Красный Маг

Часть первая

Три месяца. Целая вечность, затянувшаяся пеленой усталости за глазами, и один миг, промелькнувший как вспышка серебристого света. Когда сознание возвращалось ко мне в тот первый раз, последним впечатлением был вкус магии Талис – горький, как разбитое железо, и холодный, как сердце ледника. А потом – только падение сквозь немое ничто, пока твердая земля не врезалась в плечи и не вырвала из груди тяжелый стон.

Мы материализовались здесь, на этом выступе, оставляя после себя в воздухе призрачные серебряные следы. Их бледное сияние еще мерцало в сумерках, когда в небе над Лореном разверзлась рана. Из точки абсолютной черноты вырвался и начал кружиться алый вихрь. Он был беззвучным, и от этого еще более чудовищным. Из его центра на проклятые земли пролился ровный, недрожащий столб багрового света. Этот столб стоял там с тех самых пор, каждый день и каждую ночь, неизменный ориентир нашего нового изгнания.

Мы оказались близ Нок’Мораэ. Вход в легендарный город находился у подножия пиков, чьи заснеженные вершины пронзали облака. Расстояние, на которое у подготовленного отряда ушли бы месяца, мы преодолели за один долгий, исцарапанный камнями и сомнениями день. Адреналин того прыжка сквозь пространство еще горел в жилах, гнал нас вперед, не позволяя ощутить всю глубину случившегося. Только когда тяжелые каменные врата Нок’Мораэ захлопнулись за нашими спинами с глухим, окончательным стуком, реальность навалилась всей своей тяжестью.

Три месяца. За это время пепел Лорена, что в моих сапогах находился с момента его последнего посещения, сменился на искристый иней горных переходов, а потом на тонкую, вездесущую пыль древних эльфийских коридоров. Воздух здесь пах иначе – не сыростью и грибами Айр’Калета, а камнем, временем и чем-то слабым, едва уловимым, что Иллиарис называла «эхом великой магии».

Первые недели прошли в напряженном, почти звенящем ожидании. Темные эльфы Нок’Мораэ встретили нас не как спасителей или сородичей, а как дурное предзнаменование. Их взгляды, острые и недоверчивые, скользили по Лаэримель, оценивая каждое ее слово, каждый жест. Правителем здесь была Сереана, и ее власть зиждилась на веках отточенной традиции и жесткой необходимости. Появление другой правительницы, да еще и с таким странным, пестрым свитой – наемника-человека, верного брата, мага и с пол сотни тёмных – нарушало хрупкий порядок их мира.

Я наблюдал, как Лаэримель сражается. Ее оружием были не клинки, которыми так виртуозно владел Лоринтар, а терпение. Терпение и тихая, неоспоримая сила ее присутствия. Она не требовала престола. Она его заслуживала по праву крови – совет за советом, разговор за разговором, безмолвной волей, перед которой постепенно отступало сопротивление. Я стоял в тени арочных проходов, опираясь на косяк, и видел, как меняется выражение лиц старейшин. Сначала – презрительная настороженность. Потом – сдержанное любопытство. Наконец – тяжелое, неохотное уважение. Ей пришлось потратить на это частицу своей души, и я чувствовал эту трату каждой клеткой, будто это была моя собственная усталость.

Сереана сдержала слово. Через месяц после нашего появления, в полной тишине Зала Павших Звезд, при свете лишь одного голубого кристалла, она совершила обет. Ритуал клятвы на крови сердца – древний и страшный. Я не видел его. Мне, чужаку, не было там места. Но когда Лаэримель вышла из зала, бледная, но с новым огнем в глубине зрачков, а Сереана последовала за ней с опущенной головой, но не сломленной выпрямленной спиной, все всё поняли. Баланс сместился. В Нок’Мораэ теперь было два правителя.

А в небе, над мертвыми равнинами Лорена, продолжал кружиться багровый спиральный глаз. За ним наблюдали днем и ночью. Иллиарис и несколько магов дежурили в обсерватории, пытаясь измерить его пульс, понять его природу. Пока – безрезультатно. Постоянное напоминание о том, что вырвало нас из одной битвы и бросило сюда. О том, что битва, возможно, не закончена, а лишь отложена. О том, что Талис, совершив этот невероятный акт магии, наверняка что-то задумала.

