Черно-белый оттенок нежности

С нескрываемой ироний протянул ее собеседник. Мужчины снова переглянулись и хохотнули.

– Что в этом смешного? У нас в стране свобода вероисповедания.

Неуверенно произнесла она, переводя тревожный взгляд с одного на другого.

– А что в твоей новой религии говорится по поводу того, чтобы трахаться с полузнакомым человеком, который вбивает тебе в голову всякие глупости и подбрасывает в рюкзак взрывчатку?

С усмешкой спросил тот, который стоял у окна. Он тоже прикурил сигарету и теперь воздух наполнился густым едким дымом, от которого у нее жгло горло и слезились глаза.

От этих слов, она непроизвольно вздрогнула, заливаясь пунцовым цветом и устремив взгляд в пол.

– Видимо ничего предосудительного ислам в этом не усматривает, раз уж это на благо высшей миссии – взорвать как можно больше иноверцев.

Подхватил другой следователь, встав и неторопливо пройдясь по кабинету. Она не заметила, как он оказался у нее за спиной, обдав тугой струей удушливого голубоватого дыма.

– Я не…

Начала было она, но он резким движением схватил ее за волосы, подняв лицо и заставляя смотреть в глаза.

– Где вы с дружком планировали устроить взрыв? Школа? Больница? Рынок? Магазин? Площадь? Парк?

Она молчала, пораженная его действиями.

– Отвечай, дрянь!

Он вдруг отпустил ее и резко выбросив вперед руку наотмашь ударил по лицу.

– Подумай хорошенько, прежде чем дальше играть с нами. У меня заканчивается терпение.

Из ее глаз мгновенно брызнули слезы, горячие и соленные, они обжигали щеки, скатываясь по шее и капая на одежду. Она судорожно хватала ртом воздух, пытаясь что-то сказать, но слова застряли в горле, не в силах найти выход, а сердце сжалось до размера булавочной головки. Когда дыхание восстановилось, она поняла, что бесполезно повторять, что она невиновна, что не собиралась устраивать теракт, что ее просто подставили. Все это уже не имело значение, потому что для них она не человек, для них она сообщница террористов – тварь, которая не достойна жалости.

Дни в камере тянулись непростительно медленно. Или слишком быстро. Этого она никак не могла понять, потому что потеряла счет времени. Только по приему пищи можно было понять утро сейчас или ночь. Целыми днями напролет она ходила из стороны в сторону по замкнутому периметру своей тесной камеры, то и дело натыкаясь на стены. Она была похожа на зомби, пустая кукла, из которой вынули стержень. Вялая и безвольная, но все еще подвижная. Пустой взгляд то и дело упирался в непробиваемые толстые стены, скользил по ним, панически ища выход, но не находил и снова угасал, обращаясь внутрь себя. Иногда ей казалось, что она спит или сходит с ума, ее сознание балансировало на границе реальности. Тогда она ложилась на кровать, закрывала глаза и засыпала. Ей снились сны, такие яркие и красочные, что она не могла отличить их от реальности. Она видела себя в детстве, смело рисуя разные сценарии своей жизни. Она видела себя словно со стороны и стала лучше понимать то, что говорили о ней люди. Они считали ее сумасшедшей. Они показывали на нее пальцем. Они все отвернулись от нее. Они не понимали ее. Впервые за все время она допустила мысль о том, что возможно они были правы. Все кругом были правы, а она нет. Возможно, она действительно была всего лишь игрушкой в умелых руках кукловода. Возможно вся ее непоколебимая вера в одного-единственного человека не более чем мираж, сиюминутное желание спрятаться, убежать от реальности. Но даже если и так – это ее выбор, за который она сама несет ответственность.

Она просыпалась посреди ночи и снова начинала беспокойно метаться по камере, не понимая, где находится и зачем. Ей казалось, что она попала в альтернативную реальность, в матрицу собственного сознания из которого не выхода. Ей казалось, что она заперта внутри собственного тела. Тогда она начинала кричать, чтобы проверить остался ли у нее еще голос, или его тоже отняли вместе со свободой. Потом начинала молиться. Неуклюже шептать молитвы на арабском языке, которые успела выучить, посещая ускоренные курсы арабского языка при мечети. Она постоянно сбивалась, торопливо произнося иностранные слова, непривычные ее слуху и чуждые ее языку. Иногда она смеялась, вспоминая своих друзей, которые теперь ненавидят и боятся ее. Или плакала, вспоминая мамины глаза, смотрящие на нее с молчаливым отчаянием. Лежа холодными бессонными ночами на жестких нарах своей камеры, ее душили беззвучные рыдания, когда вся жизнь, как на кинопленке проносилась у нее перед глазами. Горячие соленные слезы медленно катились по щекам, и она никак не могла их остановить.

