- -
- 100%
- +
Трафлин Пупин временно принят (испытательный срок – месяц) на должность вахтера на проходной. Место работы – тесовая будка. Хозяйское добро – железная калитка и полосатый шлагбаум. Четырнадцать шагов по прямой, двадцать, если приспичит отлучиться по малой нужде. Подручный вахтера – лохматый пёс с испорченным конфетами голосом. Предполагаемая первая получка в конце квартала. Мужики подкололи: первая может быть и последней, всё зависит от лесных делянок и курса зелени на мировых торгах.
Остригся под Котовского.
Теща стрижку нашла хорошей.
– А черепок не наварист, – всё же передёрнула ноздрями.
Вернулась из областной больницы Валентина. Вроде вылечилась, вроде нет. Домашние не поймут, что с ней стряслось. Замкнутая стала, растерянная, всё из рук валится. У окна сидит, на дровяной сарай глядит, и платок к глазам прижимает.
– Да что с тобой, доча? – идёт на приступ мать.
– Уеду я. Устала от всего… Надо и для себя когда-то пожить.
– Куда ты уедешь? Кто тебя ждёт, горе ты моё?
– Позвоню, подъедет на машине…
И выплакала дочь свою тоску. Оказывается, в соседней палате лежал Ваня, – в произношение имени незнакомого мужика дочь вложила столько нежности, что мать отшатнулась. В молодости один парень Ваня подарил ей букет цветущей черемухи, она нюхала и порхала по облакам, так была счастлива. Ваня вдовец. Всегда выбрит, приветлив, у него трехкомнатная квартира, дача с бассейном, а машина! Какая шикарная машина! Он вовсе не старый, хмельное потребляет только по церковным праздникам. Все дни за Валентиной неотступно ухаживал. Она на процедуры, он у дверей сидит. Она анализы сдавать, он готов всю кровь за неё сцедить! Чувствовала она это приставание, а возразить не могла, будто загипнотизированная.
– Ой, Валька! Старший парень в армию весной пойдёт, малый учиться желает… Это надо же! Не дело задумала, ой, не дело!
Погода стояла мерзкая. Сырой снег, разносимый ветром, слепил глаза.
Трафлин нёс службу надлежащим образом. Издали смотреть на пугало, на привалившийся к стене снеговик как-то жалко. Ближе – нос да глаза торчат из белого савана. Ни машин, ни прохожих, лишь пёс лежит под шлагбаумом клубочком. Снеговик и день на улице истуканом стоит, и неделю мает.
Неслышно шуршат автомобильные шины. Это подкатывает на машине босс.
Пёс неохотно покидает обтаявшую ямку.
Босс опускает стекло, свистом подзывает работягу.
– Завтра на сушилку, – говорит. Отламывает кусочек шоколадки, толкает в рот. – Смотри за температурой на выходе.
– Спасибо, – лязгает зубами окоченевший работяга.
– Ешь на здоровье.
Трафлину бы радоваться, ухмыляться: на повышение пошёл, а Марфа Карповна согнутым пальцем из комнаты на улицу манит, подальше от лишних ушей.
– Валька на развод подаёт, уезжать собралась. Ей в больнице какой-то змий-искуситель натёр уши машинами да квартирами. Мне её не сговорить, тихоня, тихоня, а коль задумает – хоть камни с неба валитесь… Так-то вот, зять дорогой, – говорит взволнованно.
Долго бы, наверно, стоял Трафлин и соображал, как так получилось, что его жена, его Валентина, с которой прожили много лет в согласии, вдруг решилась бросить его, бросить семью, если бы тёща с беспощадной яростью не вколотила в его вспотевшую разом голову такие слова:
– Как уедет, и ты… съезжай с квартиры.
Вскинул глаза зять, вздрогнул. Помотал головой, чтоб стряхнуть кошмар, боязливо и тихо спросил тещу:
– Что делать?