* * *

Холод обсерватории въедался в кости даже сквозь плотный мех плаща. Я оторвался от ледяного окуляра телескопа, и в висках застучала тупая боль – слишком долго вглядывался в эту адскую спираль. Над пепельными пустошами Лорена, там, где небо обычно было мертвым и плоским, теперь клубилась багровая воронка. Она вращалась с неестественной, тягучей медленностью, и по ее изнанке время от времени ползали красные жилки молний. Зрелище было тихим и от того еще более зловещим.

– Чёрт… – пробурчал я себе под нос, отступая на шаг.

Каменный пол под ногами, испещренный древними руническими кругами, отдавал ледяным холодом. Воздух пах озоном, снегом и подземной сыростью Нок'Мораэ, доносившейся из шахты лифта. Этот магический подъемник, плавно доставивший нас сюда из недр эльфийского города, теперь казался единственной нитью, связывающей с привычным миром. А здесь, на краю мира, творилось нечто, чего не должно было быть.

– Что ты видишь? – Голос Иллиарис прозвучал рядом, ровный и сосредоточенный.

Я обернулся. Иллиарис стояла у парапета, закутанная в свой ослепительно-белый плащ из меха полярной нефилимы. Ее тонкие пальцы, не защищенные перчатками, парили над небольшим пергаментом. Кончиками пальцев она выводила в воздухе светящиеся синие линии, и те сами ложились на поверхность кожи, запечатлевая контуры небесной аномалии. Снежинки таяли, не долетая до пергамента, испаряемые теплом её магии.

– Магическим зрением – только Стену огня. Вихрь не меняется, – бросил я через плечо, уже направляясь к краю площадки.

Я закрыл глаза на секунду, сконцентрировался, а потом вновь открыл их, включив то иное зрение, что показывало потоки энергии. Мир преобразился. Суровые очертания гор, свинцовые тучи, снежная круговерть – всё это растворилось в фоновом мерцании. Но на месте Лорена, как и всегда, пылала та самая невыносимая для взгляда вертикальная пелена пламени, разрезавшая континент от недр земли до самых небес. Древнее проклятие, барьер и вечная рана. А вот воронки… её просто не было. В магическом спектре на её месте царила слепая, непроглядная пустота. Будто кто-то вырвал кусок реальности и подменил его картинкой, видимой лишь обычному глазу.

Это открытие заставило меня снова взглянуть в телескоп обычным зрением. Багровая спираль по-прежнему медленно вращалась, красные молнии бились в её центре, как в конвульсиях. От неё исходила тишина. Глубокая, всепоглощающая, та, что бывает перед ударом грома.

Я откинулся назад, потирая переносицу. Холод металла окуляра всё ещё чувствовался на коже.

– Там ничего нет, Иллиарис, – сказал я уже громче, поворачиваясь к ней. – Никакой магии, никаких следов, ничего. Только Стену видно. Это иллюзия? Но слишком уж материальная.

Она не ответила сразу. Её взгляд был прикован к пергаменту, где окончательно сложился идеальный, но абсолютно бесполезный чертёж воронки. Магические чернила светились мягким голубым светом.

– Иллюзии не порождают молний, которые видят все, – наконец произнесла она, поднимая глаза. В её бездонных, тёмных эльфийских глазах отражалось заинтересованное беспокойство. – И не нарушают пространство. Ты чувствуешь? Воздух дрожит. Не физически. Дрожит сама ткань мира здесь, рядом с ней. Это не видение. Думаю, что это дыра.

В этот момент с легким шипящим звуком заработала платформа у стены обсерватории. Магические руны по её краю вспыхнули сапфировым светом. Из поднимающейся колонны лифта вышли двое стражников в темной, чешуйчатой броне, их лица были скрыты за забралами в форме стилизованных драконьих морд. За ними, не дожидаясь полной остановки, ступил на камень Лоринтар.

Стражи молча свернули к своим собратьям, уже стоявшим в тени у стены, их тёмные доспехи сливались с камнем. Лоринтар же направился прямо ко мне. Его длинный плащ, отороченный серебристым мехом, развевался от резкого движения, и на нём я увидел свежие, ещё не растаявшие снежинки – снаружи разыгрывалась настоящая метель. Он остановился в двух шагах, его привычно-оценивающий взгляд скользнул от меня к телескопу, а затем уставился в ту сторону, где за снежной пеленой таилась та самая аномалия.

– Есть изменения? – спросил он, не тратя времени на приветствия. Его голос был низким, сдержанным, но в нём я уловил металлическую нотку нетерпения.

