Тебя никто не пощадит

Роэлз молчал. По его щеке покатилась слеза, которую он отчаянно пытался смахнуть, пока мать смотрела в другую сторону. У него дрожал подбородок.

— Мать права, — буркнул Глэй, ковыряя мясо. — Возьми нож нормально, Роэлз. Хватит реветь.

Я смотрела на брата и чувствовала, как внутри натягивается что-то и без того звенящее на пределе. Ему всего восемь. У него руки ещё растут, пальцы ещё складываются по-детски, ему бы в солдатиков играть, а его тычут носом в этикет, как котёнка в лужу, и требуют, чтобы он вёл себя, как тридцатилетний дипломат.

— У него маленькая ладонь, мама, — сказала я. — Этот нож весит больше, чем его кулак. Закажите для него приборы попроще, и через месяц он будет держать их безупречно.

Виллария медленно повернула голову в мою сторону. Её светлые глаза сузились.

— Элея, я воспитываю своего сына так, как считаю нужным.

— Элея, — рявкнул Глэй, бросив вилку на стол, — ты лезешь туда, куда тебя совершенно точно не звали. Виллария его мать. Если она говорит, что мальчик должен учиться, значит, он должен учиться. Закрой рот и ешь.

Натянутое внутри звенело. Я посмотрела на Роэлза, на его мокрое, красное лицо, на скрюченные пальцы, судорожно сжимавшие край скатерти, и что-то внутри меня тихо, отчётливо щёлкнуло.

— Отец, — произнесла я ровно, глядя Глэю прямо в глаза, — Роэлз, ваш единственный сын и наследник, за последний месяц похудел. Он плохо спит, я слышу, как он ворочается через стену. Он ест через силу, потому что каждый приём пищи в этом доме превращается в экзамен, который он пока ещё не готов сдать. Вы хотите, чтобы он научился держать нож? Прекрасно. Дайте ему нож, который помещается в его руку. Вы хотите, чтобы он представлял род Дэбрандэ на приёмах? Замечательно. До этих приёмов ещё четыре года. Четыре года, за которые из ребёнка, которого хвалят и поддерживают, можно вырастить блестящего наследника. А из ребёнка, которого унижают за ужином, вырастает только взрослый, который ненавидит собственную семью.

На столовую опустилась тишина. Мардин замерла с ложкой на полпути ко рту. Виллария побелела. Глэй смотрел на меня, и я видела, как по его лицу проходит странная, незнакомая мне волна. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Его багровые пятна на шее, обычные предвестники рыка, проступили и тут же сошли, будто что-то в моих словах выбило из-под его ярости опору.

Потому что я была права. И он это знал. И самое страшное для него было то, что это знали все, кто сидел за столом.

Я отложила салфетку, встала из-за стола, обошла его и протянула Роэлзу руку.

— Пойдём, — тихо сказала я.

Его горячая ладошка вцепилась в мою, и я повела его к двери. За спиной стояла такая тишина, что я слышала, как потрескивают свечи в канделябре.

У лестницы Роэлз наконец разревелся по-настоящему, уткнувшись лицом мне в бок. Он был невысоким ребенком и весил от силы килограмм двадцать, поэтому я не без усилия подняла его на руки и понесла к себе наверх.

В комнате я усадила его на кровать, вытерла ему лицо полотенцем и достала из поясной сумки леденцы. Два мятных кругляша в бумажной обёртке.

Роэлз шмыгнул носом и уставился на них так, будто я предложила ему корону.

— Это мне?

— Тебе. Оба.

Он сунул леденец за щёку и притих, всё ещё вздрагивая от затихающих всхлипов. Я села рядом с ним, подтянув ноги на кровать, и обняла его за плечи.

— Роэлз, послушай. Я хочу, чтобы ты кое-чему научился.

— Чему? — прогундосил он, гоняя леденец за щекой.

— Возражать. Правильно, спокойно и так, чтобы тебя услышали.

Он поднял на меня круглые, ещё влажные глаза.

— Матушке? — в его голосе прозвучал такой искренний ужас, будто я предложила ему прыгнуть с крыши.

— И матушке, и отцу, и вообще кому угодно, кто требует от тебя невозможного. Смотри. Когда Виллария говорит, что ты держишь нож, как крестьянин, у тебя есть два пути. Первый, расплакаться. И тогда она решит, что ты слабый, и будет давить сильнее. Второй, посмотреть ей в глаза и сказать: «Матушка, вы правы, мне нужно учиться. Но мне было бы гораздо легче, если бы нож подходил мне по размеру. Можно ли мне попросить другие приборы?»