– Эх, Трафлин, – сочувственно молвила Марфа Карповна. – Да ты мужик или ржаной обмолоток?! Истощи её любовной страстью! Последние года три Валентина не допускает тебя до себя, я ночами сплю худо, всё слышу, а почему?
– Почему? – переспросил Трафлин.
– Ну, зять, ну, прости меня, господи!
Трафлин, зарекомендовавший себя хорошо в вахтерах, сушит пиломатериал. Только в дневную смену.
А на душе скверно. Глядя на высоченные стеллажи досок, думает с сожалением о том, какой он, в сущности, безвольный, слабый мужик. Неудачник во всём. И родился хилым, и имечком родитель наградил – в зубах вязнет, и в школе дразнили «трамплином», и нет у него даже самой простенькой грамоты от руководства района. Никаких житейских высот не достиг, ни одного пера из хвоста птицы счастья не вырвал, и сыновьям он «до лампочки»; хотелось чего-то нового, громко заявить, что он ещё «не сопрел», он может!.. Заявлять он не будет, не хватит духу. Да и зачем людей тревожить своими воплями? Чтобы потешались?
Прибежала в цех девушка-менеджер, через месяц, кричит сквозь шум работающих электродвигателей, привезут немецкий деревообрабатывающий комплекс, босс поставит Пупина старшим, потому будет принимать экзамен лично.
– Я всё забыл!
– Надо вспомнить!
Уже два раза бывал в церкви к заутрене. Долго и усердно молился. В молитвах он был пень пнём, клал кресты да собирал про себя речь, как душа просит. Во здравие Марфы Карповны оба раза ставил по «пальме» – самой дородной свече. Живёт, весь охваченный каким-то удивительным, возвышенным чувством, и кажется самому себе молодым, смелым, влюблённым.
Теще с Валентиной выбрали в магазине платье. Красивое, дорогое, по груди вышиты птички. Рассыпались стайкой, как оброненные крупинки несбывшихся грез подбирают. В магазине Трафлин склонился к витрине, страсть по душе ему пришлась серебряная цепочка с застёжкой виде оскаленной волчьей головы. Стоящая рядом коренастая, низенькая дама, как потом выяснилось, пьяненькая, раскисла, чтоб не упасть, ухватила руку Трафлина.
– Ты чего, буржуй недорезанный, – спрашивает заплетающимся языком, – в золоте роешься? Деньги ляжку жмут?
Трафлин стал освобождаться из тисков дамы, дама потянулась за ним, да хрясть лицом в витрину. Продавец в крик:
– Грабють! Грабють! Звоните в милицию!
Дорогой Валентина спросила:
– Зачем тебе цепь?
– Ну, думаю, Марфе Карповне…
– Без намёков, слышишь?
Сияющий Трафлин стал рассказывать дома, как они с Валентиной были в магазине, как упала на стеклянную витрину баба и разбила лицо.
– Шурка. На сырьевом складе работает, шкуры принимает, – сказала тёща.
– Вот, Марфа Карповна, не обессудь, прими от нас, носи на здоровье, – зять вручил теще подарок.
Теща зябко поёжилась, пришла в смятение, оробела вся. Ушла с платьем в кухню и заплакала. Трафлин пожал плечами: обиделась? Не угодили? Валентина взяла мужа за руку, увлекла за собой.
– Пускай одна побудет, – шепнула на ухо.
Сосед физик доходчиво сравнивает запоздалое учение и сонливую сырость зари: то и другое в объятия первого встречного не падает.
И магнитное пол никогда не бывает бросовым, оно всегда востребовано!
Незаметно подползла к селу туча, вдали два раза громыхнуло, и полил дождь. В окне змеились потоки, струи шлепались на землю так, точно обрадованные босые соседи ломали клумбы, топтали свои узкие грядки, прыгали, бегали в последний раз вокруг своего дома и натужно дышали.
Марфе Карповне, заслуженной работнице здравоохранения, дали однокомнатную квартиру, Пупиным отвалили трехкомнатную. Квартиры рядом, дверь в дверь.
Семнадцатый
Ближе к Преображению погода стала паршиветь. Пошли частые моросящие дожди, температура ночами падала до семи градусов.
