Головня

– Не боись, много. Создай рекламу, лучше ролик по телевизору прокрути, дескать, русские в лаптях ходят от самого Адама, потому запором кишечника не страдают; у нас всякой всячины весь мир накормить и обуть, и лекарством снабдить хватит. Белый медведь в лаптях! Бренд! Эх, Шишкина бы сюда! У него медведи умывались по утрам росой. Он медведей писал классно! У китаянок нога не больше моей ладони, долго ли лапоток завернуть? Федюня, если на Васю натянуть медвежью шкуру и черезо всю спину прилепить фанерку с надписью «самцы уходят на север», клюнет китаец или не клюнет?

– Смех смехом, мужики, скоро зажмут налогами, поневоле в лаптях ходить станем, – говорит Пельмень. – Верховой слух идёт: налогом обложат все постройки, вплоть до нужника. У меня родитель строился, строился, каждую весну то хлев, то баню, то зимовку рубил, а сейчас за всё платить будет. Обидно. Я ему говорю: давай пожарников известим заранее, чтобы учения провели у тебя в хозяйстве, подпалим с четырёх углов, да гори оно ярким пламенем! О, как он закричал, затопал ногами, слюна брызжет… Оценщики из Москвы приезжали, у наших соседей тридцать соток земли оценили в тридцать два миллиона рублей! Тридцать соток! Соседка как услышала, взяла веревку и тот час повесилась. Сосед с горя давай из ружья палить по окнам, все стекла вынес.

Редко, крайне редко на богатеющих людей нисходит доброта, деньги задавляют рассудок, оставляя человеку надменность, чванливость, жульничество и умение отлынивать от налогов.

Федюня поставил на стол бутылочку заморского винца, на серебряном подносе стаканчики с напёрсток, дольками лимон нарезан, и шоколадные конфеты.

– На, закуривай, – Вася Грузило грубо суёт Федюне в руки папиросу.

– Нынче – пас, – отказывается Федюня. – Никотин – зараза опасная.

– Кури, тебе говорят! Не уважаешь нас, Муму?

Федюня смотрит на Пельменя: курить или не курить? Уж больно занозист Вася Грузило, у самого в кармане вошь на аркане, а гонору, как у собаки блох.

– Отстань от мужика, – говорит Пельмень. – Знаешь, что бросил, так нечего втравливать.

Вася Грузило запрометнул было голову, норовя тяпнуть с подноса пару конфет, но Федюня поднос мимо пронёс. Наморщил лоб, чтоб подумать, как бы дурака Федюню выставить на смех, но тут Пришивная Голова стал покашливать в кулак, и Вася Грузило отказался от своей затеи.

Примерно через час стали «строить мост». При объективном и детальном рассмотрении проекта выяснилось, что восьмой год дорогу зимой по деревням в Н-ском поселении содержит в проезжем состоянии Тоха Кирпич, у которого в житье один велосипед. Жена Тохи Кирпича – родная сестра бухгалтерши поселения, у которой мощные груди рвут застёжки любого бюстгальтера. Семейная мафия пасётся возле кормушки восьмой год. За километр дороги Тоха получает семьсот рублей с километра в месяц.

– Постойте, за какой километр? И к мертвым деревням километраж идет? – сунулся в разговор богатых малоимущий Вася Грузило.

– Идёт! Мертвые деревни в день голосования оживают. Посмотри в газете, когда перечисляют населённые пункты, жители которых голосуют за достойных сынов народа из могилы, – уверенно говорит Пришивная Голова.

Потом, жители обоих деревень – потомки новгородских шильников, – такой правдивой исторической справки придерживается местный краевед. Новгородцы вечно тягались с Москвой, держались своего новгородского вече.

– Вот у меня фамилия Немчинов, вдруг мой предок лет шестьсот назад тоже с Новгорода или с немецких земель пришёл на вольные хлеба? – говорит Коч.

– А Пришиваловы откуда пришли? – ерзает в кресле Пришивная Голова. – Из тундры?

Река под деревнями вяжет петлю, и течение весной выворачивает берег, – не по уму крепкий мост строить; колхозники мост не берегли, бороны и те волочили через него; один чудило с моста на гусеничном тракторе кувыркнулся, трактор – в металлолом, чудило – на кладбище; последний раз около моста копошились шабашники, сильно тревожили русскую мать, материал клали дряблый и не столько сваи били, сколько за водкой бегали.

– Всё-то у нас через пень-колоду. Надо бы помочь, а чем? – вздыхает невозмутимо Коч. – У меня деньги в ягодах лежат. Когда да что…

– Когда рак на горе свистнет? – спрашивает Пельмень.

