Боги войны

– В том-то и дело, – вздохнул я, думая о своем.

Написал перед погрузкой в вагон письмо, успел даже отправить. Мама довольна будет, обещал писать чаще, нужно выполнять. Хороший она человек, я как-то сразу понял, вот и привязался к ней. Она абсолютно не выделяла кого-то из своих детей перед другими, как это любят делать отцы. Напротив, относилась ровно ко всем нам. Семка, старший брат, сильно ее ко мне ревновал, видно было, поэтому, наверное, у нас с ним были натянутые отношения. Поначалу, кстати, все на меня смотрели как с высокой колокольни, хотя это трудно, я ж всех выше. Просто после того случая, как я появился в этом мире или времени, не знаю точно, я ж другим стал. Родные это почувствовали сразу, как ни отмалчивайся. Но позже все привыкли, что я вроде как не от мира сего, да и перестали обращать внимание, привыкли, наверное. Прежний я хотел лишь одного – служить в Красной Армии, тяги к изучению предметов или наук у него не было совсем. Я даже начал было думать, что он был типичным для таких здоровяков лентяем и тугодумом, но это было все же не так. Помните, я о технике говорил? Вот тут парень был на своем месте. Я его переплюнул по умениям, но просто потому, что знаю больше. Объединившись в этом теле с Иваном Некрасовым, я получил все его знания этого времени и применял на практике довольно успешно.

Поезд плелся, как побитый женой пьяный мужик ночью. Скорости нет, постоянные остановки, так ещё и штормит, качает, как на волнах, блин. Куда нас везли, было секретом, никто ничего не говорил. Так и вспоминается анекдот из будущего:

«Вы, товарищи солдаты, все потенциальные герои!»

«Почему, товарищ старшина?»

«Попади вы в плен, никому ничего не расскажете, потому как ни хрена не знаете!»

Хочешь – смейся, а хочешь – нет, но мы и правда не знали, куда нас везут. Ясно, что на фронт, да и направление, в общем-то, известно, на юг куда-то, но точно не знает никто. Думаю, нас где-то под Ленинградом и поставят, там скоро фрицы уже подойдут, сейчас все силы сюда бросают. Войска отступают, разгром за разгромом, когда еще что-то изменится.

Колеса мерно стучали на стыках рельс, даже убаюкивало как-то, расслабляло. Лежал и думы думал сквозь легкую дрему. Жалел ли я о том, что попал сюда? Нет, ни капельки. А если убьют? Ну, надеюсь, что это произойдет быстро, мучиться, конечно, не хочется.

За ночь мы успели добраться до места, повезло, бомбежки не было, но вот когда разгружались… Господи, я только сейчас и осознал, что я – на войне! Как же страшно-то, одуреть. «Лаптежники» налетели внезапно, никто ничего не слышал и не видел. Зенитного прикрытия у нас не было, поэтому хлебали через край. Эшелон стоял на путях, платформа была только одна, короткая и узкая, и разгрузка шла очень долго. Мое орудие стояло третьим, но к одиннадцати утра даже до него не дошли. Очень долго. Первые бомбы упали перед станцией, повредив паровоз. Немцев было две пары, да еще и «мессеры» вроде летали повыше. Первая пара, как и сказал, ударила в начало эшелона, а вторая в хвост. Ехали мы прямо с орудиями, поэтому на момент разгрузки уже стояли возле насыпи. Убегали от воя немецких бомберов кто куда в надежде укрыться. Немцы же, поняв, что могут безнаказанно нас дербанить, стали методично нас уничтожать. Я просто одурел от увиденного. Как в кино, ей-богу. Эшелон превращался в пыль на глазах. Когда взлетел на воздух вагон со снарядами, я перекрестился. Как чувствовал, не залег где-то поблизости, как это делали многие, а отбежал подальше, хоть и страшно было бежать, это ж какая мишень! Когда все с насыпи прыгали, я сразу убежал к роще, метров за двести, так и то хлам, возможно, и осколки даже сюда долетали. Взрыв был такой силы, что образовалась огромная воронка, это мы позже увидели. Вой и рев моторов самолетов, взрывы, огонь, земля брызжет во все стороны, принимая в себя новые и новые снаряды и пули. Черт возьми, немцы, наверное, посмеиваются там, в воздухе.