От дождей земля запахла хмельной теплотой.
Бывший тракторист Борис Кинсаринович Титюк сидел голый по пояс на новеньком диване за столом в своей избе. На столе стояла чашка соленых огурцов и пустая бутылка из-под водки. Орал телевизор. И только Борис хотел раскрыть рот и сказать: «Маня, слетай в потребиловку», – как, гремя костылём, в избу зашёл сосед Мокей Чупря и, опёршись на костыль, сделал вдох-выдох. Снял шляпу, сбил с неё сырость на пол.
Борис Титюк поморщился – чтобы выбить шляпу на улице об угол, так тащусь в комнату со всей сыростью, пробормотал:
– Выпить хошь?
Чупря отрицательно мотнул головой.
Титюк – хохол с крупной головой, толстый и лысый, усатый, упрямый, сам себе на уме. По словам Титюка, лучше его да Сашки Елагина в технике «никто не волокёт». Чупря – молдаванин, длинный, тощий, покладистый, общительный.
Титюку – шестьдесят пять, Чупре – шестьдесят. Титюк тридцать шесть лет отработал на трелёвочном тракторе, Чупря девятнадцать зим ползал с тросами и чокерами по вершинам сваленных деревьев – он был вторым номером механизированного звена. Волочил тросы, пока однажды зазевавшийся, плохо проспавшийся Титюк не подтащил его за ногу к щиту вместе с прицепленными лесинами.
– Садись. Вон бери табурет. Дело или просто так?
– Дело, Кинсариныч, самое что ни на есть житейское: день рождения у мамы в Преображение, вот… надо бы на могилке побывать, прощения попросить, а как?
– Да-а, – протянул Титюк, хотел встать, но не встал, спросил вызывающе: – Так чего?
Мокей вздохнул, шевельнул костылём.
– Похоронил маму у чёрта на куличках.
«У чёрта на куличках» – это бывший лесной посёлок. Последние двадцать лет его называли Шопшеньгой, по речке, что протекает рядом с посёлком.
Поселок № 17 был заложен в 1930 году волею власти. Четыре больших барака, пекарня, общая баня и «скотный двор» из жердей, еловых лап и мха. Первыми жителями поселка были раскулаченные с Поволжья немцы, казаки с Дона, украинцы. Прививались жить «враги народа» к пням и раскорчеванным десятинам, всякая связь с внешними аборигенами запрещалась под страхом выселения ещё глубже, в необжитые места.
Время шло, те из «врагов народа», кто дожил до амнистии, вернулись в родные края, посёлок стал заселяться беспаспортными беглецами из колхозов. Имя ему дали Сталинский лесоучасток. Только стали оперяться, оказалось, что товарищ Сталин подпортил своё доброе имя «перегибами и искривлениями» – переименовали в Светлый лесоучасток; добро бы освещение было справное, то сплошь керосиновые лампы, лес валили вручную «сортовками и лучковками», трелевали бревна на лошадях. «Посветил» посёлок лет пять и стал гаснуть. Переименовали, стал зваться Шопшеньгский лесоучасток. За какие-то три года ввысь пошли показатели заготовки древесины, лес стали валить бензопилами, трелевать на тракторах, начали строить хорошие дома, пошла скотина мычать и блеять, в каждом дворе залаяли собаки, за парты уселись двадцать детишек, и магазин появился, и медпункт, и дорогу начали мостить через болото. Видно, бог есть, видно есть сбереженный землей дух предков чуди заволочской.
Как бы поселок не именовали официально, он до наших дней народом зовётся Семнадцатый.
Обезлюдел Семнадцатый. Лес на тридцать-сорок верст в округе вырублен, догнивают бараки, народ переселился в посёлок Устье – километров двадцать пять по прямой от Семнадцатого. Прямо, как известно, одни вороны летают. Когда-то была узкоколейка, по ней шли платформы с лесом, нынче узкоколейки нет, рельсы, и те сданы в металлолом. Шопшеньга обмелела, рыбы нет, а когда-то по ней лес сплавляли! Болото поглотило недостроенную шоссейную дорогу.
