Развод с драконом. (не)любимая жена генерала

Глава 17

После представления я вышла во двор особняка, где стояли наши ярко раскрашенные фургоны.

Ночь была прохладной, с лёгким морозцем, что щипал кожу после жара сцены, воздух пах дымом от угасающих факелов, смешанным с влажной землёй после недавнего дождя и далёким ароматом сосен из окружающего леса.

Луна висела низко, серебря своим светом капли воды на фургонах, делая их похожими на волшебные экипажи из сказок.

Арию уже увела в повозку Зира, чтобы укладывать. Время уже было позднее, да и дочь утомилась, бегая по сцене и собирая монетки, что бросали зрители в её маленькую корзинку.

Я сняла маску и вуаль, чувствуя, как влажные волосы прилипли ко лбу и шее от пота, и глубоко вдохнула свежий воздух. Руки ещё дрожали от адреналина, ладони горели от цепей, но это была приятная усталость.

– Великолепно сегодня, – низким голосом тихо произнёс Лукас, выходя из тени фургона. – Ты была… как всегда. Неповторимая.

Я обернулась и смущенно улыбнулась.

– Спасибо.

Лукас появился в труппе год назад. В дождливый вечер в одном из приграничных городков, когда его лошадь заболела, а он сам, хромая от старого ранения, попросил приюта на ночь.

Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, что падали на лоб непослушными прядями, часто скрывая его задумчивый взгляд, и глазами цвета осеннего леса. В этих глазах всегда была тихая грусть, как у человека, который видел слишком многое и потерял веру в старые идеалы.

Бывший стражник императора, он ушёл со службы после тяжёлого ранения в битве с волками. Той самой, что произошла на границе, когда оборотни ещё были врагами, а не внезапными союзниками.

Тогда, в лазарете, с лихорадкой и болью в разорванном бедре, он понял одну очень важную вещь, которую и сказал мне однажды у костра:

– Я проливал кровь за империю, верил, что защищаю свой дом. А потом в один миг враги стали друзьями. За что я дрался? За кого рисковал жизнью?

В голосе его сквозила горечь, глубокое разочарование, что сломали его веру в присягу. Он не винил никого конкретно, но это ранило его сильнее шрама. Лукас потерял смысл, за который сражался годы.

Шрам на бедре до сих пор давал о себе знать в холодные ночи, заставляя чуть заметно хромать. Это была лёгкая, почти незаметная хромота, что проявлялась, когда он уставал или когда ветер дул с севера.

Лукас никогда не жаловался, просто морщился иногда, потирая ногу у костра. Но я видела, как он иногда замирал, глядя в огонь, и знал, что это не только физическая боль.

Он никогда не рассказывал деталей тех битв, но я видела в его глазах тени прошлого. Усталость воина, что видел слишком много крови, слишком много смертей, слишком много предательств. Это делало его молчаливым в моменты, когда другие смеялись громче, и очень заботливым.

Он всегда первый вставал, чтобы помочь, будто искупая то, что не мог изменить. Его сила была не в громких словах, а в тихих поступках. В том, как он чинил фургон под дождём, не жалуясь, как нёс Арию на плечах, когда она уставала, как смотрел на меня с теплом чуть дольше, чем нужно было.

С тихим восхищением улыбался, когда я танцевала, и его глаза говорили больше, чем слова. Это была забота, полная уважения и чего-то глубокого, невысказанного. Симпатия, что теплилась, как угли в костре, готовая вспыхнуть, но он держал её в узде, не давя, не требуя.

И это трогало меня глубже, чем я готова была признать, но сердце моё оставалось закрытым, охраняя себя и Арию от новой боли.

– Надень, – Лукас протянул мне тёплую шаль. – Ночь холодная, а ты вся разгорячённая от танца.

Пальцы его на миг коснулись моих, передавая ткань, и это прикосновение было таким осторожным, будто он боялся спугнуть птицу.

Я взяла шаль, но не накинула, просто держала в руках.

– Спокойной ночи, – сказала тихо, не поднимая глаз, и повернулась к фургону.

Сердце сжалось от чувства вины и усталости. Он заслуживал лучшего, чем моя холодность. Чем моя стена из льда, что я возвела вокруг себя после всего, что пережила.

Но не могла я иначе.

Сердце моё заморозилось в тот день, когда Дариан вышвырнул меня, как ненужную вещь, и с тех пор лёд не таял. Ни от тепла костров, ни от смеха друзей, ни от тихой заботы Лукаса.