Перевернувшись на другой бок, а то карабин сильно упирался в живот, лежа подо мной, я размышлял. Да, на это было время, никто нас не поднимал, в атаку не бросал, все и всё понимали. Тупо ждали, когда у фрицев топливо кончится. Уцелевшие командиры предприняли попытку подойти к эшелону. Зачем?! И так все видно, нет больше эшелона. Зато своей беготней командиры спровоцировали немцев на новую атаку, теперь те работали пушками. Спустились и прошли на бреющем даже «мессеры» прикрытия. Понравилось им, вон как резвятся. А мы лежим, не в силах голову поднять. Немцы расстреливали не только эшелон, проходили и вокруг, пытаясь и нас пострелять, позже стало известно, что им многое удалось.

Окидывая взором то, что находится вокруг, просто столбенел. Казалось, время остановилось. Вижу, как лежит боец метрах в двадцати от меня, ближе к насыпи. Его грязная и уже порванная в нескольких местах гимнастёрка казалась мешком. Каски на голове нет, как и у меня, а по лбу, стекая, бежит капля пота. Не успеваю подумать об этом, как очередной грохот авиационной пушки, и прямо на моих глазах боец, которого я рассматривал, дергается от нескольких попаданий. Человека буквально разрывает изнутри, обратно на землю он падает сломанной куклой, как будто внутри солома, а не внутренности. Кровь, кровь кругом, просто реки ее, впитываясь в песок, окрашивают всю округу в красный цвет. Нет ни травы, ни земли, все красное, все смешалось. Даже подброшенная взрывом земля падает, будучи красного цвета. Вокруг стоны, крики, боль… Но все это тонет в новых и новых взрывах, выстрелах и реве моторов.

Как же так, целый эшелон расхреначили с воздуха за пятнадцать минут? Я представляю, сколько таких, как наш состав, было и еще будет уничтожено. Мрак. Как в одной книге, в будущем, главный герой рассуждал? «Если бы это была игра, видя, сколько потеряли в самом начале, я бы уже перестал играть!»

Это ж, граждане, извините, ни в какие ворота. Стали подсчитывать убитых и раненых, охренели совсем. Из командиров остался лишь один лейтеха, командир батареи, и политрук. Это, кстати, в такой ситуации для них, наверное, даже лучше. Для убитых, я имею в виду. За такой разгром можно и трибунал заработать. А что? Запросто обвинят в том, что не обеспечили маскировку и оперативную разгрузку, вот и потеряли вверенное имущество. Захотят, вообще пособничество врагу припишут. Да, лучше в такой ситуации, наверное, и правда погибнуть.

А вот из нас, бойцов, на ногах могли стоять лишь двадцать семь человек. Остальные погибли или получили тяжелые ранения. С легкими почти не было, при такой-то бойне. Мертвые всех сильно напугали. Блевали все, я в том числе. Развороченные животы, грудные клетки, кажется, даже голову отдельно от туловища видел рядом с бывшей платформой, руки-ноги валяются везде, и лужи крови. Зрелище тяжкое, для любой психики. Добрая половина бойцов намочили штаны, я был очень удивлен, что остался сухим. Страшно было и мне, но вот удержался как-то, а рвало всех, повторюсь. Никто никого не спрашивал о самочувствии, все какие-то отрешенные, а точнее, наверное, охреневшие. Бойцы растерянно смотрят по сторонам, не зная, что делать, осматриваюсь и я, но понимаю не больше других. Еще час назад была задача, приказ и все дела, а теперь? Да, что теперь…

Грохот, звон и скрежет металла, они как-то не располагают к спокойствию. А главное, ты ж не видишь ничего, как и что происходит, все на слух. А организм такая зараза, имеет способность бояться. Когда не видишь, откуда идет смерть, слух обостряется и начинает бешено стучать сердце. Тебе страшно, но даже просто поднять голову и посмотреть не можешь. Как не можешь и объяснить себе почему.

