- -
- 100%
- +
– Наш главный враг, – замечает Брежнев, – это недисциплинированность. Мы вот уже сидим тут целый час, а Суслова всё нет».
Эстафету подхватил член комитета комсомола студент КПР Чацкий:
«В кремлёвском коридоре какой-то чиновник, столкнувшись с Брежневым, поприветствовал его: – Христос воскрес, Леонид Ильич! Брежнев отвечает:
– Спасибо, я знаю, мне утром уже докладывали»
В этот момент Дунька Чачка встала из-за стола и начала дефилировать по комнате, разминая левой рукой правую руку ниже локтя.
Между тем, излюбленную тему анекдотов о недавно усопшем Генеральном секретаре развил Лесь Петрович:
«Услышал где-то Леонид Ильич, шо за бугром, прежде чем занять важный государственный пост, требуется пройти тестирование на уровень интеллекта. Решил проверить своих. Вызывает Суслова, – далее Солнцедаров продолжил, абсолютно правдоподобно копируя Брежнева:
– Я тебе, Миша, сейчас загадку загадаю, а ты ответь. «Сын твоего отца, но не ты» – это хто?
Суслов приуныл и попросил один час подумать. Брежнев вызывает Громыко:
– Ну-ка, Андрей Андреевич, разгадай загадку: «Сын твоего отца, но не ты».
– Естественно, это мой брат, Леонид Ильич.
– Правильно. Молодец, Андрей, соответствуешь своей должности.
Через час приходит грустный Суслов и говорит:
– Какая-то очень мудрёная загадка, Леонид Ильич. Не отгадал я.
Брежнев покачал головой, почмокал губами:
– Дурак ты, Миша, это же брат Громыки».
Проходивший по коридору Царёв услышал взрыв хохота в комнате №96, заглянул и увидел живописную картину. Посередине комнаты, за столом, уставленным бутылками, консервными и стеклянными банками, сидели ржущие аспиранты. Громче всех смеялся заместитель секретаря комитета комсомола по идеологической работе Веня Заводнов. Хозяин комнаты Вивтюк, босой, в трусах и тельняшке, раскланивался перед публикой. Вокруг стола, пошатываясь и нянча руку, бродила Дунька Чачка. Дуня имела одну очень странную и малоприятную для окружающих особенность. Приняв в компании определённую дозу, она, понянчив руку, била ею кого-нибудь по башке. Получили от неё оплеухи уже многие мужики. Досталось на орехи Жулебе, Коте Чеприну, Амуру-Фалос-Имову, директору Корягину. Зачем она это делала, никто не знал. Может быть, таким образом, выражала свою симпатию, а может быть, наоборот, не могла больше сдерживать неприязненные чувства. Саня вспомнил школьного учителя истории Ивана Михайловича, нещадно лупившего малолетних раздолбаев, мешавших проводить урок. Он так же брал левой рукой «сухую» правую, результат ранения на войне, раскручивал её и ударял, как плетью, по шее. Очень больно, между прочим. Иван Михайлович был свой, деревенский, всех знал, и его все знали и уважали. Учитель очень любил выпить, его приглашали на свадьбы и поминки. А если он по какой-то причине не являлся, передавали бутылочку. Саня тоже однажды передал, и они вместе с Иваном Михайловичем и «раздолбаями» распили самогон в кустах за школой. Лет четырнадцать тогда ему было.
– Царёву штрафную! – заорал Жулеба.
Вместе со «штрафником» выпили и остальные. В этот момент Чачка, проходя мимо Заводнова, допивающего водку, замахнулась и врезала ему по загривку. Веня поперхнулся, слетел со стула и осел на пол. Однако он тут же вскочил, дотянулся длинными руками до шеи Дуньки и начал трясти её, как тряпичную куклу. Голова Чачки болталась, но, при этом, она ухитрилась поддать комсомольскому идеологу коленкой в пах. Веня взвыл и остервенело оттолкнул Дуньку от себя. Она упала на край стола и соскользнула Эдику Грачу на колени. Хлипкий стул не выдержал двоих и развалился. Зловредная Чачка, сидя верхом на Эдуарде, оказалась на полу. Веня замахнулся, намереваясь её ударить.