Я боялась. Боялась снова довериться, снова открыться, снова почувствовать боль, что разорвёт на части. Любовь когда-то была моим огнём, но она сожгла меня дотла, оставив только пепел и шрамы. Я не хотела рисковать снова.

Дочь была моим миром, моей отдушиной, моим спасением. Любовь к ней была чистой, без боли, без предательства. Она не требовала ничего, кроме моего сердца, и я отдавала его полностью, без остатка.

Её крошечные ручки, обнимающие меня по утрам; её смех, звонкий, как колокольчик; её глазки, полные доверия — это было всё, что мне нужно, чтобы дышать, чтобы жить, чтобы танцевать и не бояться.

Внутри фургона Ария спала свернувшись калачиком под одеялом. Я легла рядом осторожно, чтобы не разбудить и обняла её.

Это было всё, что мне нужно. В такие моменты мир сужался до нас двоих, и боль отступала, оставляя только покой.

Лукас был хорошим. Надёжным. Заботливым.

Может, стоило хотя бы рискнуть?

Попробовать позволить себе что-то чувствовать.

Стать вновь любимой. Желанной. Почувствовать, как чьи-то сильные руки обнимают тебя не для того, чтобы удержать в клетке, а чтобы ты могла дышать свободно.

Узнать, каково это — просыпаться не в одиночестве, а с ощущением, что рядом кто-то, кто не уйдёт, не предаст, не назовёт тебя «пустой».

Может, это было бы спасением. Может, это было бы жизнью.

Но как же это страшно...

Страшно до дрожи в костях, до холодного пота, до того, как горло сжимается от одной мысли.

Страшно не потому, что я не верю Лукасу. А потому, что я больше не верю себе.

Не верю, что могу снова полюбить. Что достойна быть любимой. Что мир может быть добрым.

Я уже однажды открыла сердце. Широко, без остатка, до самого дна.

И оно было раздавлено, растоптано, разорвано на куски словами одного дракона.

Я помню, как стояла на коленях среди разбросанных вещей, чувствуя, как мир рушится, а он смотрел на меня холодными, чужими глазами.

Помню вкус крови на губах от прикушенной губы, когда пыталась не закричать.

Поэтому я боюсь.

Боюсь снова почувствовать тепло, потому что знаю, как быстро оно может стать пеплом.

Боюсь снова довериться, потому что знаю, как больно падать, когда опора исчезает.

Боюсь, что если позволю себе полюбить, то однажды опять услышу: «Ты мне не нужна».

И на этот раз не встану.

Поэтому я держу дистанцию.

Даже когда хочется просто прижаться к Лукасу и сказать: «Я устала быть одной».

Развод с драконом. Бракованная жена генерала

Зоя Кресак

– Ты бесплодна, поэтому я выберу себе новую жену.

Это было первое, что я услышала, когда очнулась в другом мире. А потом генерал-дракон и мой муж сослал меня в Забытую долину, как поломанную игрушку!

Вот только я не собираюсь тихо умирать в неволе. Я покажу этому наглому красавцу, что я – не его покорная бывшая жена.

https://litnet.com/shrt/j4s1

Глава 18

Дариан

Я сидел за тяжёлым дубовым столом в личном кабинете Тирона, ковыряя пальцем в кучке фишек из драконьей кости.

Зал был полутёмным, освещённый лишь факелами в железных держателях на стенах. Их пламя дрожало, отбрасывая длинные, пляшущие тени на гобелены с битвами против Ледяных Драконов

Сцены, где я когда-то был в центре, с мечом в руке и огнём в венах. Теперь эти изображения казались насмешкой. Герой, что победил врагов, но проиграл самому себе.

Три года прошли с тех пор, как Полли исчезла, или, как я теперь знал с горечью, что жгла хуже драконьего пламени, умерла. Три года, что превратили меня в тень самого себя.

Я стал хмурым, как вечная грозовая туча над Пепельными Пустошами, жестоким в приказах, солдаты боялись моего взгляда больше, чем врага, флегматичным к чужим болям, потому что своя была слишком велика, и саркастичным.

Сарказм стал моим щитом: лучше уж ранить словом, чем показать, как внутри всё выжжено дотла.

Аппетита не было. Еда казалась пресной, как пепел после пожара. Сон был редким гостем, приходил урывками, полным кошмаров о её глазах, полных слёз, и моём собственном рыке: «Пустая».

