Злодейка в плену генерала драконов

Ошибалась. Но тогда я просто не представляла, что можно переселиться в чужое тело в абсолютно незнакомом мире.

Рябая женщина с выбитым зубом, моя соседка по жёлобу, снова демонстративно отвернулась. Вторая, тихая, с красными от щёлока руками, бросила на меня один короткий взгляд. Я заметила, как дрогнули её губы.

На кухне перехватила свою серую кашу. Ложка стучала о зубы, потому что челюсть подрагивала от усталости. Каша была пресной, безвкусной, похожей на размокший картон. Но организм требовал, и я закидывала в себя ложку за ложкой, уговаривая желудок принять каждую порцию.

Как в детстве, когда болела. Лежала с высокой температурой и есть совершенно не хотела, а мама давала бульон чайной ложкой и тихо говорила: «Давай, Верочка, еще одну. Еще немножко»

Мамин голос в голове звучал всё тише. Или мне казалось. Я цеплялась за него, как за спасательный круг посреди чёрной бушующей воды.

После ужина тело гудело. Каждый сустав, каждое сухожилие, каждая мышца просили передышки. Колени сгибались с хрустом. Спина от поясницы до лопаток превратилась в одну сплошную тупую боль, к которой я уже почти привыкла.

Рашши.

Шесть клеток. Бочка. Черпак. Жёлоб.

Алгоритм тело запомнило быстро. Подкатить, зачерпнуть, пробка, вода, отступить. Руки двигались сами, по инерции.

Первая клетка. Вторая. Третья. Рашши лакали, рычали, скребли когтями по камню, но держались в глубине, и я успевала отдёрнуть руку до того, как они добирались до решётки.

Четвёртая. Пятая.

Пятая, крупная, с жёлтыми глазами. Я подошла к щели, и тварь метнулась к решётке, клацнув зубами в сантиметре от моих костяшек. Я отпрянула, подождала, следя за ней боковым зрением. Рашши рычала, плоская морда прижималась к прутьям, слюна свисала длинными желтоватыми нитями.

Я выждала, пока она отступит к дальней стенке, и быстро, одним рывком, выдернула пробку. Вода хлынула. Рашши бросилась к поилке, задев мою руку когтями на отходе. Три длинные борозды вспухли на тыльной стороне ладони, содрав кожу до мяса. Я отшатнулась, прижимая руку к груди. Кровь потекла по пальцам, и слабый тлеющий жар прокатился от костяшек к локтю и погас. Яд попал, но мало. Капля. Тело справилось за секунды, погасив ожог, будто задули спичку.

Повезло. Относительно, конечно. Но я готова была принять любое везение, даже такое, которое измеряется в количестве целых пальцев к концу вечера.

Шестая клетка. Мелкая рашши с тусклой шелушащейся чешуёй и впалыми боками. Она все так же лежала в углу, и у неё не было сил даже поднять голову от пола. Открыла один жёлтый глаз, мутный и усталый, посмотрела на меня и снова закрыла.

— Хорошая девочка, — прошептала я, вытащив пробку. Голос был чужой, хриплый, севший от сажи и холодного воздуха. Рашши дёрнула ухом — если этот плоский хрящевой лоскут можно называть ухом — и осталась лежать.

Я убрала бочку. Костяшки саднили, кровь подсыхала тёмной коркой. К утру затянется. К утру всегда затягивается. И от того, что эта мысль, появившаяся всего два дня назад, уже стала привычной, мне делалось по-настоящему страшно.

Плац.

Вигрид сказала, что к вечеру там будет пусто. Вигрид ошиблась.

Я вышла из-за кузни, волоча ведро с мыльной водой и щётку на длинной ручке, и замерла. Плац был залит светом факелов, воткнутых в железные держатели по периметру, и на нём двигались люди. Много. Два десятка, может, больше. Солдаты. Они работали в парах, с короткими тупыми клинками, которые глухо лязгали при каждом столкновении.