– Стоять!!! Не сметь!!! – Лесь метнулся к Заводнову и перехватил руку.
– Отвали, недобиток бандеровский! – заорал комсомольский идеолог.
Это оказалось перебором. Лесь Петрович, родной дядька которого был чекистом и отлавливал целых десять лет после войны этих самых недобитков по схронам, такого стерпеть не мог. Он схватил Веню за лацканы пиджака, где висел значок с профилем Ильича, с силой тряхнул, а затем вогнал в дверцу шкафа. Роста они были примерно одинакового, под метр девяносто, но Вивтюк весил килограммов на тридцать больше. Сверху на шкафу стояла посуда: горка тарелок, чашки, стеклянные трёхлитровые банки. Шкаф, принявший в себя Заводнова, зашатался, посуда посыпалась на пол. Лесь выдернул идеолога из шкафа и, боднув головой, вогнал его обратно. При этом он топтался голыми пятками по разбитой посуде, совершенно не ощущая боли. Даже в тот момент, когда дно банки с острыми краями вонзилось ему под лодыжку, разъярённый Вивтюк продолжал запихивать Вениамина в шкаф. Кровь брызнула фонтаном, заливая пол, осколки посуды и ноги противников.
Кровотечение долго не могли остановить, видимо повредился крупный сосуд. Пьяные собутыльники перетянули ногу, залили йодом пульсирующую дырку, уложили раненого Леся на койку. Он находился в полубреду, бормотал, выкрикивал ругательства и порывался встать. Но когда Царёв собрался вызвать «Скорую», энергично замахал руками. Кровь постепенно перестала пульсировать, но понемногу сочилась, пропитывая покрывало кровати. Спустя некоторое время Лесь Петрович затих: то ли заснул, то ли отключился. Постепенно комната опустела, осталась только Дунька Чачка. Она убрала со стола, подмела веником в совок осколки и ссыпала в ведро. Затем принялась мыть пол. Вечером пришел сосед по комнате Скирманис. Он посмотрел на забинтованную ногу Леся, бурый от засохшейся крови бинт.
– Чего это с ним опять приключилось? – спросил латыш у сидевшей на стуле рядом с койкой Чачки.
– Не видишь, что ли, ногу порезал. Банкой.
В это время Лесь Петрович оклемался и, бессмысленно глядя в пространство, спросил:
– Андрис, а где младенец?
– Какой ещё младенец? – вытаращил глаза латыш.
– Здесь, на табуретке недавно лежал младенец. Мальчик. Весь окровавленный.
Скирманис посмотрел на стул, потом на Солнцедарова, махнул рукой и отошёл.
– Так. Допился до ручки. Мальчики кровавые в глазах уже стали мерещиться.
Ночь и весь следующий день Лесь Петрович спал. Вечером проснулся, попытался встать и не смог. Нога опухла и стала багрово-синей. И только после этого вызвали «Скорую помощь».
Приехавший врач распорядился срочно везти аспиранта в больницу.
– Всё так серьёзно? – спросил Царёв у врача.
– Серьёзнее не бывает. Похоже, сепсис, – ответил хмурый доктор, – Почему раньше не вызвали? А теперь, скорее всего, придётся ступню резать.
Лесь Петрович, услышав вердикт, похолодел. Он вдруг понял: жизнь кончилась, всё дальнейшее уже не имело никакого смысла.