Дракон внутри рычал на всех, кто попадался под руку. На слуг, на советников, на Тирона в редкие моменты слабости.

Вино не приносило облегчения. Пил я много, но опьянение было пустым.

Женщины… они удовлетворяли лишь физическую потребность. Холодную, механическую, без тепла, без связи. Я брал их, чтобы забыть на час, но просыпался с ещё большей пустотой, ненавидя себя за то, что сравниваю каждую с ней.

Служба и походы больше не радовали, как раньше. Битвы стали рутиной, победы — пылью, а власть — тяжёлым бременем, что давило на плечи, но не заполняло дыру в груди.

Мы играли в "Драконий Гамбит" — игру для настоящих мужчин, где ставки были высоки, как полёт дракона над пропастью.

Карты из толстого пергамента с древними рунами: "Огненный Вихрь" — для атаки, "Ледяной Коготь" — для защиты, "Теневая Чешуя" — для обмана.

Каждый круг — комбинация, чтобы перехитрить оппонентов, ставки росли быстро и безжалостно: золото из казны, редкие артефакты с южных рынков, услуги вроде "отправиться за меня в пограничный патруль" или "отдать свой лучший меч, выкованный в Пепельных Кузнях".

Проигрыш мог стоить репутации или даже крови, но мы играли по-честному, среди своих.

Я всегда выигрывал. Холодный расчёт, отсутствие жалости и пустота внутри делали меня королём стола. Непобедимым, как в былые битвы. Я видел их карты в глазах, предугадывал ходы, и фишки переходили ко мне, как трофеи.

Напротив меня сидел Тирон — император, мой старый брат по оружию, теперь с усталыми глазами от бессонных ночей и вечных забот. Элина, его жена, была на седьмом месяце, и он то сиял, как новорождённый дракончик при первом полёте, то жаловался, как мальчишка, которому запретили играть с огнём.

Рядом — Максимус, генерал Северного Легиона, высокий чин, дракон чистой крови с родословной старше империи.

Черствый, как сухарь из походного пайка, жесткий, как его хватка в бою. Он ломал врагов и не жалел пленных.

После смерти жены от тяжёлой болезни, что унесла её оставив его с новорождённой дочерью, он стал отцом-одиночкой.

Воспитывал свою непоседу-дочь, с железной дисциплиной, но в редкие моменты слабости я видел, как он смотрит на неё. С такой скрытой нежностью, что это трогало даже мою выжженную душу.

Он нёс службу безупречно, сосредоточившись на легионе, и совершенно потерял интерес к женщинам.

– Они приносят только боль, – рычал он, отмахиваясь от предложений совета жениться заново.

Мы трое, двое брюзжащих одиночки, что потеряли вкус к жизни, и один счастливый семьянин, что пытался не сойти с ума от жены и будущего ребёнка, собирались раз в неделю в этом кабинете, чтобы забыть о делах империи хоть на вечер.

Напитки лились рекой, карты летали, шутки были грубыми, но это было наше убежище. Последнее место, где я мог притвориться, что ещё жив.

– Твоя очередь, Дариан, – буркнул похожий на огромного медведя Максимус, сбрасывая "Ледяной Коготь" с таким грохотом, будто это был не пергамент, а настоящая ледяная глыба. Его лапища хлопнула по столу, фишки подпрыгнули. – Или ты опять в своих мыслях летаешь? Ставлю свой кинжал — тот, с рунами.

Я фыркнул саркастично, кидая "Огненный Вихрь" с лёгким презрением. Карта легла идеально, перекрывая его комбинацию.

– Кинжал? Ты ж его в подарок от императора получил. Помнишь, как хвастался: "Это за мою храбрость!" Жалко не станет?

Максимус оскалился, его зубы блеснули в свете факелов, но в глазах мелькнула тень раздражения. Он был огромен, как скала, с бородой, что скрывала половину лица, и руками, способными сломать шею врагу одним движением.

– Меня наш император ещё наградит, – проворчал он, наливая себе вина из кувшина так, что пена перелилась через край. – А ты, Дариан, смотрю, всё жмёшься, как старый скряга. Ставь что-нибудь стоящее, или боишься проиграть?

Тирон рассмеялся, но смех был усталым. Он потёр виски пальцами, откинувшись в кресле, что скрипнуло под его весом. Его глаза, когда-то полные огня, теперь часто туманились от недосыпа.

