- -
- 100%
- +
И теперь, когда она, теоретически подготовленная, стояла в преддверии взрослой жизни, оглядываясь по сторонам, чтобы выбрать объект для собственной лав-стори, на глаза ей попался Рома. Конечно, он не имел ничего общего с книжным идеалом, в который можно было влюбиться с первого взгляда, но ей уж очень интересно было испытать то необыкновенное чувство, о котором повествовали многотомные издания мастеров любовной прозы.
Лена Климова сидела на предпоследней парте, как раз перед Ромой. Ему была видна только её наклонённая над партой фигурка, облачённая в стандартную коричневую форму с подолом в складочку, воротничком из кружева, и копна русых волос, усмирённых короткой стрижкой.
Роме хотелось придумать какой-нибудь предлог, чтобы заговорить с ней. Случайно пойманный взгляд пробудил в нём неизвестное ранее чувство, какое-то смутное, но сладостное томление, и он хотел как-нибудь удержать его. Он вырвал из тетрадки последний листок, изрисованный с одной стороны танками, и на чистой стороне написал: «Пойдём завтра после школы в кино». И чтобы она ничего «такого» не подумала, рядом пририсовал рожицу.
Лене совсем не понравилась форма первого любовного письма, даже подружкам стыдно было бы его показать, но само предложение она приняла. Возможно, если бы она знала, что денег на карманные расходы ему не дают, а поход в кино оплачивается мелочью, сэкономленной на обедах, которую он тайком собирал в бутылку от шампанского, она смогла бы оценить его жертву и простить.
На другой день после уроков Рома стоял за воротами школы, ожидая Лену и прикидывая, куда бы лучше пойти.
В летнем театре на вечернем сеансе шёл "Танцор диско", который постоянно крутили и крутили по многочисленным просьбам зрителей, очарованных блеском красок, чувств и душевной индийской музыкой. Каждый посмотрел фильм уже по нескольку раз. "Джимми, Джимми, Джимми. Ача, ача, ача", – эхом отзывалось от окрестных домов, став привычным фоном. На более поздних сеансах шли фильмы «детям до шестнадцати». Хотя в паре с высокой Климовой они выглядели вполне взрослыми и могли бы пройти, сойдя за совершеннолетних, но в первый раз рисковать не хотелось.
В ДК «Строитель» на дневном сеансе шёл новый фильм, и у них в запасе было ещё полчаса. Билеты на дневной сеанс, конечно же, дешевле, но надо принять в расчёт ещё и посещение буфета. «Наверняка захочет пойти на «Танцора Диско», но там же будет полно знакомых».
Климова что-то задерживалась. Может, вообще не придёт?
Десять минут ожидания Рому уже извели.
Тем временем Климова, зайдя в школьный туалет и убедившись, что её никто не видит, сняла галстук, запихнув его в портфель. Взамен вытащила оттуда чёрную прямоугольную коробочку с надписью «тушь для ресниц Ленинградская», поплевала туда и, глядя в карманное зеркальце, подкрасила щёточкой свои реснички, придав глазам ещё большую выразительность, при этом сразу повзрослев.
– Куда пойдём? – спросил Рома, когда она, наконец, подошла.
– В «Строитель». Только пойдём скорее, пока нас никто не увидел. – А сама подумала, что в следующий раз, чтобы не встретить кого-нибудь из одноклассников, надо будет сбежать с последнего урока.
В обширном фойе дворца буфет размещался прямо на подступах к кинозалу. За барной стойкой буфетчица в крахмальном венчике разливала соки из больших стеклянных конусов, наполненных рубиновым вишнёвым, янтарным яблочным и густо-красным томатным. Лена захотела вишнёвый. Рома взял себе томатный. Отыскав глазами дежурный стакан с солью, подошёл и, по-мужски зачерпнув ложкой, бухнул её в свой сок. Размешав и попробовав, понял, что переборщил, но виду не подал, выпил залпом. Предложил: "По мороженцу?" Она выбрала крем-брюле, хотя он готов был разориться и на эскимо, а себе взял фруктовое, с кислинкой.
Чтобы как-то начать общение, Рома спросил, что это она постоянно записывает в толстую тетрадку с коричневой обложкой и тут же прячет её в портфель.
– Это дневник?
– Секрет! – Она смущённо покраснела; там хранились девичьи тайны, всё самое сокровенное, вопросы, на которые пока нет ответов, стихи Есенина, Эдуарда Асадова и совсем недавно появившиеся записи собственных стихов про одного мальчика, которому принадлежит её сердце.