На следующее утро хирург долго осматривал ногу, щупал, колол, о чём-то спрашивал. Потом пришёл ещё один. Он тоже осматривал и щупал. Доктора переговаривались на своём непонятном языке, но Лесю всё это было неинтересно. Мысленно он уже видел себя на костылях. Затем врачи ушли и через некоторое время вернулись втроём, видимо, с самым главным. Тот тоже смотрел и щупал. Наконец, он отдал какое-то распоряжение, и всё закрутилось.
Очнулся Лесь Петрович в палате. Медсестра прикатила капельницу и пристраивала её у изголовья. Вывернув глаза вниз, он увидел, что обе ноги на месте.
– Проснулся? – медсестра прикрепляла трубку капельницы к руке, – Повезло тебе, парень. Григорий Ильич, завотделением, из отпуска сегодня вернулся. Сам оперировал. Золотые руки. Его благодари, а то бы чикнули ногу тебе и всё. Ну, лежи, сейчас лёд принесу.
Через день утром был обход, и Григорий Ильич, осмотрев ногу, что-то говорил сопровождающим его врачам, а потом, подмигнув аспиранту, спросил:
– Ну, как самочувствие, мужик?
– Сейчас уже намного лучше, – отвечал Лесь Петрович.
– Ну, вот и хорошо. Завтра на перевязку, а через неделю, вполне возможно, отправитесь домой.
На крайней койке у окна лежал человек с забинтованной головой и лицом. Рядом с аспирантом находился больной с ампутированной до плеча рукой, которого недавно привезли из операционной и он ещё не отошёл от наркоза. С другой стороны на койке сидел молодой парень без ступни, нога до колена была туго забинтована. Он держал в руке тарелку с жидкой манной кашей и вяло ковырялся в ней ложкой. У изголовья, прислонённые к стене, стояли костыли. В палате витал дух лекарств, боли и человеческого несчастья.
А за окном больницы угадывалась другая жизнь. Там пахло юным летом, молодой тополиной листвой, сиренью и прошедшим тёплым дождём. Солнце весело блестело в лужах. Люди шли по мокрым тротуарам: кто-то торопливо, кто-то, не спеша, у каждого свои дела, свои заботы. У каждого своя жизнь, единственная и неповторимая. И это объединяло их всех в одно большое целое.
Лесь Петрович вдруг неожиданно остро, до позвоночной дрожи, ощутил свою причастность к этим людям и к юному лету. Потому что через неделю его выпишут из больницы и начнётся прежняя, и в то же время, какая-то иная, новая жизнь, в которой у него будут успехи в творчестве и в работе, здоровье и счастье. Всё то, чего обычно желают в письмах и телеграммах, а также, когда говорят тосты.
В жизни Леся Петровича было всякое. Взлёты сменялись падениями, успехи – неудачами. Счастливые мгновения вытеснялись неделями и месяцами тяжелых депрессий. После окончания аспирантуры Вивтюк женился на Таньке Чачке, и они уехали во Львов. Работал в театре, снимался в кино, обучал студентов актёрскому мастерству. В конце восьмидесятых похоронил дочь, а следом и жену. Наступила чёрная полоса. Как изжить тоску, во что её погрузить, он не знал, начались запои. Водка била под дых, опрокидывала на землю и даже ещё ниже – в самую бездну. Спустя некоторое время Вивтюк возвращался обратно, и лицедейство, исполнительское творчество возносило его вверх, до самого Млечного пути. Но там Лесь Петрович начинал испытывать манящее притяжение преисподней, а падая в неё снова, чуял мощный зов звёзд. Так продолжалось долго, до и после развала Советского Союза. В незалежной Украине жизнь постепенно разлаживалась, одни стремительно богатели, другие нищали. Государство шаталось, власть, как переходящее красное знамя, оказывалась в руках то «западенцев», то «схидняков». Прошла череда майданов, и Лесь Петрович Вивтюк-Солнцедаров, ранее абсолютно аполитичный, стал активным их участником, сатанея от позора и боли за происходящее на его батькивщине. А 20 февраля 2014 он был убит в Киеве. Пуля снайпера, пробив удостоверение защитника Евромайдана, попала прямо в сердце. Кто такой был этот снайпер, неизвестно. Может быть, тот же самый, что расстреливал людей в Москве у Белого дома в октябре 1993-го.