– Оставьте кинжалы в покое, генералы, – сказал он, задумчиво вертя кубок в руках. – Элина меня доконает раньше, чем вы друг друга. Вся уши прожужжала про этих артистов — "Звёздные Бродяги", или как там их. Они в столицу едут, и она требует, чтобы я их во дворец пригласил. Особенно какую-то "Тень" — танцует с огнём, мол, как богиня сошедшая с небес. Беременность — это тяжёлое испытание, мужики. Она мною вертит, как хочет: то фрукты в три ночи, то "пригласи артистов, или я умру от скуки".

Я хмыкнул, флегматично перетасовывая карты.

– Женщины… – протянул с насмешкой. – Одна танцует с огнём, другая — с твоим сердцем и империей в придачу. Кончится тем, что твоя Элина родит драконёнка, а ты будешь нянчить его по ночам, пока она управлять страной будет. Ставлю свой перстен, тот, с рубином из южных копий. Проиграешь, и будешь носить его на мезинце. Больше он тебе никуда н налезет.

Максимус загоготал, хлопнув по столу так, что фишки подпрыгнули.

– Ха! Дариан прав, как никогда! – прогремел он. – Моя Нинель — девчонка, а уже вертит мной, как хвостом! Вчера поймала мышь в саду и принесла в дом: "Папа, это мой питомец! Он милый!" Я её выгнал с ним на улицу, а она ревёт, как сирена. Что вы думаете? Теперь эта пакость живёт у нас на диване, жрёт лучше меня и спит на моей подушке! Женщины — беда с пелёнок.

Тирон вздохнул, но улыбнулся.

– Женщины — это прекрасно, – не согласился он с нами. – Не всем же, как вам, не повезло остаться в одиночестве. Ладно, генералы, давайте закругляться. Завтра совет, волки хотят что-то обсудить, а потом… Приглашу я этих артистов во дворец. Пусть Элина порадуется. Может, и нам развлечение. Хоть на час забудем о политике.

Я кивнул флегматично, собирая выигрыш. Но внутри дракон зарычал тихо, злобно. Артисты? Тень с огнём? Глупости какие. Женские прихоти.

Развод с драконом. Хозяйка заброшенной оранжереи

Алёна Снежина

~БⲈⲤПЛⲀⲦⲎⲞ~

– Не строй из себя идиотку, – отрезал резко генерал. – Ты прекрасно знаешь, о чём я. Ведь я так и остался бронзовым. Ваша кровь, кровь древних магов, оказалась бесполезной. Меня обманули. А ты... ты просто пустышка. Никчёмное, никому не нужное отребье, которое сплавили подальше от дома. И твой отец поплатится за свой обман.

*** ***

Однажды утром я проснулась в чужом теле — в теле нелюбимой жены генерала-дракона. Родные насильно выдали замуж за него. Генерал презирает её и называют пустышкой.

Но я — не она.

В своём мире я привыкла решать проблемы, а не рыдать в подушку.

Пусть он сослал меня в эту богом забытую глушь — я не только выживу. Я превращу это изгнание в свою победу. А потом ещё и потребую развод.

https://litnet.com/shrt/5rUv

Глава 19

Полиана

Я усиленно репетировала на импровизированной сцене во дворе постоялого двора, где мы остановились на окраине столицы.

Солнце медленно садилось за высокие башни императорского замка, окрашивая их в кроваво-красный, как будто напоминая о прошлом.

Цепи с огнём в руках казались тяжёлыми, как никогда. Они выскальзывали из пальцев, пламя чадило, а не танцевало. Я крутила их над головой, пытаясь поймать ритм, но всё , как назло, валилось из рук.

Один шар упал, шипя на земле, и я выругалась под нос. Репетиция шла из рук вон плохо. Руки дрожали, мысли путались, а вид замка, возвышающегося на холме, как тёмная громада, раздражал до зубовного скрежета.

Эти стены и башни были символом всего, что я ненавидела: предательства, боли, потери. Я лучше бы и дальше колесила по империи, от деревни к деревне, от ярмарки к фестивалю, вдыхая пыль дорог и смех простых людей, чем торчала здесь, в этом ненавистном месте, где каждый камень шептал о пережитой боли и унижении.

Сердце сжималось от злости и страха. Три года я строила новую жизнь. А теперь?

Столица тянула меня назад, как паутина, и я чувствовала, как старые раны ноют. Я не хотела вспоминать прошлое. Но судьба, видно, решила иначе.