– Нет, – ответил я, отворачиваясь от парапета. Холодный ветер рвал с губ слова. – Вихрь не меняется с момента проявления. Багровая дыра, красные молнии. И абсолютная тишина. В магическом спектре его просто нет.

Иллиарис, свернув пергамент в плотный свиток, бесшумно приблизилась. Её лицо в обрамлении белого меха было бледным и непроницаемым.

– Нужно проверить, – заявила она, и её фраза повисла в морозном воздухе прямым, неоспоримым утверждением. – Магическая аномалия таких масштабов не могла появиться сама по себе. За ней стоит воля. Или механизм, который кто-то привёл в действие. Игнорировать это – слепость.

Лоринтар, получше закутываясь в плащ, бросил на неё тяжёлый взгляд. В его движениях читалась усталость, знакомая мне по последним неделям – усталость не от физических тягот, а от этой вечной, изматывающей готовности к новой угрозе.

– Сестра вряд ли это одобрит, – произнёс он, и его тон не оставлял сомнений. Это был не вопрос, а констатация факта. – У неё сейчас другие приоритеты. Более осязаемые.

– Она всё так же планирует штурм Варнарета? – спросил я, хотя ответ знал заранее. Лаэримель, едва оправившись от шока перемещения и укрепив свои позиции здесь, почти сразу взялась за старые счёты.

– Да, – Лоринтар выпустил это слово коротким выдохом, и в нём слышалось странное смешение гордости и тревоги. – Сам не знаю, о чём она думает. Как прибыли в Нок'Мораэ, так она почти сразу взялась за дело. Не дала ни себе, ни другим перевести дух.

Я покачал головой, глядя на багровый вихрь.

– И что на неё нашло… – пробормотал я больше для себя.

– За сорок лет у нас впервые представился шанс сместить сторону в нашу пользу, – Лоринтар ответил на мою невысказанную мысль, его голос приобрёл жёсткие, убеждённые нотки. – Думаю, ей просто надоел весь этот фарс. Сидеть в подземельях, прятаться, и выживать, питаясь крошками оставленные дварфами.

Иллиарис, до этого молча слушавшая, вступила в разговор, её тон был ровным, но в глубине сквозила та же давняя ненависть, что и у них.

– Народу тоже не нравится правление узурпатора. Слишком много беженцев с тех пор, как она сел на трон. Голод, репрессии, разорённые дома. Лаэримель, доказав право правления своей кровью перед всеми, уже воодушевила тёмных эльфов. Они видят в ней… возвращение законного порядка.

Лоринтар кратко взглянул на неё, и в этом взгляде мелькнуло что-то вроде хмурого согласия.

– Да. Весть разошлась быстрее, чем мы ожидали.

Я вздохнул, и пар от дыхания тут же разорвало ветром.

– Значит, ещё одна война, да?.. – произнёс я, и это прозвучало как приговор.

– Да, – подтвердил Лоринтар без колебаний. – Сестра уже разослала несколько писем другим кланам. Ищет союзников, обещает долю в добыче, напоминает о старых клятвах. Слухи о появлении нового матриарха разойдутся быстро. Морвин Алир’эн от этого будет не в восторге. Она начнёт действовать. Нам остаётся лишь ударить первыми.

Иллиарис кивнула, её пальцы сжали свиток так, что тонкий пергамент затрещал.

– Как бы то ни было, нужно выяснить про аномалию всё, пока не стало слишком поздно. Война – войной, но это… – она резко мотнула головой в сторону воронки, – может оказаться катастрофой, перед которой ваши междоусобицы покажутся детской ссорой.

Не дожидаясь ответа, она развернулась на каблуках, и мех её плаща взметнулся. – С её одобрением или без… – бросила она через плечо, уже зашагав к мерцающей платформе. Её фигура, прямая и негнущаяся, растворилась в сапфировом свечении рун, а затем платформа с тихим шипением начала погружаться в шахту, унося её вниз, в тёплые, пропитанные интригами недра Нок'Мораэ.

Я перевёл взгляд на Лоринтара. Он смотрел в пустоту, оставшуюся после неё, а потом медленно повернулся ко мне. В его тёмных глазах читалась сложная гамма – преданность сестре, солдатское понимание неизбежности битвы и та самая, знакомая мне по себе, глубокая усталость от вечного круговорота крови и стали.

– Пойдём, – сказал он просто. – Она ждёт отчёта.

Я бросил последний взгляд на телескоп, за которым скрывалась та немыслимая чернота в небе, и кивнул Лоринтару. Мы молча направились к платформе. Сапфировые руны снова вспыхнули под ногами, и с привычным шипением мы начали плавное погружение в сердце горы.