Говорят, что от человеческой агрессии, тесно скученной в одном месте, происходят различные стихийные бедствия. Ненависть пропитывает и вспучивает землю, которая отзывается содроганием. Если это так, то катастрофа уже близко. Наверное, неприкаянная душа Леся Петровича, пребывая в невидимом мире и наблюдая за шизофренией, охватившей его любимую Украину, ищет и не находит, во что погрузить свою тоску.
Инакомыслящие и другие
В комнате у Романа Жулебы за столом вместе с хозяином сидели аспиранты Лесь Петрович Вивтюк-Солнцедаров, Саня Царёв, латыш Скирманис и студент Лёха Козлов. Они пили портвейн «Агдам». На кровати лежал директор ярославского дома культуры Корягин, а рядом с ним примостилась студентка факультета культпросветработы Катя Мальцева. Она гладила Михал Петровича по буйной шевелюре, и тот, закрыв глаза и блаженно улыбаясь, говорил:
– Как хорошо, Валюша, как хорошо!
– Я – Катя.
– Ну, всё равно. Катюша, как хорошо-о-о!
Лёха Козлов, стуча кулаком по столу, громко возмущался:
– Не, ну, как тебе это, а? Я ему принес лекарство, а он взял и выбросил таблетки в форточку. Наглый такой, говорит, мол, ничего пить не буду.
Лёха подрабатывал санитаром в местной психбольнице и часто делился разными занятными историями про людей с ущербным рассудком.
– Ну, а ты шо? – заинтересовался Вивтюк.
– Врезал ему. Потом главврач меня вызвал и говорит, мол, ты его Лёша не трогай. Он к Сахарову в Горький ездил. Я говорю – хорошо. Но ни хрена не понял. Кто такой этот Сахаров и на фиг к нему ездить?
– Объясняю. Специально для дибэлов. – Скирманис указал пальцем на Лёху, – Андрей Дмитриевич Сахаров – ученый-физик, создатель водородной бомбы. Сначала создал, а потом понял, к чему это может привести и стал выступать против дальнейших испытаний. Короче, стал диссидентом, ну, то-есть правозащитником. За что и был выслан вместе с женой в закрытый для иностранцев город Горький. Академик, нобелевский лауреат, между прочим, несколько раз объявлял голодовки. Но его кормят насильно. К нему туда ездят сочувствующие граждане, чтобы поддержать учёного и выразить протест властям. Их ловят и сажают в психушки.
Лёха слушал, выпучив глаза и открыв рот с металлической фиксой на переднем зубе. Эта фикса была знаменита тем, что при распитии где-нибудь на природе «из горла», Козлов, как бы нечаянно, ронял её в бутылку. Если кто-то начинал возмущаться, Лёха извинялся, допивал дозу возмущавшегося, а затем вытряхивал коронку из бутылки и прикреплял её на зуб. Жулеба, выслушав монолог латыша, вскочил из-за стола, распахнул дверь и закричал в коридор:
– Политику партии и советского правительства, внешнюю и внутреннюю, одобряю и поддерживаю.
После этого он вернулся к столу, налил полстакана «бормотухи» и выпил стоя. Пару дней назад в «Шайбе» доцент Кутин с кафедры истории, стуча воблой по столу, рассказал свежий анекдот:
«На заседании горкома член парткомиссии задаёт вопрос кандидату в члены КПСС:
– А как вы, товарищ, относитесь к внутренней политике Коммунистической партии и Советского правительства?
– Я, – не раздумывая отвечает кандидат, прижав руку к груди, – внутреннюю политику нашей партии и правительства горячо одобряю и всецело поддерживаю.