– А у меня, как у латыша:… да душа, – гогочет Вася Грузило. – На свадьбе у племяша на последние деньги купил пирог, вот пьяный дурак! Объегорили девки-пустозвонки: «Выкупи, дядя, племянника». В лысину чмокают, усы рвут, по карманам шарят, я и растаял.

Ночь мягко обняла Медвежий Починок. По всему небу копошатся звезды. В собачьей будке возле бывшего колхозного коровника дремлет понурый пёс черной масти с умными, страдающими глазами. Ростом пёс с маленького теленка. Он в годах, морда в седых разливах.

Коровник хороший, добротный, под шиферной крышей. Когда-то в нём стояли двести коров, да пришли лихие времена, оказался колхоз в долгах, как в шелках, коров отобрали, дояркам дали вольную: идите на все четыре стороны.

Под деревней бобры ставят плотину. Пёс слышит ночных работников, ему на них наплевать. В такую ночь хочется молчать и думать. Возле его будки стоит приземистая ель, юбка ели обмётана серебром. Один глаз пса спит, другой гадает: почему нынче ель хороводится, одевается в праздничный сарафан?

За стеной в коровнике как комар пищит холодильник. В оконном стекле перемигиваются две лампочки: красная и зелёная. За кирпичной стеной лежат хозяйские ягоды. Холодильник большой, его затаскивали двумя тракторами. Пёс не забыл провонявших мазутом мужиков, которых не хотел выпускать из кабин. Хозяин тогда кричал на него, но был доволен: правильно, дай им жару! Чтобы знали, какой у него злобный сторож, и другим сказывали.

Ночь была хорошая, спокойная, должно быть, последняя такая этой осенью. Неделю назад выпал снег, полежал недолго и растаял. Потом набежал ветер, сухим шорохом запела жухлая трава, и пёс смекнул: пора ладить своё жилище. Он стаскал в конуру всё, до чего мог дотянуться. Не побрезговал хозяйской курткой, рваными веревками, рукавицами, тракторным утеплителем.

Пса кормит бабка Вера. Близко походить боится, положит еду в кастрюлю и толкает ухватом. Пёс недоверчиво подходит к кастрюле, обнюхивает, внимательно смотрит на женщину и принимается есть. Кастрюля на цепочке, целый день пёс катает её да грызет, всё норовит себе в конуру затащить. У бабки болят ноги. Ходить далеко – коровник стоит за деревней, полкилометра от домов. Хозяин пса на неделю привозит корму, и редкую неделю бабка в отказ не идёт, а надоело.

– Колеи глубокие, грязищу с сапог стрясти не могу, да что я, проклятая?

Хозяин Немчинов имеет привычку жалобно конфузиться, дескать, беднее его нет на свете человека. Себя он не считает жадным, его оскорбляет всеобщая человеческая жадность: со всеми исправно рассчитывается, платит, так нет же, всем мало! Всё так и давят из него копеечку. Сезон открывается на бруснику – платит за килограмм 25–30 рублей, маленько прибавляет, прибавляет, ближе к сентябрю уже платит 60 рублей за килограмм – всё равно мало! Клюкву белой не берёт, подавай ему зрелую, налитую! Редкий сборщик не упрекнёт: сам бы попробовал собирать! Сам бы попробовал в воде по колено день постоять! Немчинов прикрывается упорной непонятливостью, и ничего в мире не может её разрушить. «А чего не собирать? Сел на кочку и собирай. А вы не пробовали сами закупать ягоды у других? Или бы сами в Москву со своими ягодами съездили? А вы знаете, сколько и кому надо дать в лапу, чтоб ваша торговля была не убыточной?» Немчинов, опытный деляга, знает, что народ нынче пошёл грамотный, в интернете «шарят» многие, ведает народ, что килограмм в Москве уже тянет рублей триста, это какой навар?! С годами жадность в нём так разрослась, что даже бабке Вере за кормление собаки старается платить по самому минимуму. Руками по карманам шарит, кадык пальцами скребёт, еле-еле десяточку к зарплате накинет, бабка опять с кастрюлей ходит.