Реальность была настольно болезненной, что она изо всех сил старалась выпасть из нее, погружая свое сознание в успокоительные картины прошлого. Закрывая глаза, она грезила наяву и от этого становилось немножечко легче. Ее измученный мозг цеплялся за единственное слово, которое должно быть святым для любого человека «мама», но не находил отклика в душе. Бледные ассоциации сменяли потускневшие от времени картины, в которые она никак не могла вдохнуть необходимые чувства.

Вот она мысленно стоит перед калиткой родительского дома, не решаясь войти и придумывая разные предлоги, чтобы оттянуть момент встречи с родителями. Достает телефон, скользит взглядом по мерцающему в сумерках экрану, желая убедиться, что новое сообщение не пришло. Бросает взгляд на часы, отмечая про себя, что уже поздно, лихорадочно ища предлоги и оправдания для родителей. Но вот дверь в дом открывается и на пороге появляется Эрик. Он сбегает по лестнице и быстро пересекает двор, проходит мимо, даже не взглянув на нее, как будто ее тут вообще нет.

– Мама дома?

Спросила она, не потому, что хотела знать, а чтобы хоть как-то напомнить о себе.

– С каких пор тебя это интересует?

Презрительно бросил брат и быстро прошел мимо, скрывшись в припаркованной у тротуара машине. В следующую минуту она услышала звук двигателя и машины быстро скрылась из вида, оставляя после себя неприметное облако пыли. Она глубоко вздохнула и вошла во двор, медленно поднялась по лестнице и толкнула тяжелую входную дверь. Дом встретил ее обволакивающей тишиной. Она устало сбросила туфли и уже собиралась подняться по лестнице к себе в комнату, радуясь, что осталась незамеченная родителями, но тут из кухни бледной тенью выскользнула мать, встав на стыке тьмы и света так, что ей был виден только ее силуэт.

– Где ты была?

Тихо спросила она и в ее голосе слышалось ледяное спокойствие, словно корабль, свободно дрейфующий в нейтральных водах, вдруг наткнулся на гигантский айсберг, взявшийся непонятно откуда.

– В мечети. Сегодня же пятница, ты забыла. А потом у меня еще был урок по арабскому языку.

Невозмутимо произнесла она, надеясь, что в этот раз обойдется без скандала.

– Урок арабского значит…

Медленно протянула мать и замолчала, уперев руки в бока. Со своего места она не могла видеть выражения ее лица, но по тембру голоса чувствовала, что она близка к тому, чтобы взорваться, как дремлющий столетиями вулкан.

– Мне сегодня звонили из института. – Произнесла мать, понижая голос. – Оказывается ты не появлялась там с прошлой недели.

– Мам, я могу все объяснить…

Начала она, но мать резко перебила ее, не дав договорить.

– Что тут объяснять?! Тебя хотят исключить из института за непосещение! А ведь еще совсем недавно ты была лучшей ученицей на курсе! Да что там на курсе, на всем потоке!

В голосе матери появились истеричные нотки.

– Тебя только это волнует – успеваемость в институте? Но представь себе, на свете есть вещи поважнее этого!

Она пыталась говорить спокойно, но разрушительная буря надвигалась с молниеносной скоростью, грозя смести все на своем пути.

– Меня волнует твое будущее. – Очень тихо и почти спокойно произнесла мать, сбавляя тон. – Помнишь, в детстве ты так мечтала стать врачом? Мечтала помогать людям. Ты лечила кукол, потом нас и подруг. Ты стремилась к добру, строила планы на будущее, хотела сделать карьеру в медицине. Мы с отцом из кожи вон лезли чтобы осуществить твою мечту. Учеба в мединституте стоит денег. Больших денег. Мы с отцом работаем не покладая рук, чтобы дать тебе возможность стать врачом, чтобы обеспечить твое будущее. А что делаешь ты?

Мать замолчала, делая эффектную паузу, но она не нуждалась в продолжении, наизусть зная что она скажешь дальше. Все эти слова она слышала от родителей сотни раз и каждый раз находила аргументы на каждое из их обвинений. Эта перепалка стала своего рода привычкой в их семье, способом общения, доступным только для их понимания.

– Изо дня в день ты рушишь то, чего удалось добиться таким трудом! Твоя успеваемость в институте резко упала с тех пор, как ты стала посещать эту мечеть. А теперь ты еще и прогуливаешь занятия? Интересно чем ты бываешь занята в это время?