– Ну ладно, пойдём в зал, а то уже скоро сеанс начнётся.
Они уселись в последнем ряду. Свет стал тускнеть.
Фильм оказался детским, но это было даже к лучшему. Можно было, не отвлекаясь на содержание и сюжет, сидеть в темноте рядом, упиваясь до дрожи волнением от близости. Роман, решив, что от него ожидают следующего шага, потянулся влажной ладонью к её угловатой коленке.
Она стыдливо дёрнулась, как от вспыхнувшей спички, торопливо оттолкнула его руку и, защищаясь от наглых посягательств, натянув юбчонку как можно ниже, отвернулась от него.
«Дурак, всё испортил! – Она захлюпала носом, оплакивая свою неудавшуюся первую любовь. – А я, дура, чуть не влюбилась в этого нахала. Не могу его видеть».
Рома был в замешательстве. Ему было непонятно, что такого обидного он сделал.
С трудом досидев до конца фильма, они молча вышли из кинотеатра, старательно отводя глаза друг от друга, чтобы не встретиться взглядами. «Ну и ладно, – решил про себя Рома. – Подумаешь, какая «крем-брюле»! Странная она какая-то. Не поймёшь, что у неё в голове. Представляю, что бы она устроила, если бы я решился поцеловать её».
– По-моему, она в тебя втюрилась, – сказал ему как-то между прочим Соловьёв.
– Кто?
– Климова.
– А ты откуда знаешь?
– Так все уже знают. Видели вас, голубков, в кино на последнем ряду. – Он сделал паузу, наблюдая за реакцией Ромы. – Мне ничего не сказал, а ещё друг называется.
– Да нечего рассказывать. Ничего не было. Ну, пригласил её в кино, на этом всё закончилось.
– У тебя, может, и закончилось, а вот у неё нет.
– С чего ты взял?
– Смотри, какие муки из-за тебя принимает. Каждый день то классная, то завуч пропесочивают ей мозги за безнравственное поведение.
– Ты о чём?
– Обратил внимание, что она галстук не носит, типа из пионерок уже выросла. А вчера после уроков мы дежурили, столы переносили в актовый зал, входим в класс, а завуч говорит ей: «Стала краситься безбожно, ладно бы прыщик припудрила или как-нибудь незаметно ресницы подкрасила, а то уже и ногти! С завтрашнего дня возьмусь за вас. Имей в виду, буду стоять у входа в школу с ножницами и всех школьниц проверять. Поняла? Иди».
– Ну, а я-то причём?
– А кто же ещё?
Глава 4. ТРИ ТОВАРИЩА
Рома, Саня и Лёва жили в южном курортном городе, расположенном как в чаше в окружении гор, покрытых лесом, в роскошном благодатном месте, с домами, утопающими в садах и цветниках, в атмосфере, душной от аромата плетистых роз, увивающих ограды.
Живя интересами отдыхающих, город пребывал в атмосфере нескончаемого праздника. Полный удовольствий и соблазнов, это был клондайк для музыкантов, приезжающих сюда вместе с приливной волной отдыхающих. Рестораны и танцплощадки, наполняясь к вечеру народом, своим весельем, музыкой и смехом были притягательны и для ребят, которые, втроём слоняясь по улицам, вдыхали густой воздух южных ночей, напоённый чувственным томленьем. Под заезженный излюбленный мотивчик кружащие в сладостном дурмане в обнимку пары будоражили просыпающиеся молодые натуры, тревожа тайные желания. Волнующие стенанья бас-гитар, изнемогающих от страсти в руках музыкантов, задевая потаённые струны, нашёптывали бредовые обещания, и звуки тарелочек ударников рассыпались мурашками по коже.
Все трое учились в городской музыкальной школе, но такой музыке, которую они слышали вечерами, их не учили. Это была совершенно иная музыка: очень простая, свободная, с такими же понятными, как и мотив, проникновенными словами, пленяющая душу сквозящей в них беззаботностью, которой хотелось жить всем.
Видя, как запросто, без особого труда, буквально из воздуха добываются завидные, лёгкие деньги, сравнивая классику с той музыкой, которая витала в воздухе, золотым дождём проливаясь на руки джазменов, ребята постигали философию жизни. Вот, посмотри, говорила сама жизнь, видишь, есть более лёгкий путь. Пусть планка, которую подняли тебе, высока, но ты можешь выбрать путь полегче, такой же беззаботный, как эти песни, и непринуждённо скользить по поверхности жизни, не углубляясь в её суть. Существуют единицы ценителей высокой музыки, и есть популярный репертуар, который любят все остальные.
