Оттенки. Книга 1

Это пришло разом. Не какой-то догадкой, нет. Знанием. И тогда меня отпустило. Всё, что держало меня годами, – страх, терпение, отцовское «не давай повода», – разом ослабло. Не порвалось даже. Просто отпустило, и стало всё равно.

Рука сама потянулась вверх, к сапогу Криспа. Сжала голенище, рванула вбок. Я не успел задуматься о том, что делаю, да и Крисп не ожидал от меня ничего такого. Вот он стоял надо мной, уверенный в своём превосходстве, а через мгновение его нога ушла из-под него. Он качнулся, замахал руками и, потеряв равновесие, упал.

Я уже был на ногах. Встал быстрее, чем успел осознать, что происходит. Крисп упал на бок, ударился и зашипел, а в его глазах я увидел страх. Впервые.

Не сильный. Секундный. Он словно не понял, что произошло. Будто дошло до него только одно: что-то пошло не так. Мазок, Порченный, Щенок вдруг оказался не таким уж и безобидным.

Он открыл рот. Начал:

– Да чтоб тебя...

И не договорил. Я не знаю, почему. Может, увидел что-то в моих глазах и осёкся. Я в тот момент будто и не я был. Сам себе чужой.

* * *

Топор лежал там, где я его выронил. Возле чурбака, рукоятью ко мне.

Я не повернулся, не посмотрел. Рука опустилась сама, нашла рукоять. Пальцы сжались. Я не понимал, что делаю, но каждое движение было чётким и выверенным.

Крисп приподнялся на локте. Увидел меня с топором. Уже второй раз за минуту открыл рот, чтобы что-то сказать и снова ничего не сказал.

И вот тут, за секунду до того, как я сделал, что сделал, – внутри у меня стало тихо. Не страшно. Тихо. Как в тот глухой час перед рассветом, когда даже петухи молчат.

Я даже не ударил. Просто рывок. Короткий и резкий. Сверху вниз.

Топор опустился. Тело Криспа обмякло. Я уж и не помню, выпустил я рукоять или не выпустил. Топор упал сам. Глухо и мягко, в траву.

И тогда опустилась тишина. Самая настоящая. Стихло дыхание, сердце перестало биться. Стих даже ветер. Я больше ничего не слышал. Смотрел на Криспа. Графитовая кровь растекалась под его телом.

Посмотрев на свои руки, я понял, что кровь была и на них. Машинально обтёр пальцы о другую ладонь. В левой ладони сидела заноза – та самая щепка, с падения. Я вытащил её, даже не почувствовав, и отбросил. Ранку тут же затянуло тёмным, и уже не разобрать было, где моя кровь, а где его.

Колени у меня ослабли. Не подломились совсем, но держали и не слушались, будто чужие. Во рту стало сухо и кисло. В голове – пусто. Будто на моём месте стоит кто-то другой. Мальчик по имени Рендар. Ему тринадцать лет. Он Тёмный. Он вор. И он – убийца.

И где-то очень глубоко, на самом дне, под всем этим оцепенением, всплыл вопрос – короткий, детский:

«Это сделал я?..»

* * *

И тут началось. То, что прежде только ворочалось во мне глухо, тёмным комом под рёбрами, – теперь проснулось всё разом. За грудиной рвануло – не болью. Жаром, да таким, что перехватило дыхание. Я хотел вдохнуть и не смог.

Я не двигался. Стоял, смотрел на Криспа. А внутри всё горело и распирало, будто рёбрам вдруг стало тесно. В ушах зазвенело, а потом треснуло. Было ощущение, что сам Сосуд во мне раскололся! Прошлый раз он как-то ныл, трещал, звенел – что угодно! А сейчас ощущения были такими, будто он окончательно треснул.

А потом Мир мигнул.

Не потемнел, нет. Не посветлел, но Мигнул.

Я смотрел на траву у сарая – серую, вечно серую. И вдруг, на мгновение, мне показалось, что она изменилась. Стала другой. Небо тоже подёрнулось рябью. Всё такое же тёмное, но уже не стальное. И кровь. Кровь Криспа не была графитово-чёрной.

Я моргнул. И всё вернулось на свои места. Всё стало, как обычно. Но на одну секунду, на одну короткую, короткую секунду – было иначе. И в этот миг у меня в голове, откуда-то из-под памяти, всплыл папин голос.

«Это всё тени, малыш. Вокруг лишь оттенки»

Папа сказал мне это когда-то. У Тихой, на рассвете, когда мы стояли у маминой могилы. Я тогда не понял – кивнул, и, видимо, я только сейчас начал осознавать, что же на самом деле мне хотел сказать папа.

* * *

Со стороны калитки раздались голоса. И я побежал. Не разбирая дороги, просто прочь: к калитке, через неё, на улицу. Бегу, бегу, бегу! Не оглядываюсь, не дышу, не думаю – только вперёд.

Мимо дома Сабы. Мимо кузни Горлана, мимо колодца! Всё к чёрту! Вперёд! Мимо развилки! К реке! Два камня под большим деревом, у самой кромки берега – мамин и папин. Я не остановился, не сказал ни слова. Только скользнул взглядом по галечной горке на мамином и по одинокому камушку на папином, том, что я сам положил на похоронах. Побежал дальше.

Потом пошли поля. Серые, бесконечные, ещё днём казавшиеся дружелюбной окраиной моей деревни, а теперь – чужие, угольные, с голой стернёй, оставшейся от последней жатвы. Стерня била меня по ногам, жалила сквозь обмотки, вонзалась в ступни при каждом шаге, и я понимал, что сбиваю ноги в кровь, понимал – и не останавливался. Казалось, боль в ступнях чувствует кто-то другой, не я. Я только слышал, как она поднимается выше, до колен, до бёдер, и не находил в себе жалости. Потому что кого жалеть-то? Тёмного убийцу? Сиротскую мразь?