Когда последнее слово матери поглотила безликая тишина пустого дома, она сделала несколько шагов вперед, пересекая гостиную и пытаясь пробраться к лестнице, ведущей на второй этаж, но тень матери одним резким движением перегородила ей дорогу.

– Ответь мне Мади! Я жду!

Снова повысила голос мать, провоцируя ее, но она молчала, изо всех сил пытаясь избежать очередного скандала.

– Молчишь! Тебе стыдно даже признаться в этом?! Ну так я скажу вместо тебя. Ты бываешь с ним! С этим ничтожеством, впутавшим тебя во все это дерьмо и забившим тебе голову всякими религиозными глупостями! Чем вы с ним там только занимаетесь?!

Она молча отшатнулась, сбитая с ног столько агрессивным выпадом матери, которая до этого не позволяла себе таких высказываний.

– Возвращаясь домой после очередного свидания с этим животным ты постоянно говоришь о религии, о просветлении, о добродетели, пытаешься убедить нас что посещения этого притона идет тебе на пользу, а сама день ото дня все больше тонешь в грехе и разврате! Ты разрушаешь себя и даже не замечаешь этого! Не говоря уже о том, что ты позоришь нас перед людьми, знакомыми, соседями, родственниками! На твое поведение уже обращают внимания люди и спрашивают меня «что происходит с Мадиной? Она так изменилась последнее время». И что я должна отвечать на это?

Да, моя дочь изменилась, и изменил ее какой-то придурок, связанный с террористами! Он заставляет мою дочь прогуливать институт, носить этот дурацкий платок и посещать сборища таких же дегенератов как сам!

В конце речи голос матери сорвался на крик, в котором отчетливо слышались истерические нотки.

– Хватит мама! Это уже слишком! Я не позволю тебе говорить гадости про Мира! Он мой парень и я люблю его! И он не делает ничего плохого и никуда меня не впутывает. Все что он сделал это открыл мне глаза на этот мир и на многие вещи в нем! Это раньше я была глуха и слепа, не понимала чего хочу и куда иду! А теперь я поняла к чему следует стремиться и какой путь выбрать! В конце концов это моя жизнь и я буду следовать своей дорогой, что бы вы с папой не думали по этому поводу!

С этими словами она оттолкнула мать и бросила вверх по лестнице, стремясь поскорее оказаться в своей комнате, отгораживаясь от внешнего мира толстыми стенами.

Мать еще что-то кричала ей вслед, но она быстро захлопнула дверь, несколько раз повернув ключ в замке и все звуки наконец стихли, погружая ее в спасительную тишину. Она упала на кровать, зарываясь лицом в подушку и сотрясаясь всем телом от душивших ее рыданий и пролежала так очень долго, пока сознание не погрузилось в липкие объятия беспокойного сна.

Теперь, запертая в своей металлической клетке, оказавшись на руинах своей разрушенной жизни и вспоминая каждое слово, сказанное матерью, она понимала ее чувства, ее боль, страдания, отчаяние и шальную надежду спасти ее любой ценой. Сейчас, она стала как никогда близка к родителям, понимая мотивацию каждого их поступка. Было время, когда она всей душой ненавидела родителей, считая, что только они виноваты во всем что с ней случилось, но прокручивая сотни раз в голове всю свою предыдущую жизнь, она на многие вещи стала смотреть по-другому. Ей открылась другая сторона истины, то, чего она не могла видеть раньше. Теперь она поняла за что ее родители так ненавидели Мира, каким он был в их глазах. Стала понимать своих друзей и однокурсников, которые постоянно предостерегали ее и отговаривали от общения с ним, и в конце концов все по одному отвернулись от нее, не в силах что-либо изменить. Только теперь она поняла в кого превратилась и как поступала с людьми, которые ее любили. И только теперь медленно начала понимать кем оказался человек, которого она боготворила и которому безоговорочно верила. Возможно все кроме нее были правы? А может быть просто так сложились обстоятельства. Теперь, когда у нее есть время подумать об этом, это уже не важно. Теперь у нее есть время для раскаяния, которое больше никому не нужно. Теперь она наконец прозрела, но превратилась в ничто… пустое место.

Он нахлынувших лавовым потоком воспоминаний нестерпимо разболелась голова. Она обессиленно опустилась на кровать и стиснула руками голову, яростно массируя виски, словно пытаясь выдавить боль из черепной коробки, но та лишь сильнее впивалась когтями в раскаленный мозг, грозя взорвать его. Она закрыла глаза, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь отогнать новые воспоминания, но они словно призрачные тени крались в ночи, отравленными струями наполняя ее сознание и принося новую порцию страданий.