– Видел, «Мурка», «Семь – сорок» в ресторанах идут на ура. Каждый год одно и то же. Мы этюды разучиваем, а кому они нужны? Чтобы сбацать десяток модных мотивов, не обязательно консерватории заканчивать. Выучил десяток мелодий, и хватит, – рисуясь перед ребятами, бурчал Рома.
– Да ладно, а с чем ты на зональный конкурс поедешь? – осадил его Саня.
Озабоченные своими мальчишескими проблемами, начинающимися влюблённостями, сетуя на родителей, наседающих, чтоб, учась в школе, ещё и в музыкалке успевали, пробующие покуривать, ругаться матом, пить пиво, ребята держали курс к Зелёному театру. Этим вечером московская рок-группа, совершающая турне, давала единственный концерт в городе. Бывшая долгое время под запретом, она грозила совершить переворот в сознании молодёжи.
Презрение, с которым старшее поколение относилось к рок-музыкантам, называя их грязными, тупыми, грубыми выродками и монстрами, оскверняющими идеалы советского общества, органы печати, призванные противодействовать широкому распространению рок-культуры, взывающие к неприятию «пагубного и опасного для детей развлечения, ведущего к буйному помешательству», забыв истину про сладость запретного плода, вызывали у молодых в первую очередь протестное любопытство к крамоле, восхищение прямотой, смелостью и непокорностью смутьянов.
Газетная полемика, умышленно смещая фокус на внешнюю атрибутику, извращая смысл скрытых за нею образов, старалась отвлечь внимание от заявленных группой тем, ставящих под сомнение общественные ценности, стремилась скрыть накал бунта, притушить разгорающийся конфликт.
Само по себе такое огульное отношение к рок-музыкантам создавало мотив, позволяющий завоевать аудиторию фанатов, не издав ни единого звука. Но правда была в том, что музыканты посягали на большее: на овладение душами. Их позиция разрушителей устоявшихся форм, нарушителей правил взрывала устоявшиеся стереотипы не только музыки, но и жизни. У них был другой взгляд на жизнь, и они сражались за новый мир, за победу индивидуальности, за веру в себя. Они возвещали мечту о всеобщей любви и духовном единстве взамен братства заложников долга перед идолами. Сотрясая грохотом канонады землю, они старались пробудить от сна разума сознание масс, противопоставляя
патриотическим гимнам – свои манифесты,
маршам – тяжёлый металл,
формам – анархию и эклектику,
идеологическому елею – скандальную честность.
Одним концертом они обращали в свою веру, отметая старое воспитание, религию, идеологию, став вожаками, духовными учителями. Они призывали идти другой дорогой.
Вот почему долгое время их музыка была запрещённой.
И только в стране попранной веры, утраченных корней, покосившихся заборов и устоев, на тверди, ставшей зыбкой, где от глухого безвременья разваливалась империя, долгое время удерживаемая стальной руководящей и направляющей рукой, а растерянная нация искала новые ориентиры, стали возможны эти концерты.
Отвергаемые советским обществом, предаваемые анафеме за пагубную ересь, рок-музыканты становились кумирами молодёжи, усматривающей в них предвестников новой эпохи.
Комсомольские лидеры, призванные возглавить редкие рок-клубы, чтобы снизить натиск рвущейся силы андеграунда, вывели их из подполья, наивно полагая, что рок – детская болезнь, которой нужно переболеть, перебеситься. Разве мог тогда кто-нибудь предположить, что у всех на глазах вырос антипод комсомола, что, выплеснувшись на свободу, теневая культура станет новым культом. Что рок, обрушившись девятым валом, как рука судьбы, накрывающая мир, подобно тем волнам, что временами прокатываются по белому свету то потопом, то моровыми язвами: чумой и оспой, испанкой и СПИДом, нещадно выкашивая население, станет не просто увлечением, лёгким поветрием, а новой религией, вероисповеданием.
И действительно, это и была своего рода болезнь, но только гораздо серьёзнее, чем можно предположить. Призванная эпидемией пройтись по миру и, очистив его, создать иммунитет у переболевших и выживших, она была очень, очень заразна.
Глава 5. ХЭВИ-МЕТАЛ
Уже на расстоянии где-то в полкилометра из-за высокой ограды Зелёного театра были слышны раскаты мощных звуков настраиваемой аппаратуры. Как и всё местное пацаньё, друзья поднялись на склон высокого холма, в полукружье которого располагался театр, откуда хорошо видны окрестности, чтобы выигрышно расположиться напротив огромных, в человеческий рост, усилителей. Зрители занимали места, фанаты группы, следующие по пятам за музыкантами, толпились у сцены.