В холодильнике двадцать тонн клюквы и брусники. Эти тонны ждут, когда покупатель поднимет закупочную планку. Не каждый день осенью рай Христов: то дожди, то пронизывающий ветер, – а сколько километров эти ягодки на спинах сборщиков проехали, прежде чем лечь на решетки холодильника? Ягоды сдаёт тот, у которого эти ягоды – весь его годовой заработок. На болото люди уходят дня на три-четыре, спят у костра, собирают да прислушиваются: не идёт ли трактор? В Медвежьем Починке всего два колёсных трактора, старых, битых, собранных с миру по нитке. Мужики их берегут. Что ягоды, а умри человек, на себе его нести за двенадцать километров на погост? У нынешнего буржуя Немчинова, которого все зовут Кочём, два новеньких грузовика, иномарка, новый МТЗ с ведущим передним мостом, так это у Коча!

Невозмутимый покой высокой октавой повис нал деревней; замер старый мир, весь исходя грустневшим ожиданием скорых морозов, и тишина, гулкая от пустых полей, беспечная, сжавшаяся, потерявшая власть над былым теплом, качала холодок с небесно-земного шва.

Украли три тонны ягод.

Пришла бабка Вера кормить пса, пёс мечется вокруг, припадает к земле, скулит, лает. Бабка кастрюлю поставила, скорее к центральной двери коровника.

Батюшки-светы: запор вырван с мясом.

Дала знать хозяину Немчинову.

Немчинов живёт в райцентре, за тридцать километров от Медвежьего Починка. Налетел, в коровник сбегал, схватил крепкую палку и давай бить пса. Пёс хотел бы бежать, да цепь держала его. Собака визжала от боли, хватала зубами палку, но человек вырывал её из пасти и снова бил.

Бабка Вера встала на защиту собаки:

– А чем она виновата?! Чем? Давай тебя на цепь посадим, я пойду грабить, ты покидаешься на стену, да и только!

Кинул хозяин палку, матом кроет всю Россию, все законы.

Забился пёс в конуру, дрожит от боли и ярости.

Немчинов вызвал полицию.

Ходили полицейские вместе с Немчиновым по Медвежьему Починку, спрашивали народ, нет ли у кого подозрений, не видали ли чужих машин и т. п. Увы, никто ничего не видел, не слышал, а подозревать – великий грех. Коровник стоит на отшибе – подъезжай да грузи. Потом, какое народу дело, кто подъехал, кто грузит, может, сам Коч грузит?

Больших усилий стоило Немчинову не кинуться с кулаками на первого попавшегося под руку жителя Медвежьего Починка. Что-то противно-гадкое он видел в лицах людей, ему казалось, что они все злорадствуют сейчас, рады, что его ограбили и жалеют, что мало унесли.

– Все довольны, все смеёмся?!

– Господь с тобой, Николай Михайлович! Кто же рад чужому горю?

– Все! Все рады! Ты, ты, ты!!!

За всех ответ держала бабка Вера:

– На земле, милок, есть нечто прочное и возвышенное, чем деньги. Это стыд, это совесть. Такие, как ты, ограбили нас вчистую, мы ведь вас, воров да депутатов, на вилы не садим. А надо бы!

Следователь так и сяк пытал Немчинова: кому тот отгружал этой осенью ягоды, с кем договоры имел, да точно ли три тонны не хватает, да, может, сам чего напутал в своей бухгалтерии?

– Ты кончай это дело! Не надо мне твоих тонких намёков на толстые обстоятельства, ты ищи, ищи, не разводи турусы на колёсах, – горячился Немчинов.

Ягод не нашли. Коч отощал лицом, стал нервным. Обращался он к Пельменю, к Пришивной Голове, те через шоферов, сборщиков металлолома по помойкам, любителей выпить за чужой счет сети бросали, увы, пришли сети пустыми.

– Не обеднеешь, – сказал Пришивная Голова. – Не ты первый, не ты последний. Третьего году меня на десять ульёв обнесли. Ну и что? Потыкался туда – сюда, менты копытом землю рыли, фигу с маслом нашли. Примерную наводку один мужик дал, да за руку не пойман, какой вор? Э-э, брось. Купи хорошего волкодава. Вон есть кавказские сторожевые, восемьдесят кило весом. Такая псина схватит за горло и «маму» выговорить не успеешь.

Характера у Васи Грузила на отчаянные броски хватало. С первым крепким морозом он поехал в город Пермь. Пернатые снежинки провожали в дальнюю дорогу. Самодовольно оглянулся на гараж – в гараже новенькая «Газель» не позволяла сказать что-нибудь гадкое в её адрес.