Роэлз моргнул.

— И она послушает?

— Может быть, послушает. Может быть, нет. Но ты произнесёшь это спокойно, вежливо и по существу, а значит, ей будет гораздо сложнее на тебя кричать. Людям всегда сложнее кричать на того, кто говорит тихо и разумно. Запомни это.

Он задумался, катая леденец языком. Потом кивнул с серьёзностью, на которую способны только дети, решившие, что им доверили великую тайну.

— А если она всё равно будет кричать?

— Тогда ты придёшь ко мне, и мы вместе придумаем, что сказать в следующий раз. Договорились?

— Договорились, — он прижался ко мне, засовывая второй леденец в рот, и его тёплое, шумное дыхание защекотало мне шею.

Я дотянулась до книжной полки над кроватью и достала единственную книгу, которую Роэлз мог бы назвать интересной: толстый, потрёпанный атлас с картами далёких земель и гравюрами кораблей, морских чудовищ и крепостей.

Мама подарила мне его когда-то, и на форзаце ещё сохранилась её надпись, выцветшая, но читаемая:

«Моей маленькой путешественнице. С любовью, мама».

Мы листали атлас вместе, лёжа поперёк кровати на животах. Роэлз тыкал пальцем в гравюры и задавал бесконечные вопросы. Правда ли, что за рассветным морем живут люди с синей кожей? Нет, не правда. Просто выдумка автора. А виверны там летают? Да, летают. А почему этот остров нарисован в форме черепахи, он правда похож на черепаху?

Я отвечала, старалась честно, и от его вопросов, таких глупых и восторженных, мне становилось так тепло внутри, что хотелось зажмуриться и остаться в этом моменте навсегда.

Он уснул незаметно, на середине рассказа о ледяных островах за северным мысом. Просто замолчал, и его дыхание стало ровным и глубоким. Рыжая макушка лежала у меня на плече, рот был чуть приоткрыт, и в уголке губ поблёскивала слюна.

Я осторожно высвободилась, стараясь его не потревожить. Подтянула одеяло ему до подбородка, убрала атлас на полку. Постояла над ним, слушая его ровное сопение.

В ванной я быстро переоделась в юбку для верховой езды и тёмную блузу. Стянула волосы, проверила поясную сумку. Записка Кассии лежала внутри, сложенная вдвое.

Из комнаты я выскользнула бесшумно, прикрыв дверь так, чтобы замок щёлкнул едва слышно. Коридор был тёмным и пустым. Снизу доносились приглушённые голоса, Виллария и Глэй о чём-то разговаривали в кабинете, и по интонации мачехи я понимала, что разговор шёл обо мне. Плевать. Пусть обсуждают.

Через заднюю дверь, через сад, по знакомой тропинке к конюшне. Сумерки уже загустели, яблони стояли тёмными силуэтами на фоне оранжевого запада, и воздух пах скошенной травой и остывающей землёй.

Бертам сидел на своём ведре, но уже дремал. Я прошла мимо него, стараясь ступать мягко. Астра встретила меня тихим фырканьем и привычным тычком носа в ладонь. Оседлала её за пять минут, вывела через боковые ворота и пустила шагом по тропе, пока поместье не осталось позади.

А потом дала ей волю.

Ветер ударил в лицо, тёплый и густой, пахнущий полевыми цветами и близкой водой. Астра шла ровным галопом, уверенно выбирая дорогу в сгущавшихся сумерках, и я доверилась ей, опустив поводья и вцепившись пальцами в гриву.

Ручей я услышала раньше, чем увидела. Плеск, бормотание воды по камням, шуршание ольховых ветвей. Придержала Астру, перевела на шаг. На нашем берегу, у старой ивы с остатками шалаша, горел маленький фонарь, подвешенный на нижнюю ветку.

Кассия стояла рядом, привалившись плечом к стволу. Её гнедая кобыла паслась чуть поодаль, хрустя травой.

Кассия была в тех же дорожных штанах и высоких сапогах, что и на ярмарке, плащ наброшен на плечи, руки скрещены на груди. Она смотрела на меня, пока я спешивалась, и её лицо в свете фонаря было замкнутым и настороженным.