От взревевших динамиков первые ряды, всегда занимаемые номенклатурой, руководством города и горкомовскими работниками, как ветром сдуло. Кто-то поднялся подальше наверх, кое-кто, решив пожалеть свои барабанные перепонки, ушёл совсем.
– Никакая это не музыка, а просто кошмар какой-то!
– Да нет, это такая особая пытка. Безобразие!
– От этой какофонии у меня давление подскочило.
– Это нужно запретить, пока все не стали дебилами, – обменивались мнениями партийные дамы.
Освободившиеся места тут же заняли новообращённые фанаты, устремившиеся с дальних рядов поближе к сцене. Ударные волны сшибали с ног оцепление из молодых тщедушных солдатиков.
Арсенал группы, включающий ритм- и соло-гитары, секцию ударных, усиленных двойной бочкой, пропущенных через огромные динамики, создавал уровень звуковой мощности, по децибелам равный кузнечнопрессовому стану. Энергичными ударами кувалды молотобоец создавал низкие, проникающего действия басовые ритмы, кузнец дубасил молотом по наковальне, задавая быстрый темп. Стоял звон стали, скрежет жести, грохот чугунных отливок, чистое звучание электрогитар, и среди этого шквала звуков – высокий, на пределе возможностей голос вокалиста. Звуки переплавлялись в могучий жаркий поток и перековывались в новую полифонию необычайной силы.
Никогда раньше ребятам не приходилось слушать вживую тяжёлый металл. Музыка в записи, которую им иногда удавалось послушать, как кипячёная вода, лишённая живительной силы, не задевала так за душу, как этот сумасшедший драйв.
В раскалённом сплаве металла слышался раскатистый гром литавр, перезвон колоколов Новгородского Вече, сполохи набата, извещающего о набегах врагов, лязг мечей древнерусских сражений и победные фанфары военных оркестров. Многоголосое звучание объединило в себе таинство и мощь великих творений праотцов: Баха, Бетховена, Вагнера, Чайковского, Шостаковича, Рахманинова и Прокофьева вместе с Хачатуряном.
Эффект присутствия, новизна ощущений, слияние в бушующем потоке звуков, богатство фона вместе с бешеным ритмом потрясали неискушённую публику.
В состоянии исступления бились артисты, доводя зрителей до экстаза. В диком ритме колотились сердца, готовые вырваться из груди. Зловещие низкие частоты басов, глубоко проникая в нутро, хватая за душу, тянули её на свет божий. Публика, доведённая до точки кипения, выражала свои необузданные чувства неистовым свистом и криком. Забравшись на сиденья, прыгая с поднятыми вверх руками, раскачиваясь в такт вместе с музыкантами, зрители отзывалась на гармонию ритма и звука шквалом эмоций.
Круговорот живой энергии, многократно умноженный, вызвал цепную реакцию. Эмоциональный взрыв, вырываясь из глубин существа, выплёскивался, брызжа расплавленной магмой, выжигая всё ложное, отжившее, разрушая старые представления и убеждения. Это было очищение огнём. В мартеновской печи варилась булатная сталь. Из этой переплавленной податливой горячей массы кузнецы нового мира, взмокшие от ста потов, не давая ей остыть, отливали и ковали поколение новых людей.
Быстро темнело, концерт продолжался. На рядах вспыхнули огоньки зажигалок. Казалось, что каждая душа обнажила свой свет, чтобы стать видимой для других. Возникла новая общность людей, связанных невидимыми нитями, братство родственных душ, раскольников, объединённых в новую тайную секту разбуженных громом, прошедших через алхимическое преображение настоящего искусства.
Они больше не могли быть прежними.
Это был вечер, когда на вспаханное поле щедро засевали семена, которые уже скоро, в годы перестройки взойдут дружными всходами на ниве тяжёлого рока.
Взбудораженные мощным саундом, ребята чувствовали себя опустошёнными. Внутри, не умолкая, дрожали струны.
Глава 6. РОК
Рома просто сошёл с ума и ни о чём другом не мог думать. Решил, что будет исповедовать рок, иначе жить не стоит. Вдохновлённый блестящей игрой и неимоверно красивым рисунком ритма, он помешался на идее стать барабанщиком и создать свою группу.