Стены шахты, отполированные до зеркального блеска каким-то забытым искусством, проносились мимо, отражая тусклое свечение магических кристаллов, вмурованных в кабину. Затем они внезапно расступились, и передо мной открылась панорама Нок'Мораэ. Даже после трёх месяцев это зрелище перехватывало дыхание. Город не был построен – он был вырезан, выдолблен в невероятной подземной пустоте, чей свод терялся в высоте, усеянной тысячами холодных, мерцающих огней: магических светильников, заключенных в золотые клетки, и светящихся лишайников, растущих по воле эльфийских садовников. Они имитировали звёздное небо, которого эти эльфы не видели веками.

Сам город ярусами уходил вниз, в бездну, напоминая гигантскую, перевёрнутую пирамиду или улей невиданного масштаба. Воздух здесь был тёплым, густым, наполненным смесью запахов: дымка ладана и свечного воска, запах влажного камня, металлическая пыль, идущая от кузниц, и терпкий аромат подземных грибов – дыхание самой скалы.

Верхний ярус – Остриё Власти лежал прямо перед нами, по краю огромной пропасти. Здесь обитала аристократия. Архитектура поражала болезненной, леденящей душу красотой. Башни, больше похожие на застывшие всплески обсидиана или на осколки ночи, вздымались вверх, их острые шпили почти касались искусственного небосвода. Между ними перекинулись ажурные мосты из того же материала, тонкие и хрупкие на вид, но, как я знал, прочнейшей вулканической породы, скреплённой магией. Стены зданий были покрыты сложнейшей резьбой – абстрактные паттерны, стилизованные паутины, сцены из древних эльфийских эпосов, где фигуры казались замершими в вечном, изящном страдании. Всё здесь говорило о власти, об отстранённости, о красоте, что режет лучше любого клинка. Окна светились ровным, приглушённым фиолетовым или синим сиянием кристаллов. Ни звука веселья, ни намёка на суету – только торжественная, давящая тишина, нарушаемая редким перезвоном хрустальных колоколов из залов для медитаций или отдалённым пением в ритуальных палатах.

Платформа плыла дальше вниз, и открывался Средний ярус – Паутина Жизни, торговый район. Тут тишину Верхнего города разрывал на части гул голосов, скрип колес телег, влекомых подземными ящерами, звяканье монет и настойчивые, шипящие призывы зазывал. Если верхний ярус был ледяной скульптурой, то средний – бурлящим котлом. Улицы здесь были шире, но не менее извилистыми, застроенными прочными каменными зданиями с массивными ставнями и бесчисленными вывесками, светившимися неяркой магической аурой, обозначающей цеха, таверны и лавки. Воздух дрожал от энергии сделок, споров, тайных переговоров в затемнённых нишах. Толпы тёмных эльфов в практичных, но изысканных одеждах из тонкой ткани и кожи двигались непрерывным потоком. Я видел, как скользит над толпой, не касаясь земли, знатный маг в расшитом серебряными нитями плаще, а в следующую секунду мимо протискивался раб-носильщик с тюком на сгорбленной спине, его бледная в свете фонарей кожа блестела потом. Здесь пахло жареным мясом пещерной скотины, странными специями, кожей, маслом для светильников и сладковатой гнилью подземных растений.

И, наконец, в самой глубине, куда наша платформа уже не спускалась, лежал Нижний ярус – Корни Камня. Его очертания тонули в дымке и колеблющемся багровом свете, исходящем от раскалённых кузнечных горнов и открытых печей. Это был мир грубого, неотёсанного тёмного камня, низких сводчатых потолков, бесконечных бараков, казарм и мастерских. Оттуда, снизу, доносился постоянный, монотонный гул – лязг цепей, глухой стук молотов по наковальням, приглушённые окрики надсмотрщиков. Это был мускульный двигатель, который кормил и одевал весь великолепный Нок'Мораэ. Там жили рабочие, ремесленники, и там же содержались рабы – пленники с поверхности, должники или рождённые в неволе, чьи жизни стали разменной монетой в экономике подземелья.