– А как вы относитесь к внешней политике Коммунистической партии и Советского правительства, не унимается въедливый дедок из партийной комиссии.
– Я, – чётко отвечает соискатель, – внешнюю политику нашей партии и советского правительства горячо одобряю и полностью поддерживаю.
– А своё, личное мнение у вас имеется? – вдруг спрашивает секретарь горкома.
– Да, – мгновенно отвечает кандидат, прижав обе руки к груди, – Имеется. Но я его категорически не одобряю и ни в коем случае не поддерживаю!»
Было ясно, Ромка пытается хохмить. Но Царев понимал, что за этим стоит не то чтобы протест, издёвка над существующим положением вещей, но что-то вроде фиги в кармане. Фигу держат многие. На партсобраниях, первомайских демонстрациях, при изучении работ классиков марксизма-ленинизма, материалов партсъездов и бесконечном их цитировании. Она подразумевается при чтении «самиздата», прослушивании «вражеских голосов». Казалось, все всё понимают, но… У кого хватит духа выйти, например, на отчетно-выборном партсобрании к трибуне и сказать дремлющим в президиуме и в зале людям: «Хватит словоблудить, неужели вы не видите: в „консерватории“ давно уже что-то не так и пора это для всеобщей пользы подправить»? Ну, неправильно вбухивать миллионы рублей в сельское хозяйство, дотируя его, и посылать при этом студентов убирать картошку. И это лишь для того, чтобы эта самая картошка стоила 15 копеек. А сколько тянут затраты на неё? Совершенно никуда не годится покупать у спекулянтов джинсы по 200 рублей, которые там, за «бугром», стоят копейки. А также кормить задарма коммунистов по всему миру, гнобить строптивых академиков, а других, менее знаменитых, закрывать в психушках. Отвратительно дурачить людей моральным кодексом строителя коммунизма и взращивать лживое, зубастое и развращенное племя – комсомольских функционеров. Опоры партии, между прочим. Как, слабо? То-то. Кому захочется ломать годами выстраиваемую карьеру, ползти, карабкаться наверх, чтобы в один момент быть сброшенным на грешную землю и затоптанным? Систему своей дурацкой выходкой не изменишь. Лучше уж как-нибудь в одной упряжке, в одной колее со всеми.
Недавно случился занятный казус, который остряки назвали «Вторым залпом Авроры». В декабре 1981 г. весь советский народ праздновал юбилей генсека Л.И.Брежнева, которому исполнилось 75 лет. А он, ведь являлся не только верным ленинцем и выдающимся борцом за мир во всём мире, но также и гениальным писателем. За свою «Малую землю» получил Ленинскую премию и был принят в Союз писателей. Как раз в это самое время в 12-м номере журнала «Аврора» именно на 75-й странице появился рассказ писателя В. Галявкина «Юбилейная речь». Он произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Речь в нем шла о некоем известном писателе, который давно засиделся на этой земле и все ждут с нетерпением его кончины. Вполне может быть, что писатель имел ввиду вовсе не Леонида Ильича, но выглядело это, как насмешка над дряхлым Генеральным Секретарём.
Слух о крамольном рассказе моментально разнесся по институту. Царев прочитал его одним из первых. И, надо сказать, вовремя. Спустя пару часов злополучный журнал перестали выдавать в библиотеках и продавать в киосках. Потом поговаривали, что редактора «Авроры» «загнали за Можай» за политическую близорукость, а имя горе-писателя Галявкина надолго было вычеркнуто из литературной жизни.