— Ты пришла, — констатировала она без радости.

— Пришла.

Пауза. Ручей шумел. Астра и гнедая Кассии обнюхали друг друга и мирно встали рядом, опустив головы к траве. Лошади оказались разумнее своих хозяек.

— Кассия, — начала я, и голос против воли дрогнул. Я прокашлялась. — Я хочу кое-что сказать. И я хочу, чтобы ты дослушала, прежде чем решишь, стоит ли оставаться.

Она чуть наклонила голову, молча давая мне продолжить.

— Наша дружба закончилась по моей вине. Я знаю, что ты писала мне. Знаю, что мои ответы были холодными и пустыми. Я могла бы найти способ объяснить, почему так вышло. Могла бы рассказать тебе долгую, жалкую историю с оправданиями. Но это было бы нечестно. Факт остаётся фактом: ты протягивала мне руку, а я её оттолкнула. И мне за это стыдно.

Кассия молчала. Её лицо ничего не выражало, словно непроницаемая стена.

— Я хотела бы всё исправить, — тихо закончила я. — Если ты мне позволишь.

Ещё секунда тишины. Потом Кассия разжала руки, опустила их вдоль тела и негромко произнесла:

— Ладно.

Одно слово. Без упреков и объятий. Но и без «нет», а для Кассии Морван, которая умела отказывать, «ладно» значило многое.

Мы пошли вдоль ручья. Молча поначалу, просто рядом, привыкая к присутствию друг друга. Фонарь остался у ивы, и мы шли в густых сумерках, ориентируясь по блеску воды и шуму течения. Трава была высокой, мокрой от вечерней росы, и подол юбки быстро потяжелел.

У излучины я заметила знакомые бледные пятна в траве. Наклонилась, сорвала один стебель. Мясистый, прохладный, с мелкими колокольчиками, источавшими тот самый тонкий, чуть сладковатый аромат, который я помнила с первой прогулки. Заправила цветок за ухо и выпрямилась.

— Что это за растение? — спросила я, повернувшись к Кассии. — Раньше здесь такого точно не было.

Кассия бросила взгляд на цветок в моих волосах.

— Сильфий. Мы засеяли им большое поле за восточным лесом в прошлом году. Видимо, семена разнесло ветром до ручья.

— Сильфий, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Никогда о таком не слышала.

— Его мало кто знает в наших краях под этим названием. Отец привёз семена из южных провинций. Над землёй ничего особенного, просто цветки с приятным запахом. А вот под землёй у него корнеплод, бледный такой, похожий на репу. Из него получают специю под названием «Люз», которая на столичных рынках будет стоить безумных денег. Через неделю у нас начнётся сбор и сушка, как раз первый урожай.

Люз? Точно, после моего замужества эта специя стала настолько популярной, что ее добавляли практически во все блюда даже во дворце. Мне и самой нравилась эта пряность.

Она говорила о деле с тем спокойным, деловым увлечением, с каким люди говорят о вещах, в которых по-настоящему разбираются. Виконт Морван с юности приучал её к управлению поместьем, и результат был налицо: Кассия рассуждала о севообороте и рыночных ценах, как иные девушки нашего круга рассуждали о фасонах платьев.

Мы прошли ещё немного, и разговор постепенно стал легче, будто размокла корка, покрывавшая его с самого начала.

— А у тебя как дела? — спросила Кассия, искоса глянув на меня. — Замуж ещё не собираешься?

— Пока точно нет.

— Ну и правильно, — она фыркнула с такой убеждённостью, что я невольно усмехнулась. — И почему же? В нашем возрасте все мечтают замуж выскочить.

— У меня… более насущные вопросы. Мне нужен юрист, которому можно доверять. И личная служанка. Такая, которая будет служить только мне.

Я сказала «мне» с таким нажимом, что Кассия остановилась и посмотрела на меня внимательнее. Она была умной девушкой. Ей хватило одного ударения, чтобы понять: в доме Дэбрандэ у Элеи прислуга служит кому угодно, только не ей самой.

— Юрист, — повторила она задумчиво. — Есть один. Господин Тальвер, контора на улице Медников в столице. Он вёл несколько дел для нас с отцом по наследственным вопросам. Дотошный, честный и, что важнее, купить его стоит дороже, чем большинство может себе позволить. Скажи, что от Морванов, он примет без очереди и сделает скидку.