Всё это время за мной наблюдал Лукас. Сидел на бревне у фургона, чинил цепь для Тин, но глаза его были прикованы ко мне.

Он всегда чувствовал моё настроение, чутко считывал мой настрой.

Я никогда не рассказывала ему о Дариане, о том, как меня вышвырнули, как я бежала беременной, как связь оборвалась в ночь родов. Не спешила раскрывать душу. Не хотела, чтобы он знал эту часть моей биографии.

Я уронила цепь в третий раз. Тяжёлый металлический шар ударился о пыльную землю с глухим стуком, пламя погасло, шипя и оставляя тонкую струйку дыма, что поднялась в воздух, как вздох разочарования.

Вновь тихо, но злобно выругалась. Слова, что вырвались, были грубыми, не подходящими для матери, но в этот момент мне было всё равно. От злости на себя, на дрожащие руки, на этот проклятый замок вдали, слёзы жгли глаза, горячие и непрошеные.

Лукас встал с бревна, где сидел, чиня реквизит, и не спеша подошёл. Нагнувшись, поднял цепь, отряхнул пыль с шаров и подал мне, наши пальцы на миг соприкоснулись.

– Полли, – произнес он мягко. – Что-то случилось? Ты сама не своя сегодня.

Я взяла цепь, но не ответила сразу, глядя на замок. Лукас шагнул ближе, сокращая расстояние. Сильные, мозолистые от работы с фургонами пальцы нежно убрали прядь волос с моего лица, заправляя её за ухо.

Это было нежно, почти интимно. Прикосновение лёгкое, как перышко, но полное тепла, что проникало сквозь кожу. Я замерла, чувствуя, как его тепло задерживается на щеке, как сердце пропускает удар от этой простой заботы.

Он долго смотрел мне в глаза. В его взгляде была и сила воина, что прошёл через битвы, и уязвимость, редкая для мужчины. Как будто он знал, что я оттолкну, что моя стена из льда высока, но всё равно рисковал, открываясь шаг за шагом.

– Я оказался здесь только из-за тебя, – прошептал он, не отводя глаз, его голос стал ещё тише. – Увидел тебя раз, в том маленьком городке у реки, с огнём в руках, как будто ты сама пламя, яркое, неукротимое, живое. Ты танцевала, и мир вокруг исчез. Я пошёл за тобой, как за светом в темноте. Ты светишь, Полли. Не просто танцуешь с огнём. Ты и есть огонь. И я… я не могу отвести глаз.

Душа болезненно сжалась, от трогательности момента, от его честности, от того, как он открывался, не требуя ничего взамен, не давя. Его глаза были полны той невысказанной симпатии, что теплилась уже год. Тихой, терпеливой, как река, что точит камень.

Я хотела ответить, сказать спасибо, или что-то еще, но слова застряли в горле, как ком. Вместо этого я просто стояла, чувствуя, как его тепло проникает сквозь лёд, что я возвела вокруг сердца, медленно, но верно, давая крошечные трещинки.

Его прикосновение и слова были милыми, волнующими.

– Полли! – раздался радостный крик Тин, звонкий и полный возбуждения, и трогательный момент с Лукасом лопнул, как мыльный пузырь, оставив лишь лёгкое тепло на щеке от его прикосновения и тихий отголосок его слов в сердце.

Тин подбежала, растрёпанные волосы развевались, в руках она размахивала пергаментом с императорской печатью, красной восковой драконьей лапой, что сияла в лучах заходящего солнца. Её глаза сияли ярче любого огня, полные детского восторга и гордости за нашу труппу.

– Ты не поверишь! – выпалила она, чуть не подпрыгивая на месте. – Нас пригласили на императорский ужин! Прямо в замок! Они слышали о "Звёздных Бродягах"! И хотят нас во дворце! Представь себе: грандиозный зал, столы с яствами, лорды в шелках, а мы — в центре! И они щедро платят!

Она замерла внезапно, увидев моё лицо и опомнилась, её восторг угас, сменившись тревогой и пониманием.

– Если ты против… – произнесла она тише, опустив пергамент. – Мы откажемся. Только тебе решать, пойдём или нет.

Я сглотнула ком в горле и заставила себя улыбнуться.

– Мне всё равно, где выступать, – сказала я спокойно. – Главное, чтобы платили хорошо.

Но внутри думала совсем другое. Чёрный бархат с перьями спрячет глаза и шрамы души. А вуаль скроет лицо.