Однажды Царёв попытался, не то чтобы усомнится в общей стратегической линии, а подвергнуть незначительной критике отдельные, хотя и важные, средства и методы Системы. По завершении курса философии, перед кандидатским экзаменом требовалось подготовить и обсудить реферат на одну из заданных тем. Саня выбрал зачем-то щекотливую проблему «Идеология и социальная психология». В общем, проанализировав собранный материал, он пришел к неутешительному выводу: советская идеология носит оборонительный характер, а это может привести, в конце концов, к плачевным результатам. Вот зачем, спрашивается, нужен тотальный контроль, цензура и всяческие запреты, зачем «глушить» западные радиостанции? Это расходы и немалые, а запретный плод, как известно, сладок. Это нагрузка на бюджет, а в магазинах полки пустеют, возникает дефицит того или иного товара, бегают туда-сюда «колбасные» электрички. И препод по политэкономии считает, что эти электрички и есть причина нехватки продуктов в столице. А министр на вопрос, почему нет гречки, отвечает, что, мол, раньше, при царе гречку ели попы и дворяне, а теперь её хотят все потреблять, потому и не хватает. Царёв вспомнил, как в прошлом году его подружка Юлька, студентка второго курса, притащила в общагу сломанный радиоприемник. Пожаловалась, что папа сильно захандрил, потому что лишился возможности слушать «вражьи голоса». Саня приемник починил и поинтересовался, кем работает ее отец. Оказалось, каким-то там по счету секретарем горкома партии.
– А как же он слушает, ведь «глушилки» вокруг?
– Папа влезает на стремянку и слушает под потолком, там чище работает, – простодушно ответила Юлька.
Еще он вспомнил, как армейский замполит на занятиях убеждал солдат, мол, вся эта вражеская пропаганда нацелена, прежде всего, на простых и недалёких Ванек, а не на Иван Иванычей. А выходит, что и Иван Иванычи интересуются. Но если интересуются, значит, хотят что-то уяснить для себя в этой нашей такой запутанной жизни. Вот вы, идеологи, и разъясните всё людям честно-откровенно. А люди поймут и станут доверять больше вам, нежели западным пропагандистам.
Примерно, такими мыслями Царев и поделился с аудиторией во время обсуждения его реферата. Первыми проснулись слушатели, а затем и профессор Иван Леонтьевич Колядин. Ему уже перевалило далеко за восемьдесят, и знаменит он был тем, что видел В.И.Ленина на 10 съезде РКПб. Аспиранты разглядывали Царева, кто с интересом, кто настороженно и с недоверием, а некоторые и с откровенным злорадством. Профессор Колядин, совершенно не ожидавший услышать на семинаре крамольные речи, вдруг начал зачем-то говорить про Всесоюзного старосту дедушку Калинина и других старых большевиков, об их кристальной честности, аскетизме и неподкупности, а затем и вовсе отпустил слушателей на целых десять минут раньше.
А на следующий день Саню вызвали в отдел кадров. Встретил его человек лет сорока, интеллигентной внешности с седоватым ёжиком. Белозубо улыбаясь, он протянул руку:
– Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Царёв. Давно хотел с вами познакомиться. Меня зовут Сергей Иванович. Да Вы присаживайтесь, в ногах, как говорится, правды нет.
Саню так и подмывало ответить фразой из знаменитой поэмы в прозе Вени Ерофеева «Москва – Петушки»: «А её нет и выше», но он решил, что это было бы слишком опрометчиво. Совсем недавно машинописный вариант книжки дали ему почитать всего на одну ночь. На столе лежал реферат Царева. Ага, ну вот теперь всё понятно. Только кто же стуканул, профессор или кто-то из аспирантов?
– С большим удовольствием прочел ваш труд. Занятно. Можно даже сказать, талантливо и виртуозно. Только выводы ваши, мягко говоря, неверные, а если откровенно, то и вредные.
– И в чем же заключается их вредность?
– Да во всём, – Сергей Иванович спрятал зубы, перестал улыбаться и заледенел глазами, – Вы что, на самом деле не понимаете? Вы учились и продолжаете свое обучение в идеологическом вузе. Государство потратило немалые средства на ваше образование. Пора отдавать. А вы вместо благодарности пытаетесь очернить государство, партию и ее идеологию.