За краем самого нижнего яруса, за массивной, зубчатой стеной с патрулями, начиналось нечто, чего я никогда не видел на поверхности в таких масштабах – Поля Ад’мара. Огромные, ярусные террасы, высеченные в скале и освещаемые массивными светящимися грибами-исполинами и магическими кристаллами, вмурованными в колонны. На этих полях, под неусыпным взором надсмотрщиков с высоких башен, трудились сотни согбенных фигур. Они вручную возделывали странные, бледные злаки, серые грибные плантации, корнеплоды, которые могли расти только в вечном полумраке под чарами эльфийских земледельцев. Это зрелище было одновременно впечатляющим и жутким – целая экосистема, созданная волей и магией для выживания в подземелье, огромный, дышащий желудок города, работающий на поту и страхе.

Платформа мягко остановилась на одной из пристаней Верхнего яруса. Тишина аристократического квартала обрушилась на нас после шума спуска, став почти физической преградой. Лоринтар вышел первым, не оглядываясь.

– Она ждёт в Чертогах Падающих Звёзд, – сказал он, и его голос, приглушённый торжественностью места, прозвучал особенно чётко.

Я ступил на отполированный обсидиановый пол, чувствуя, как вес этого вырезанного в скале мира, его ярусы, его тихая ярость и холодная красота, давят на плечи с новой силой. Лаэримель находилась где-то в сердце этого лезвия из стекла и тени.

Я шагал за Лоринтаром по беззвучным улицам Верхнего яруса. Тишина здесь была зыбкой и полной скрытого смысла. Она не поглощала звуки, а фильтровала их, пропуская лишь обрывки, шепоты, отзвуки бесед, долетавшие из-за резных ширм балконов или из приоткрытых окон высоких зданий. Эти обрывки складывались в тревожную, противоречивую мозаику, и все её части касались одного – Лаэримель.

Сначала, три месяца назад, её появление с небольшой группой изгнанников, включая меня, вызвало лишь холодное недоумение и скрытое презрение. Сереана правила здесь веками, её авторитет казался незыблемым, частью самого камня. И вдруг она признала новую претендентку на титул Матриарха всего народа. Для аристократии Нок’Мораэ это выглядело как слабость или странный политический маневр, чьих целей никто не понимал.

Затем прошёл ритуал. Я не видел его – чужакам туда хода не было. Но отголоски события прокатились по городу, изменив природу шёпота. Говорили о Чёрном Алтаре Предков, о древних камнях, которые запели под каплями её крови, о кристаллах, вспыхнувших таким светом, что ослепил нескольких жрецов. Оказалось, что право на власть у тёмных эльфов – не просто вопрос силы или договора. Оно живёт в крови, в особой линии рода, и её кровь оказалась чище, древнее, чем у кого-либо за последнюю тысячу лет. Этот факт, магический и неоспоримый, стал новым фундаментом её легитимности. Но он же стал и новым топливом для страхов.

Теперь шёпот разделился. Одна часть голосов, полных скепсиса и страха, предрекала, что её правление будет жёстче, чем тирания Морвин Алир’эн. Что выращенная в изгнании, в тяготах поверхности, она принесёт с собой не порядок, а хаос и беспощадную войну, в которой сгорят все. Другая часть, робкая и немногочисленная, шептала о надежде, о возвращении былой чести, о конце эпохи страха и упадка. Но самый громкий шёпот, пожалуй, был шёпотом безразличия. От ремесленников, торговцев, рабочих. Для них одна власть сменяла другую, а налоги, надсмотрщики и тяготы жизни оставались прежними. Их позиция была простой: зачем стараться и рисковать, если в итоге ничего не изменится?

Эти разговоры витали в самом воздухе, густом от воскурений и пещерной сырости. Они создавали невидимое давление, ощутимое, как изменение плотности перед грозой. Лаэримель доказала своё право магией древней крови, но теперь ей предстояло доказать его здесь, в этом зале интриг и предубеждений, каждым своим решением. И первый из этих шагов, как я понимал, глядя на напряжённую спину Лоринтара, уже был сделан – штурм Варнарета. Он был призван либо развеять все сомнения, либо похоронить её амбиции навсегда.

Лоринтар остановился перед массивной дверью из тёмного матового металла. По её центру располагалась простая, но тяжелая на вид рукоять в виде стилизованной змеи или драконьего хвоста. Лоринтар взялся за рукоять, провернул её вниз с глухим лязгом засова, и толкнул дверь. Я шагнул вслед за ним.

Мы вошли. Воздух в Чертогах Падающих Звёзд был иным – сухим, прохладным и неподвижным, словно его запечатали здесь столетия назад. Гулкий звук наших шагов по полированному обсидиановому полу тонул в безмолвии зала, не желая нарушать его торжественную тишину. Пройдя мимо десяток комнат и коридоров, вы вошли в зал совета.