Мать и отец не могли узнать своего сорвиголову. Рому как подменили. Каждую свободную минутку ходил, стучал по чему попало, набивал знакомые звуки: пу–тсс, пу–тсс–тсс, 1–2, 1–2,2, пу–тсс, пу – тсс–тсс: бочка – педаль – пу, пу, железо-тс-с, тс-с, тыщ, тыщ, тыщ, пу–тш, бум–тыц, тыгдым–тыгдым, бум–тыц, ты- гдым–тыгдым. Стучал по коленкам, табуретке, по подушке, для тренировки кистей – по мешку с песком, вырабатывал качественную атаку, резкость, под музыку отсчитывал такты двумя ногами, чтобы потом все нажитые навыки использовать при игре на «живых» барабанах. И уже скоро красовался перед девчонками, эффектно накручивая палочками между пальцев.
В жертву будущим достижениям искусства был принесён стул, хотя диван лучше подошёл бы для отработки ударов. Но на диван рука не поднималась – это было святое, он входил в румынский гарнитур, который с большим трудом удалось приобрести по записи у мамы на работе. Рома прекрасно помнил, как, выкраивая из зарплаты десятку-другую, потом экономили по копейке на всём. Лишние скандалы были ни к чему, обстановка и так была накалена. Если бы с диваном что-нибудь произошло, отец точно навешал бы ему оплеух, тем самым только добавив огорчений маме.
Руки болели, мышцы горели, палки ломались, стул не выдержал атак, лопнула обивка. «Нет, если так долбить, по-настоящему играть не научишься». А он просто умирал как мечтал играть на барабанах.
Глава 7. Я ПОЭТ…
Саня и Лёва тоже заразились мечтой стать рок-музыкантами, и когда после долгих просьб, унижений и обещаний Саньке на день рожденья родители купили электрогитару, ребята решили, что настала пора создавать свою группу. Они резко повзрослели, это были уже другие люди. Теперь их звали Фил, Алекс и Лёка.
Пока Фил отрабатывал удары, а Алекс возился с гитарой, Лёка стал пробовать писать тексты, – в нём вдруг проснулся поэтический дар. Когда он показал ребятам готовые стихи, им пришлось признать, что у него это здорово получается, и, беззлобно подтрунивая над ним, они даже не подозревали, что оттачивают своё остроумие на самородке.
– Слушай, классно! Ты прям как этот, как его?.. – Алекс никак не мог найти подходящее сравнение.
– Самуил Маршак! – подсказал Фил.
– Да ладно, ты… – вступился Алекс, обидевшись за друга. Он не мог скрыть своего удивления. Они учились вместе с первого класса, прекрасно знали кто на что способен. И вдруг оказалось, что под видом обычного губошлёпа скрывался настоящий поэт. Это ж надо! И как это ему удаётся? Сам он никогда не смог бы так красиво напустить туману, да ещё и срифмовать.
– Вот! А вы говорили, что я ни на что не гожусь. – Польщённый Лёка просиял.
Лёка, учитывая критику друзей, не переставая шлифовал свой поэтический талант. Ребята не без ехидства, пользуясь лексиконом Гортензии Георгиевны, признавали, что каждое новое стихотворение было «шедевральнее» предыдущего.
– Слышь, Лёка, раз у тебя пошло, ты пиши. Но, скажу тебе прямо, если ты собираешься писать, как все, про небо, облака, вот это вот: лесок – колосок, радуга – дуга, то продолжай в том же духе. Но если ты хочешь, чтобы на твои стихи слагались песни для рока, послушай меня. Выбери серьёзную тему.
– Ну, например?
– Слушай, а напиши что-нибудь эдакое, апокалиптическое! – Рискуя споткнуться на трудно выговариваемом словечке, Роман решил блеснуть перед ребятами эрудицией.
– ??? – Друзья переглянулись. – О чём?
– О крахе всего человеческого мира. Лютики и рябинки, трали-вали – это никому не интересно, так каждый дурак может. Ты смог бы постараться и написать что-то подходящее для рока? Ты пойми, людям нужна правда. Вот тогда все стадионы будут рыдать.
Однажды Лёка подошёл к друзьям и со скрытым трепетом протянул Роме листок с новым стихотворением. Ему хотелось бы самому прочитать его вслух, с авторскими ударениями, с выражением, со смыслом, который он вкладывал, передать ритмику стиха. Но он представил, как будут смотреть на него, малорослого поэта, мальчишки, покатываясь со смеху, и решил не портить обедню.