— Тальвер, — я повторила имя, запечатывая его в памяти. — Спасибо.

— А служанка… — Кассия потёрла подбородок. — Знаешь, у моей тётки Берниль на прошлой неделе произошли перемены. Она выдала дочь замуж, домашнее хозяйство сократилось, и она отпустила нескольких девушек. Среди них были очень толковые. Я могу узнать, кто из них ещё свободен.

— Буду тебе очень обязана.

Кассия махнула рукой, отметая благодарность, как муху.

— Пустяки. Хорошая прислуга, это практический вопрос, а практические вопросы я люблю.

Мы дошли до излучины, где ручей делал широкую петлю, и повернули обратно. Фонарь у ивы светился далёким, тёплым пятном в темноте. Лошади стояли рядом, тёмными силуэтами на фоне последней полоски заката.

— Элея, — сказала Кассия, когда мы подошли к лошадям. Она взяла свою гнедую под уздцы и обернулась. — Приезжай ко мне через три дня. На чай. Я покажу тебе поле с сильфием, если интересно. И к тому времени узнаю насчёт девушек от тётки.

— Приеду, — ответила я.

Она кивнула, поднялась в седло и тронула лошадь. Я смотрела, как она переправляется через ручей в мелком месте, поднимая брызги, и скрывается в темноте на той стороне. Стук копыт быстро затих.

Я погладила Астру по шее и убрала фонарь с ветки.

Обратная дорога прошла быстро. Астра сама выбрала путь, уверенно ступая в темноте, а я сидела в седле и крутила в голове: Тальвер, юрист на улице Медников.

Поместье встретило меня тёмными окнами. Почти все, кроме одного: в кабинете Глэя на втором этаже горел свет. Я обогнула дом, завела Астру через боковые ворота, расседлала, задала ей корму и тихо выскользнула из конюшни.

В доме было тихо. Я скинула сапоги в прихожей, взяла их в руку и босиком пошла к лестнице, ступая по холодному камню.

На третьей ступеньке из темноты проступила Виллария.

Она стояла в коридоре, в халате поверх ночной рубашки, со свечой в руке. Пламя освещало её лицо снизу, отбрасывая резкие тени под скулами, и от этого она выглядела старше и злее, чем при дневном свете.

— Элея, — произнесла она ледяным тоном, от которого хотелось поморщиться. — Где ты была?

— Каталась верхом. Мне было нужно подышать воздухом.

— Подышать воздухом, — повторила она, и каждый слог прозвучал насмешливо. — У ручья. На границе с землями Морванов.

Мардин. Ну, разумеется. Сдала при первой же возможности. Я мысленно усмехнулась.

— Я, кажется, ясно дала понять много лет назад, — продолжала Виллария, подходя на шаг ближе, — что общение с семьёй Морван для тебя закрыто. Виконт Морван оскорбил нашу семью. Его жена публично унизила меня. Я запретила тебе с ними видеться, и этот запрет до сих пор в силе.

Свеча в её руке горела ровно, пламя застыло, будто заколдованное. Виллария ждала того, чего ждала всегда: опущенных глаз, дрожащего «простите», покорного кивка.

— Я слышу вас, матушка, — ответила я тихо. — Спокойной ночи.

Обошла её и поднялась по лестнице, чувствуя спиной её тяжелый взгляд. Она ничего больше не сказала, но я знала, что это молчание дорогого ей стоило. Виллария запоминала. Виллария считала. Виллария планировала.

Ну и пусть планирует. В этот раз я тоже умею.

В комнате Роэлз спал, свернувшись клубком поверх одеяла, которое я на него набросила перед уходом. Рыжие вихры торчали во все стороны, рот был приоткрыт, а на подушке рядом с его щекой лежала скомканная обёртка от второго леденца. Похоже, он проснулся, но не захотел идти к себе.

Я тихо прикрыла дверь, села на край кровати и вытащила из-за уха бледный колокольчик. Повертела в пальцах. Сильфий. Даже имя у него было красивое.

Я положила цветок между страниц книги на столе, рядом с первым, уже подсушенным. Потом легла рядом с братом, подтянула одеяло и закрыла глаза. Роэлз во сне подкатился ко мне и ткнулся лбом мне в плечо. От него пахло мятой и летним солнцем.

Завтра будет длинный день. Но сейчас, в эту минуту, мне было спокойно.