Лейтенант никак не мог прийти в себя и взять командование. Бойцы тупо бродили вокруг разбитого эшелона, не зная, что им делать. Я просто сидел на какой-то деревяшке и наблюдал за всем происходящим. Станция странная, одна платформа, и все. Никаких тут вокзалов не было, о чем вы, обычный такой полустанок. Так как нам не сообщали, куда везут, все были в растерянности от того, что никто не знал, что делать. Куда идти, как быть с ранеными? Полная задница.

– Товарищ командир, что делать-то? – наконец, нашелся кто-то и обратился к лейтехе. Поглядев в ту сторону, с удивлением увидел Пашку-студента. А я ведь грешным делом думал ему хана, – оказывается, живой.

– Я не знаю, бойцы. Нас вроде должны были встретить, а никого нет… – Лейтеха мальчишка совсем, чуть старше нас. Разве так отвечает командир?

– Так уходить надо, вдруг фашисты снова прилетят! – Пашка продолжал доставать командира. Вряд ли фрицы прилетят вновь, чего им тут делать? Специально лететь, чтоб добить два десятка оборванцев? Делать им больше нечего. Была крупная цель, они ее уничтожили, так что да, вряд ли полетят.

– А куда? – ничего лучше не нашел, чем спросить, лейтеха.

– Нужно добраться до ближайшей части, – в разговор вступил политрук.

– А где она, ближайшая часть? Вы вообще тут кого-то видите? – у лейтенанта началась истерика. А политрук молодец, соображает.

– Товарищ лейтенант, возьмите себя в руки…

– Да пошел ты, умный, что ли? Куда идти? К немцам? Мы ж не знаем, кто и где. Посмотри, что осталось от эшелона, ни бойцов, ни пушек. Кому мы нужны сейчас?

– Успокойтесь, товарищ командир, на вас бойцы смотрят, – на удивление спокойно ответил политрук. Он мне нравится все больше.

– Товарищ политрук, – решительно встал я и подошел к политработнику.

– Да, боец?

– Красноармеец Некрасов, заряжающий третьего орудия…

– Говорите, товарищ Некрасов.

– А у командира разве карты нет?

– Товарищ лейтенант, у вас есть карта? – тут же переадресовал вопрос командиру политрук.

– Наверное, – осекся тут же лейтеха. Начал хлопать рукой по планшетке и вскоре извлек на свет карту.

– Так посмотрите, у вас же должна быть обозначена хотя бы та часть, в которую нас везли. Это должно быть где-то рядом, ведь лошадей у нас нет, как бы мы орудия доставили на место?

Лейтеха стал долго что-то искать на карте, но толку не было. Политрук подошел к нему и склонился над картой. Видимо, быстро сообразил, потому как что-то шепнул на ухо командиру.

– Нужно идти в полк, – вообще без уверенности в голосе произнёс лейтенант.

– А как же раненые? – спросил опять студент, чего-то он разговорился. – Да и убитых бы надо похоронить…

Следующие три часа мы усердно копали землю и хоронили наших однополчан. Я все это время только и думал о том, сколько вот так людей закопают на этой войне. Это же потенциальные пропавшие без вести. Если документы, которые, опять же только с подачи политрука, начал оформлять командир, потеряются, кто узнает об этих бойцах и командирах? Господи, сколько же людей… Никогда, наверное, не смогу привыкнуть. Все время себя сам же одергиваю, знаю же, что погибнет в войну очень много, а осознать все никак не могу. Для меня прямо сейчас и один убитый – это много, а уж больше…

После похорон убитых политрук собрал команду из четверых бойцов и направил собирать все ценное, что осталось целым после бомбежки. Собрали несколько винтовок, патронов в подсумках, снятых с убитых. Еды не было, воды тоже, да ничего не было, если так разобраться. Теперь встала новая проблема. Как мы должны были тащить пушки, я так и не понял. Идти нам километров десять, если верить лейтенанту, а как нести раненых? Поискав в округе, нашли остатки брезента, которым были укрыты орудия. Сами-то пушки перекорежены, просто куски металла, а вот брезент слетел, видимо, теперь пригодится. Спустились с насыпи к роще, что стояла неподалеку, и нарубили толстых сучьев для носилок. Хреново было тем, что раненых около тридцати человек, а нас-то двадцать семь. Как утащить такую прорву народа, я не представлял. Выручил всех политрук.