– Я вовсе не пытаюсь очернить партию и идеологию. Я совершенно искренне хотел разобраться сам и обсудить в нашем коллективе некоторые проблемы. В чем тут криминал?
– Нет, дорогой товарищ, так не пойдет. Партия давно уже во всём разобралась. Без вас. А вы, как член этой самой партии должны следовать ее курсом. И не искать истину в «самиздате» и в лживых проповедях западных идеологов и их подпевал, которыми вы, между прочим, давно уже интересуетесь.
Царёву стало не по себе. Ему показалось, что улыбчивый Сергей Иванович знает о нём всё. По крайней мере, гораздо больше, чем он предполагал. О зачитанных до дыр машинописных самиздатовских листах «запрещенки», о ночных разговорах с друзьями-приятелями, о прослушиваемых тайком передачах западных радиостанций «Би-би-си», «Немецкая волна», «Голос Америки», радио «Свобода» и других. Саня, как заядлый радиолюбитель, перестроил свой «Океан», добавив диапазоны 19, 13 и 11 метров на коротких волнах. На этих частотах глушение не велось, поскольку наша промышленность не производила радиоприемники с такими частотами. А иных приемных устройств, понятное дело, у граждан в то время еще не было. Значит, в общаге есть «глаза» и «уши» КГБ и это, пожалуй, самое отвратительное в данной ситуации. Продолжать жить, заниматься наукой, пить пиво и водку с сокурсниками, спать с женщинами и подозревать, опасаться за лишнее сказанное слово, видеть в них возможных «сексотов».
Между тем, Сергей Иванович раскрыл папку, перелистал какие-то бумаги, бегло читая их. Лицо его опять озарилось улыбкой.
– Вы поймите, Царёв, у нас нет ни намерения, ни желания коверкать вашу карьеру и жизнь. Ну, вот же, какая биография! На заводе с 15 лет, армия, причем, не какой-то там стройбат. Авиация! – он воздел указательный палец кверху, – потом комсомольские стройки в Сибири, завод им. Ленинского комсомола, рабфак, институт и, наконец, аспирантура! Член КПСС, член профкома, член комитета комсомола. Перед вами, Царёв, такие перспективы, а вы в диссидентство ударились. Что у вас общего с этими отщепенцами, оно вам надо, а? Вы только представьте, чем всё это может закончиться. – Сергей Иванович как бы даже опечалился, представив дальнейшую Санину судьбу.
Царёв молчал. «Сейчас, наверно, начнет вербовать в стукачи», мелькнула у него догадка, которая тут же и подтвердилась.
– Я вижу, что вы человек очень глубокий, вдумчивый и искренний. Ну, ошиблись немного, но эти заблуждения легко исправить, нужно лишь взглянуть на нашу действительность несколько иначе, поменять точку зрения и определиться, с кем вам по пути. Мне вот кажется, что мы с вами могли бы прекрасно поладить. Вы поможете нам, а мы всегда будем рядом и найдем возможность поддержать вас. Уж вы поверьте.
Царёв молчал.
– Вы не подумайте, ради бога, что я вас вербую в секретные сотрудники. Ни в коем случае, – Сергей Иванович оживился, расценив Санино молчание как согласие, ерошил свой короткий ежик, отчего стал, как бы, несколько выше.
– Сейчас время непростое. Идет холодная война. Мы должны сплотиться вокруг партии. Долг каждого советского человека, а тем более, коммуниста всячески содействовать, а не противостоять тем, кто находится на переднем крае. Нам нужно знать настроения в разных слоях: среди студентов, аспирантов, да и среди преподавателей, между прочим, – боец невидимого фронта перешел, наконец, к главному.
Вот оно. Дежавю. Как всё знакомо! В памяти всплыла картинка десятилетней давности. Молодого солдата Саню Царева, отслужившего целых две недели, у входа в казарму остановил офицер. Саня разглядел на погонах три маленьких звездочки.