Помещение поражало не размерами – я видел залы и просторнее, – а своим устройством. Это был правильный круг. Высокий, тёмный купол потолка был усыпан тысячами крошечных светящихся точек. Это не были кристаллы. Они мерцали живым, холодным светом – бледно-синим, серебристым, изредка вспыхивая тусклым фиолетовым. Одни горели ровно, другие медленно пульсировали, третьи на мгновение гасли, чтобы через несколько секунд разгореться вновь. Это и были те самые падающие звёзды, застывшие в вечном падении. Создавалось полное ощущение, что смотришь в ночное небо из глубины колодца.

В центре зала, прямо под самым тёмным участком купола, стояли два массивных трона. Их высекли из цельных глыб чёрного камня, отличного от блестящего пола. Их спинки вздымались высоко вверх, принимая форму острых стилизованных крыльев или языков холодного пламени. Перед тронами расходился полукруг низких скамей из того же материала – места для совета, для военачальников, для почётных гостей. Сейчас большинство из них были пусты.

На тронах сидели две фигуры. Лаэримель и Сереана. Их не освещал отдельный луч – свет падал на них сверху, от того самого искусственного небосвода, делая черты лиц отчётливыми, но оставляя глубокие тени в складках их тёмных, богатых одежд. Между тронами оставалось расстояние в два шага – достаточно, чтобы подчеркнуть разделение власти, но не настолько, чтобы говорить о расколе. Они сидели неподвижно, и в их позах читалось сосредоточенное ожидание. Их взгляды, тяжёлые и оценивающие, встретили нас у входа и не отпускали на всём пути через пустынное пространство зала.

Лоринтар вёл меня прямо к этому полукругу, к подножию тронов. Звук собственного дыхания в этой тишине казался непозволительно громким.

Мы подошли к низкому столику из тёмного камня перед тронами. Лоринтар резко, с привычной чёткостью воина, выпрямился и отдал честь, коснувшись пальцами сперва лба, а затем сердца. Я последовал его примеру, скопировав жест, понимая, что сейчас церемонии не место.

– Не нужно формальностей. – произнесла Лаэримель, приподнимаясь с трона. Её голос, обычно ровный и сдержанный, звучал напряжённо, с невидимой заострённостью. – Лучше расскажите о ситуации.

Лоринтар опустил руку.

– Вихрь не изменился.

Его слова повисли в холодном воздухе зала, а затем упали в тишину, не встретив отклика. Лаэримель и Сереана обменялись быстрыми, выразительными взглядами. В этой молчаливой перекличке читалось больше, чем в долгом разговоре: обоюдное недовольство, разочарование отсутствием новостей, облегчение от отсутствия угрозы – всё смешалось в одно мгновение. Сереана, сидевшая в своей позе с царственной неподвижностью, нарушила молчание первой.

– И это всё? Больше вестей нет?

– Да, – подтвердил Лоринтар, и в его голосе я уловил тень той же досады, что съедала меня на обсерватории. Ощущение беспомощности перед лицом необъяснимого.

Лаэримель опустилась обратно на трон, откинулась на спинку из чёрного камня. Её пальцы постучали по резному подлокотнику.

– Значит, переживать не о чём. Наблюдаем, но не отвлекаемся.

Лоринтар сделал шаг вперёд, нарушая установленную дистанцию. В его движении была осторожность, но и твёрдость.

– Сестра. Думаю, будет лучше проверить.

Сереана фыркнула, и этот звук, такой обыденный, казался кощунством под мерцающим звёздным куполом.

– Если угрозы нет, зачем рисковать эльфами и ресурсами? У нас и без этого вихря проблем хватает. Каждая пара рук, каждый клинок сейчас на счету.

И тут до меня дошло. Ага… Так вот откуда растут корни сомнения и этой стратегической слепоты. Сереана с самого нашего прибытия заняла место не просто со-правительницы. Она встроилась в роль главной советницы, голоса разума, старшей родственницы. Она была тётей Лаэримель, её плотью и кровью, и к тому же обладала весом прожитых веков. В глазах многих, включая, видимо, и саму Лаэримель, эти факторы автоматически делали её мудрее, дальновиднее, осторожнее. Ох, Лаэримель. Ошибаешься ты. Годы могут накапливать опыт, но они же могут отливать предрассудки в броню непоколебимых убеждений. Старость не гарантирует мудрости. Порой она лишь глубже закапывает голову в песок привычного.