелчок. Я отодвинула ящик. Внутри, под стопкой обычных документов, лежала еще одна, меньшая по размеру, книга в темно-коричневом переплете. Я открыла ее. И ахнула.