Прости меня, папа.

Я бежал и повторял это про себя – тихо, не губами, где-то под ключицами, там, где ещё гудело от трещины. Всё, чему ты учил, пап, – я сегодня переступил. Не давай им повода – дал. Терпи – не стерпел. Молчи – не смолчал. Ты бы меня таким не признал. И я себя не признаю.

Солнце ушло. Поля сменились перелеском, потом настоящим лесом – чёрным, густым, незнакомым. Ветки стегали по лицу, по плечам, по рукам, и я уже не закрывался – локтей не поднять было. Я спотыкался о корни, падал, вставал, снова спотыкался. Лес не хотел меня пускать, и я не винил его.

После очередного падения я не смог подняться. Встать просто не получилось – колени не послушались, руки подломились. Я остался на четвереньках, и передо мной – в антрацитовом мраке, куда почти не доставал лунный свет, – оказались мои ладони.

Я посмотрел на них.

На них было что-то тёмное. Липкое. Я подумал сначала, что это грязь. Сколько я сегодня падал, сколько земли разворошил? Конечно, грязь. Вытер о штаны, потом о подол. Потом ладонь о ладонь. Тёр до жжения, тёр пока руки не начали гореть от боли.

Но пятна не сходили. Как въевшийся дёготь.

Я знал, что это. Помнил короткий рывок топора. Но часть меня ещё не верила – как поверить в такое? Вот они, вот! Мои руки – в земле, в грязи, в каплях и подтёках. В крови. В чужой крови. Её тут быть не должно, а она есть и не уходит.

Прости меня, пап. Я знаю, что это.

Я снова попробовал оттереть их – тёр о штанину, совал в мох, в чёрную сырую подстилку леса. Думал: хоть земля заберёт, хоть ветер. Но лес меня не принимал. И пятна никуда не пропадали. Я встал, пошёл дальше, и тогда я услышал, что где-то впереди – вода.

* * *

Тихая. Да, моя милая подруга, что всю жизнь текла рядом и ни разу не повернулась ко мне ни добром, ни злом. Та самая река, у которой я спал, чей плоский свинцовый плёс знал, как собственную ладонь. Только сюда, далеко от деревни, я не забредал никогда – и здесь она оказалась совсем другой.

Я бежал к ней с последней мыслью, которая ещё держалась во мне: доберусь до реки – переплыву. Запутаю следы. Уйду так, чтобы ни деревня, ни стыд, ни погоня за мной никогда больше не догнали. Я представлял её себе прежней – спокойной, ровной, безмолвной.

Но Тихая встретила меня не так.

Она рычала.

Вода неслась вдоль берега мутным, тяжёлым, угольно-чёрным потоком, волны били о камни, разбрызгивая холодную пену, и шум её был не ровным деревенским журчанием, а низким, злым, почти звериным рокотом. Тянуло с реки металлом, сыростью, тиной со дна.

Я остановился на берегу. Не мог подойти.

Переплыть? Через это? Меня снесёт за первые пять шагов. Утащит, разобьёт о камни! И кто бы меня потом смог найти? Не запутал бы я никаких следов – их просто не осталось бы.

Я стоял на берегу, и внутри у меня что-то ещё раз треснуло – тихо, без жара на этот раз. Просто щёлкнуло. Вот и всё. Последняя вещь в мире, которую я считал своей, – моя Тихая, моя подруга, – и та обернулась против меня. Даже она.

Опустился на камень у самой кромки. Силы покинули меня, и просто ноги подкосились. Опустил в воду ступни, сбитые стернёй в кровь. Ледяная вода обожгла кожу, и я дёрнулся было, но остановил себя. Через мгновение боль ушла, и вода приняла мои ноги.

Сидел и дышал так, как ещё никогда не дышал в жизни – мелко, быстро, через нос. Горло саднило, пересохло, и каждый вдох ртом отдавал болью. И только теперь я заметил, что правый кулак у меня сжат. Всё это время, с того самого двора, с той самой минуты – сжат. Пальцы не хотели разгибаться; я разжимал их по одному. Тогда я увидел, что на ладони лежала подвеска. Тот самый амулет из кости демона, убившего мою маму. Кость впечаталась в кожу ровной полосой – так крепко я её стискивал, что, стоило разжать руку, и место заныло.

Опустив руки в воду, я тёр их, тёр, поднимал к глазам, снова тёр. И вода была чёрной от моих рук, чистила их и проходила мимо, а пятна на ладонях оставались.

Я заслужил эти следы. Теперь это со мной. Двор. Крисп. Топор.

И тогда я заговорил. Сам с собой. Громко. Вслух, почти криком в ночь и в реку:

– Что я наделал?

Собственный голос показался мне незнакомым. Старше, тяжелее. Какой-то хриплый. Я не узнавал в нём себя. Испугался и переспросил, но уже про себя:

«Что я наделал?»

Я сломал что-то, чего уже не смогу починить. Сломал. И всё. Смотрел в могильное небо, высокое и глухое, и ждал. Сам не знал, чего. Ответа не было и не будет.

* * *

Не знаю, сколько я так сидел. Минуту, час, полночи – время во мне сбилось ещё когда рука потянулась к топору. Но постепенно, очень медленно, я начал слышать реку по-другому.

Она рычала, да. Но рычание было не злое, просто громкое. Ветер поднял волну, ночью всё кажется сильнее, чем есть, а река – она всё та же Тихая. Та же безразличная. Она не проти