Огонь будет моим щитом. Ярким, неукротимым, что ослепит любого, кто посмеет подойти ближе. Я не позволю прошлому приблизиться. Не к себе. Не к Арии. Мы выступим, возьмём золото и уедем. Столица не сломает меня снова.

В этот момент на шум прибежала Ария. Маленькие ножки топотали по пыли, платьице звенело монетками, глазки сияли любопытством.

Лукас, стоявший неподалёку, подхватил её на руки одним легким движением и закинул на плечи, как на трон. Ария завизжала от радости, вцепившись в его волосы:

– Выше, дядя Лукас! Выше!

Он засмеялся низко, тепло, и отправился помогать Зире с ужином, неся Арию, как сокровище. Я наблюдала за ними, за его широкой спиной, за её хохотом, и на миг сердце потеплело.

Глава 20

Дариан

Я шёл на этот ужин с неохотой. Зал был полон до отказа. Дамы в шелках всех оттенков радуги, лорды в расшитых камзолах, увешанных орденами и драгоценностями. Воздух был густым, почти удушающим от приторных духов и той лжи, что всегда витала в дворцовых залах. Улыбки, скрывающие интриги, комплименты, полные яда.

Я развалился в кресле у края главного стола. Не рядом с Тироном, где положено по рангу, а в тени, подальше от света люстр. Ноги вытянул под столом, сапоги упёрлись в ножку соседнего стула, в пальцах лениво крутил кубок с напитком.

Представление? Шуты в пёстрых костюмах прыгали по сцене, как блохи на горячей сковороде. Фокусник вытаскивал голубей из рукавов, силач гнул железо с наигранными стонами, музыканты терзали струны, выдавая какофонию под видом мелодии.

Я не смотрел. Зачем? Пустая трата времени.

Максимус сидел рядом, его медвежья фигура занимала пол-стола. Он жрал мясо с ножа, как будто мстил оленю за все обиды жизни. Его цепкий и внимательный взгляд скользил по залу с привычным презрением.

– Ну и морда у тебя, Дар, – буркнул он, вытирая рот салфеткой и отпивая вино прямо из кувшина. – С такой надо дома сидеть и на улицу не выходить. Пугаешь дам. Они уже шепчутся, что ты призрак из Пепельных Пустошей.

– Морда? – протянул лениво. – Лучше честная хмурая рожа, чем твоя медвежья ухмылка, от которой дети в слезы. А дамы… пусть шепчутся. Мне их визги не нужны. Ставлю свой кинжал, что следующий номер — это какая-нибудь девка с веером или в прозрачном шелке, и все эти благородные леди взвизгнут от восторга, а их мужья будут пускать слюни, притворяясь, что смотрят на "искусство".

Максимус загоготал так, что зал на миг затих. Смех у него был грубым, раскатистым, как гром в горах. Он хлопнул меня по плечу лапищей, от которой у обычного человека кость бы треснула, но я даже не дрогнул.

– Ха! Ты прав, как всегда, старый циник! – прогремел он, отрывая ещё кусок мяса. – За здоровье Тирона, чтоб его жена родила скорее и перестала нас мучить своими прихоти!

Он поднял кубок, и я чокнулся с ним лениво.

Элина и остальные дамы действительно были в полном восторге. Визжали, как девчонки на ярмарке, хлопали в ладоши, усыпанные кольцами, и шептались, краснея, о "талантах" силача или "грации" акробатки.

Их глаза сияли, щёки горели румянцем от возбуждения, а веера трепетали, как крылья бабочек. Тирон сидел рядом с Элиной, держал её за руку и улыбался той глупой, счастливой улыбкой идиота, в которого превратился великий император. Он шептал ей что-то на ухо, она хихикала, прижимаясь к его плечу, и я отвернулся, чувствуя, как дракон внутри зарычал тихо от тоски.

Вдруг свет погас. Факелы потухли разом, как по команде невидимого мага, зал утонул в абсолютной темноте, лишь слабое мерцание от камина в углу давало намёк на очертания.

Тишина на миг повисла тяжёлая, прерываемая лишь шорохом платьев и удивлёнными вздохами. А потом барабаны забили гулко, отдаваясь в груди, как удары сердца. Тяжёлые, ритмичные, вибрирующие в рёбрах, в венах, в самом сердце. Это был не просто ритм — это был зов, первобытный, что будил кровь, заставлял мурашки бежать по коже.