Скрадывали этой зимой мужики лосей, говорили, что нарочно прошлись по посёлку, печальный вид бараков лишил их надменного пренебрежения к прошлому. Бараки встречали гостей в белых одеждах; оттаивая, с крыш капали капли, что слезы юности; в хвором болоте за Шопшеньгой догнивает свой век древесная падаль, на кочках перестала расти клюква, сами кочки как прыщи в коричневой шерсти. Скорее всего, вылили сверху какую-то отработанную гадость. Правда, стал подниматься сосняк по делянкам, сосняк с гордой осанкой, что есть добрый знак на будущее воспроизводство.
– Что ты присоветуешь, Кинсариныч? – спросил Мокей Чупря.
Титюк засопел, откинулся на диване, стал барабанить по столешнице толстыми пальцами.
– Бессонница меня мучает, понимаешь, всё существо моё заполнилось щемящей дрожью, и дрожь из меня не выходит, – говорил Мокей Чупря и хлопал себя рукой по костистой груди. – Лежит мать… кладбище лесом зарастает. Могилку бы почистить, сирень по углам посадить.
Мать любила сирень в цвету. Как, говорила, яблони цветут, Молдавией родной пахнет. Противоборствует во мне ощущение радости жизни и печали. Вот надо к маме, и точка! Никогда во сне маму не видал, а тут с одного два раза приснилась. Как вот тут… – Мокей всхлипнул, отёр глаза рукой. – Надо.
– Не одна она, – сказал Титюк.
– Не одна, верно. А могилки тех, у кого родни не осталось… Кресты погнили, трава дурная выше меня, должно быть… Всем бы нам на родине побывать не мешало. Мать моих детей подняла, а сколько она в лесу на обрубке сучья помёрзла, господи! Что говорит, все мёрзли, такое было время. Мы с тобой, твои ребята, мои ребята, все в Семнадцатом родились. Да, Кинсариныч, разлетелись наши деточки, сами уже родители со стажем. Я, Кинсариныч, пять скворечников сделал, думаю, их надо на наши липы приладить. А, как думаешь? По весне скворцы прилетят, зачирикают, мать услышит, а?
Вышла из горницы седовласая жена Титюка Мария, уперла руки в крутые бока и говорит:
– Да разве ты, Мокей, не знаешь нашего упрямого хохла? Ишь, как запорожец с картины, важности сто пудов. Ты вот распинаешься, а он молчит, он умнее всех.
– Маня! – Титюк всплеснул всем телом.
– Седьмой десяток Маня. Мокей, ты поспрошай народ, вдруг да согласие будет, да трактор схлопочем, да и съездим. У Веньки сороковка есть и телега исправная, у Елагиных восьмидесятка с передком, потом оба парня гостят…
– Маня!
– Поди, Мокей, поди с богом. Не сварить каши с нашим Кинсаринычем.
Гость ушёл.
Титюк был зол на жену. Крепко стукнул кулаком по столешнице и сказал, метнув глазами молнии:
– Ишь, разговорилась! Знай, сверчок, свой шесток!
– А ты не пугай, пуганая я. Захочу, уеду к которому парню в город, а ты дави пузой новый диван, требуй к себе внимания. Да что, Мокей к нему со всей душой, а он как сова из дупла: у-у-ух!
Ковыляет Мокей Чупря по Устью, с одним заговорит, с другим покурит – нет, не горят желанием бывшие шопшеньгские мужики побывать на родине.
Потный и малиновый от напряжения Сашка Елагин возился со стиральной машиной. На предложение Мокея затряс своей бородой-мочалкой, замахал руками:
– Да ты что! Гниль, бездонные грязи! Полные колеи воды стоят с самой весны! Не-е, Мокей, как представлю – ужас.
Мокей сделал какое-то суетливое движение лицом, хотел сказать, что есть же объезды, но Сашка остановил его:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.