Вызнал по интернету, что есть в Перми отменные мастера по бересте, по лыку, на заказ сплетут самолёт и пассажиров в салон натолкают. А что до солонок, чайных сервизов, пестерей, туесков – это им как два пальца об асфальт. Особенно славится мастер Кириллов. На выложенном фото – старичок-боровичок, седая копна волос перевязана тончайшим берестяным пояском, к окладистой серебристой бороде можно допускать только девственниц. Пускай Коч, Пельмень да Пришивная Голова ржут, а бизнесмен Грузилов купит на торгах лесную делянку гектаров эдак пять на первое время, березняк заготовит, бересту обдерёт, мастеров по деревням отыщет, и процесс пошёл, как любил говорить экс-президент Горбачев Миша.

Рядом с ним в самолёте сидела краснощекая молодая женщина. Вася Грузило торжествовал. Большие жесткие усы слетели с верхней губы, начали порхать, нагнетая на лицо женщины трепетную струйку воздуха. Первый час полёта он подражал неизвестному мастеру Кириллову. Второй час считал выручку от продажи в Пекине первой партии лаптей: юань надо перевести в доллары, доллары в рубли, учесть инфляцию и прочие издержки. К концу третьего часа пал обессиленной головой на грудь соседки и захрапел, услаждая пространство ядреной мощью переработанного сырья.

Коч новую собаку заводить не стал. Стал держать верного пса в коровнике, возле холодильника. И цепь с него снял. Бабка Вера наотрез было отказалась ходить на скотный двор, мне, говорит, жизнь дороже чужих ягод.

– Нет, нет, нет! Налетят молодчики, пальнут из ружья, а мне это нужно?

Хозяин жалобно конфузится. Ему хочется кричать, а он натянул на лицо маску невозмутимости.

– Баб Вера, кроме тебя нет у меня надежнее человека.

– Нет!

– Сотню накину.

– На сотню нынче две буханки хлеба дадут. Что мне твоя сотня, пшик, да и только.

– Две… Три сотни.

– Ладно. Четыре прибавь.

В сторону Китая ушло семь тонн ягод. Закупщик – очень вежливый азиат с раскосыми глазами, вертелся как змея под вилами, торговался за каждую копейку, всё ссылался на дальность перевозки. Мало того, в каждую решетку совал дозиметр, данные заносил в планшет. У нас, сказал, превышение нормы радиации в продуктах – уголовно наказуемое деяние. Пожелал, чтобы продавец отметил на его карте болото, с которого браны ягоды. Хотелось ему всучить Немчинову мороженую рыбу, вскормленную отходами в зловонных озерах Китая, но Немчинов наотрез отказался от рыбы.

– Да у нас её, этой рыбы, прорва! Ешь – не хочу!

– Вы хотите есть, господа, только львиная доля вашего улова идёт в Южную Азию, – поправил азиат.

– С Дальнего Востока – да, а с севера, с Белого моря – треска, с Баренцова моря-сельдь, пикша, камбала… У нас много рыбы!

– На ваших прилавках лежит выращенный в садках Норвегии по закрытой технологии высококалорийный лосось, вредный для здоровья. Я видел в Мурманске ваш рыболовный флот. Суда старые, ржавые, – возразил азиат.

Тут приезжает в райцентр солидный молодой человек на резвом иноходце, цена которому миллиона четыре, ищет Немчинова Николая Михайловича.

Через Пельменя выходит на Коча, своим глазам не верит:

– Вы не тот Немчинов. У того Немчинова большие усы, во, как ухват бабкин, сам он такой… У нас в колхозе молотобойцем работал молдаванин, он на того молдаванина похож.

– Какой молдаванин? Какой колхоз? Что вы несёте? Я Немчинов! Во всём районе одна такая фамилия. Вы по какому вопросу, собственно говоря?

– По ягодному. Прошлый раз мы с Немчиновым… с тем Немчиновым… быстро утрясли вопрос, я платил наличкой за три тонны… Что с вами, уважаемый?

У Коча затряслись руки, заклокотало в горле, глаза сверкнули огнём.

– То был мой брат, – поджимая дрожащую губу, сказал Коч.

– Что же вы так… Брат так брат. Он удачно продал, я удачно купил, всё по совести, по обоюдному согласию… Или что-то не так?

– Всё так, всё так.

Коч толкнул в Москву десять тонн клюквы разом. Сделку обмыли в местном ресторанчике, разошлись миром. Немчинов обещался закупить у населения на следующий год столько ягод, сколько москвич запросит. Купец обещался закупочные цены поднять с учетом инфляции. Подпивший москвич хотел беседовать с населением на патриотические темы, мол, негоже ягоды, гачу, иван-чай за бесценок поставлять в Китай, надо развивать свои отрасли, свою экономику. Хватил кулаком по мраморной столешнице, подбежала испуганная официантка. Коч официантку успокоил, купцу посоветовал не бузить. Здешние стражи порядка его не знают, чихни он погромче – упекут в кутузку и карманы выхолостят. Народ собирал ягоды и будет собирать, куда ему деться, нищему народу.