– Товарищ командир, думаю, нужно отойти в рощу и встать там. А в полк послать кого-то из бойцов, чтобы вернулись с подводами. Смотрите, на карте, рядом совсем, деревня есть, может, раненых вообще туда удастся пристроить?

– А кто пойдет?

– Давайте я схожу в деревню, может, там что-то найду для раненых? По крайней мере узнаю, где наши еще есть, – политрук вызвался сам, это он схитрил, конечно, – а в полк послать двух бойцов пошустрее, не так и далеко тут.

– Да, хорошо, – согласился лейтеха. Вроде начал приходить в себя, больше не дергается.

– Некрасов? – окликнул меня политрук.

– Да, товарищ политрук, – подошел я.

– Пойдешь со мной в деревню, может, что-то найдем для транспортировки раненых. Или туда их свезем.

– Есть, – отчеканил я.

В полк отправили двух ребят, один был Пашкой, мы накоротке перебросились парой слов, обрадовались оба, что живы. Шустрый малый этот Павел, быстро ребята доберутся до наших. Если они, конечно, там еще есть. Мы же с политруком направились по узкой проселочной дороге к деревне. Она была вроде как за небольшим леском, думаю, быстро обернемся. По дороге политрук молчал, ну и я не собирался с ним беседы вести. Нет настроения совсем. Приехал на фронт, вашу маман, топаю теперь незнамо куда. А сколько так протопали наши деды? От Москвы и Ленинграда, от Сталинграда и Курска? До самого, мать его в одно место, Берлина поганого. Сколько пар обуви стоптали, сколько мозолей кровавых натерли? В будущем даже те, кто неравнодушен к прошлому и войне, не представляли себе такой картины. Просто это не представить, сидя в тепле и уюте. Много там развелось всяких либерастов, пишущих, орущих на каждом углу о зверствах Сталина, тупости генералов и кровожадности энкавэдэшников. А что они знали-то? Ведь понять, как было, и то, что по-другому, наверное, не так просто. Достаточно поставить себя на место обычного деревенского паренька восемнадцати лет от роду, призванного защитить Родину. А что он может-то, этот паренек? Он жизни-то не видел, только-только бриться начал, а его в это дерьмо! Да и командирам не легче, опыта-то нет, связи нет, никто не подскажет, что и как, как тут воевать? Никогда еще в истории не было такой бойни, что назовут Великой Отечественной войной, и опыта, естественно, ни у кого быть не может. Наверное, столько и воевали, потому как нужно было научиться, запустить заново все производства, потерянные в захваченных врагом областях, выстроить всю систему. Как же жалко-то всех этих людей, ведь кому, как не мне, их жалеть молчаливо, с такими-то знаниями…

Деревня была цела. Даже удивительно, как немцы ее не разбомбили? Рядом летали, а сюда ни одной бомбочки не скинули. Здесь даже не суетился никто особо, живет деревня обычной жизнью, как будто и войны нет, даже странно как-то.

Встретили нас хорошо, в деревне оказался председатель колхоза, который расположен чуть дальше на север, в одном из сел. Быстро организовав деревенских жителей, в основном стариков, нам передали четыре подводы. Местные вызвались помочь, поехали с нами. Они же и перевезут наших раненых к себе, окажут помощь, а позже отправят дальше в тыл. В общем, обернулись мы с политруком быстро, уже через три часа оказавшись возле разбитого эшелона. А тут… В общем, я наглядно узрел, что такое в эти годы особый отдел. Вовсю шла проверка, или допросы, уж и не знаю, как это назвать. Досталось и мне, но это был просто допрос. А вот лейтехе и политруку не повезло. Обоих строгий лейтенант из особого отдела увез куда-то почти сразу. Тот прибыл на «эмке», в ней же увезли и наших командиров.