Рома пробежал глазами лесенку строк и, как истинный поэт, сунув ладонь за борт пиджака и встав в стойку, с пафосом Маяковского начал читать вслух:
«23:00. – ВСЕМ НАЗНАЧЕНО: НОЧЬ»
Двадцать три ноль–ноль, всем назначено: «ночь» –
Веселиться, шуметь запрещается.
Вся огромная наша страна
В чёрный ящик пустой превращается...
Потом с утра по радио долдонят,
Долдонят каждый раз,
Что трудовые будни, как праздники для нас!
Должно быть, убедительно для всех народных масс...
И, отышачив с радостью, (Хоть вроде не кретин),
В отличном настроении – за жрачкой в магазин...
А там, в такой привычной очереди,
Когда уж впору просто с ног валиться,
И ничего уже вообще не хочется,
Нет, вру. Хотелось бы за всё отматериться.
От съезда к съезду мы растём и крепнем,
Нас убеждают – лучше нам живётся, Но...
После съезда мясо убирается,
А перед съездом снова достаётся.
Реклама предлагает нам товары
Для нашего прожиточного мизера.
О них услышать можем мы по радио
И даже посмотреть по телевизору.
Зато у нас огромные успехи,
Мы трудовые празднуем победы,
И все возможные перекрываем нормы,
И с гордостью везде орём об этом.
В восторге все должны быть от какой-то
Доярки, типа Клавы Ивановой,
Но непонятно,
Как ей удаётся
Три нормы выжать из одной коровы.
А, впрочем, как тобой не восхищаться,
Воспетый в наших песнях милый "край",
Но почему же все в Америку стремятся
И негры не бегут в "советский рай»?!
– Да, не слабо... Всю изнанку нашей жизни точно передал, – похвалил Рома. – Слушай, а ты случайно не содрал это у каких-нибудь диссидентов?
– Да ты чё?
– Смотри, а то вместе с ними «загремишь под фанфары», – назидательно сдвинув брови, поддержал Фила Алекс.
Впервые Лёка не только не обиделся на друзей, но, наоборот, очень обрадовался такому замечанию, в котором узрел и скрытый комплимент, и одобрение. Это уже было своего рода признанием его таланта. Самые главные слова были сказаны. Его друзья, беспощадно критикуя всех подряд, незаметно для себя поставили его в ряд с настоящими поэтами!
– Ваще-то это не я пишу, они сами собой как-то пишутся. – Под действием лести он так размяк, что случайно открыл секрет своей кухни.
– Так, может быть, ты у нас гений? – уставившись на него пристальным взглядом, ехидным голоском спросил Алекс.
– Не-а, ты что! Чтобы стать признанным гением, нужно сначала умереть, – парировал довольный Лёка. Никто не знал, чего ему стоило соответствовать друзьям, которые были старше его на год.
– Хочешь сказать, что ты прирождённый поэт, что у тебя от рождения в башке шарманка заложена? – Фил с пониманием кивнул головой, как доктор на безнадёжно больного, и развёл руками. – Ну вот, первые звоночки мании величия уже есть, а ведь это, батенька, только начало!
– Слышь, а может, ты и музыку сможешь сочинить? – на полном серьёзе поинтересовался Алекс.
– Надо попробовать. – Наконец-то и для Лёки закончилась полоса, когда он терпел насмешки товарищей, вот и он снискал себе уважение.
– Представляешь, как было бы здорово играть свои вещи, – мечтательно заметил Алекс, на мгновение почувствовав тепло лучей славы, освещающих три небольшие фигурки на сцене огромного стадиона.
Глава 8. ВИКТОР НИКОЛАЕВИЧ
Однажды в местной газетке появилось объявление о продаже барабанной установки. Цена не была указана, но можно было представить, что стоит она баснословно дорого. Рома показал объявление ребятам, и они вместе стали думать, где взять деньги. Никому из них даже в голову не приходило отказаться от этой бредовой затеи. Варианты рассматривались разные – заработать, занять, найти спонсора. Для начала решили позвонить и договориться о встрече, чтоб только посмотреть барабаны.
Блеск барабанов ослеплял, цена оглушала. По их представлениям перед ними, сияя хромовым покрытием, красовалась не просто превосходная установка, а какой-то космический аппарат. Ребята ехали домой раздавленные. Где взять такую сумму? Даже если к деньгам от проданных коллекций марок, старых монет, значков, которые собирали всю сознательную жизнь, двух перочинных ножичков, фонариков и всего, что так мило сердцу подростка, целый год мыть машины, таких денег им всё равно не собрать.