– У Москвы большой рупор, вы там пропагандируйте через депутатов, через прессу, телевидение, а простому люду что Китай, что Москва. Лишь бы платили.

– Не согласен, Николай Михайлович! Разве бараны наш народ?

Ходил Коч утром в гостиницу, встречался с проспавшимся москвичом.

– Сейчас пойду в вашу районную администрацию. Ну не дело, господа, не дело, Николай Михайлович, наши природные богатства за бесценок отдавать Китаю. Вот чага. Посшибали её в один год, разве на другой год её будет ещё больше? Чага растёт десятилетиями! Или иван-чай…

Ходил москвич к районному главе или нет, про то Коч не знает.

Вернулся из поездки Вася Грузило.

У Пельменя готова сауна. Пельмень и Пришивная Голова в курсе, что Вася Грузило «обнёс» Коча. Интересно всем, как воры в темноте сумели затарить ягоды в мешки и на чём увезли. Полицейские только что следы от колес не лизали, отпечатки протекторов снимали, брали пробы воздуха в коровнике на угарный газ.

Вася Грузило пришёл на пикник с липовыми лаптями. Всех одарил и Федюню не забыл. Сегодня он суетился так, что в его поведении можно было усмотреть признаки заискивания и подхалимажа. Всех заставлял померить лапти, узнать, не ошибся ли в размерах. За Пельменем ходил по комнате, вытянув голову, как идёт охотничья собака, нюхавшая дичь, покорно и затаясь в себе.

– Спасибо, – говорит, – други мои верные, наставили на путь истинный.

В парилке пропарились, сидят, пиво английское потягивают. Вася Грузило бухтит про Пермь, про мастера Кириллова, про мастерскую, про вырезанных из стволов вековых сосен русских витязей; и всякий корешок то чёрт, то водяной, кто пляшет, кто на дудке играет. Страсть этот уральский мастер-колдун любит сказы Бажова, любит дышащий покоем и счастьем лес, птичек, зверушек. В его коллекции блестящие золотом кузнечики сухо стучат во ржи, толстые бабочки с густо напудренными белыми крыльями летают под потолком, да чего только нет. Поражает красотой и чистотой выплетённый из бересты портрет трижды Героя Советского Союза Александра Покрышкина. Много поделок смотрят на людей с печалью. Губит человек природу. Полезно, бывает, оглянуться в исковерканный тобой мир, всё существо на какой-то миг замрёт от нетерпеливой и жадной любви к земле, и слеза пробьёт самую толстую броню сердца. Слушал-слушал Коч тамошние вести и вызывает оратора на откровенный разговор:

– Подковался ты неплохо. Надолго зарядки хватит?

– Хотелось бы…

– Всем хочется быть ангелами, да жизнь нас делает людоедами. Давай-ка, Вася, колись, в ноги пади, винись, прощения у всех нас попроси. Разойдёмся миром. Что-то разжалобил ты меня.

Вася Грузило раздул нос – был сильно обижен и удивлен: с каких таких пирогов ему в ноги падать? Какого прощения просить?

– Да вы что, ребята? Разыгрываете? Какие косяки?

– Вернёшь ровно столько, сколько в Москве халявой сшиб. Плюс пятьдесят процентов моральный ущерб, – заявляет Коч.

– Поддерживаю, – как школьник поднимает одну руку Пришивная Голова и в кулак другой покашливает.

– За, – говорит Пельмень. – Вернешь, или… а Бажов тебе не защита.

Замер с полотенцем в руках Федюня. Перед парилкой хозяин намекнул, что, возможно, понадобится его силушка, воздать вору должное сполна.

– Кабанов рвёшь шутя, неужели воришке морду не начистишь?

Вася Грузило деликатно сделал вид, будто не понял, в чём его обвиняют. Поправляет на поясе махровое полотенце, на Федюню бросает косые взгляды.

– Свидетели есть? – тихо спрашивает своих судей.

– А то! Всё есть, Грузило, стыда у тебя нет. Ты кого обнёс, мастер Данила? На кого батон катишь, гнида голодная? Ты кому мои ягоды всучил, молотобоец колхозный?! – закричал Коч утробным, дрогнувшим от волнения голосом.