Распекали нас недолго, все же мы простые бойцы. А дальше произошло вновь нечто, от чего не я один опять удивился. Нас просто оставили тут. Уехали все, кто нас только что допрашивал, не сказав ни слова.

– Эй, Большой, – окликнул меня вновь шустрый парнишка Павел.

– Чего тебе, Шустрый? – я так и назвал его, поддев в ответ.

– Чего делать-то будем? – он, кажется, не заметил мою подначку, настолько растерянным выглядел.

– Ты ж ходил в полк, там что-нибудь сказали?

– Да на нас сразу эти налетели. Кто, откуда, веди к командиру! Я, блин, даже и не видел толком никого. Одно скажу точно: часть не воюет, они, кстати, тут рядом, едва ли километра четыре будет.

– Ребят, – подумав, сказал я, вокруг меня уже собрались несколько человек, – видно, часть отступает, раз так близко. Я сам карту видел, дальше они должны быть.

– Я так и подумал, – в ответ кивнул Шустрый, – уже здесь подумал. Я орудий у них не видел, вот что меня смутило. Там ведь должен быть почти полк, без нашего дивизиона.

– Хреново дело, – заключил я. – Может, нам и не сказали ничего, рассчитывая, что полк скоро сам тут будет?

– Не знаю. Может, опять сходить? – Шустрый встал с земли.

– Пойдем вместе, – кивнул я.

Оставшиеся бойцы были какими-то растерянными и не проявляли участия в разговоре, хотя сидели все рядом. Люди были в полнейшем раздрае. Никто ничего не понимал, вроде на фронт ехали, а сидим возле разбитого эшелона, и никому до нас дела нет. Ситуация реально была непонятной и оттого еще больше злила людей.

Все же уйти мы не успели. Внезапно появился какой-то хрен на лошади, боец в смысле, и, не спешиваясь, прокричал:

– Это вы тут пушкари? – Бойцы кивали, с интересом поглядывая снизу-вверх. – Идите туда! – конный боец указал в сторону, с которой мы и приехали. Туда, куда вели рельсы.

– Боец, куда это – туда? – бросил я.

– Пару верст пройдете по шпалам, там встретитесь с полком, точнее с остатками.

– Так чего, драпаем, что ли? – неуверенно спросил Паша.

– Немцы нас обошли, быстрее давайте, они скоро уже здесь будут! – и посыльный, а это был он, ускакал.

– Во млять! – выругался Шустрый и сплюнул в сердцах.

– Парни, пошли, – просто сказал я громко, чтобы все слышали, а сам был в таких же чувствах, как и Шустрый.

– О, командир нашелся! – буркнул кто-то недовольно.

– Я и не терялся! – отрезал я. – К фрицам хотите? Оставайтесь!

Никто, конечно, не остался, дураков нет. Поплелись, а затем и прибавили шагу. Жаль деревенских, особенно если там наших раненых найдут. Раненых тоже жалко, да только их, может, просто добьют, а вот гражданских… Спалят деревню к чертям собачьим, как пить дать сожгут.

Наше русское раздолбайство в полку меня не удивило вообще. Догнали мы часть, как и сказал тогда посыльный, через несколько километров. Ни орудий у них, ни техники, да и людей-то – одно название, что полк, даже на роту не потянем. На наше появление реакции ноль. Просто присоединились к толпе, по-другому и не назвать, да и пошли себе дальше. Почти сразу, как догнали, поступила команда свернуть с железки в лес, так как неподалеку в небе самолеты появились, так и пошли лесом. На первый взгляд, бойцов тут сотня, может чуть меньше. Жрать нечего, а мы ели последний раз еще перед отправкой, сутки назад.