Тренировочные, сообразила я, разглядев затупленные лезвия и отсутствие острых кромок. В воздухе висел звон металла, тяжёлый топот, хриплые выдохи и отрывистые команды.

У дальней стены, привалившись плечом к каменному борту, стоял Деймар. Руки скрещены на груди, плащ откинут за спину.

Уйти? Вернуться? Сказать Вигрид, что плац занят?

Я мысленно услышала её голос, и он был настолько отчётливым, что я даже моргнула: «И чего встала? Тебе борты мыть, а им тренироваться. Ты кому мешаешь, дурья башка? Шевелись». Примерно так. Может, даже дословно.

Борты тянулись вдоль стен. Каменные ограждения по пояс, серые, заросшие какой-то зеленоватой дрянью и забрызганные грязью. Мне хватало места у самого края, далеко от бойцов. Я могла мыть и оставаться незаметной.

Обошла плац по дальнему краю, поставила ведро у первого борта и начала скрести. Щётка царапала камень, мыльная вода стекала по ограждению, и этот звук тонул в лязге и топоте. Моя работа здесь имела примерно столько же значения, сколько жужжание мухи под потолком.

Бой шёл жёсткий. Я видела это даже боковым зрением, старательно отведённым от центра плаца. Солдаты вкладывались в каждый удар так, будто от результата зависела их жизнь. А может, и зависела — я ведь понятия не имела, как устроены тренировки в армии драконов.

Тупые клинки при такой силе могли запросто переломать рёбра. Один из бойцов, здоровенный, с квадратной челюстью и плечами, в которые можно было уместить меня целиком, пропустил удар в бок и отлетел на три шага, выругавшись так, что интонация была понятна без перевода. Его противник, жилистый, с черными волосами и быстрыми злыми глазами, тут же шагнул следом, дожимая.

Я отвернулась к борту. Скребла. Камень, мыло, вода. Камень, мыло, вода.

Тело ныло. Колени горели от контакта с камнем, сырость пропитывала тонкую ткань платья. А в голове была вата. Мягкая, душная, глухая как в больничной палате после капельницы, когда мир становится далёким. Ты вроде бы здесь… вон стул, вон окно и потолок, а сама ты где-то очень далеко, и расстояние это измеряется усталостью.

Грохот. Крик.

Я обернулась за долю секунды до удара.

Тело прилетело сбоку — огромное, тяжёлое, мокрое от пота — и впечатало меня в каменный борт с такой силой, что в груди что-то хрустнуло, а мир дёрнулся, перекосился и поехал набок. Ведро отлетело, веером разбрызгивая мыльную воду по плитам. Я попыталась вдохнуть, и в этот момент в живот вошло что-то тупое и горячее.

Глубоко.

Ощущение было такое, будто внутрь засунули раскалённый прут и медленно провернули. Я посмотрела вниз. Тренировочный клинок, тупой, затёртый до матового блеска, торчал из моего живота чуть ниже и левее пупка. Серая ткань платья вокруг него темнела быстро и жадно, расползаясь бурым пятном.

Солдат, тот самый квадратнолицый, навалился на меня всем весом. Его локоть упирался мне в плечо, а глаза смотрели куда-то мимо.

Потом он опустил взгляд. Увидел клинок. Увидел кровь, потёкшую по его руке, по рукоятке, по запястью.

И дёрнул на себя.

Вышло хуже, чем вошло. Металл прошёл сквозь мясо с влажным чавкающим звуком. Я осела, сползая по мокрому камню, и прижала обе ладони к животу. Между пальцами хлынуло горячее, густое, и серое платье начало прилипать к коже, пропитываясь насквозь.

Солдат выпрямился. Посмотрел на окровавленный клинок, потом на меня. На его лице мелькнула брезгливость, короткая и будничная, как у человека, наступившего в лужу в новых сапогах. Он сплюнул рядом с моей ногой. Густо, с оттяжкой. Развернулся и пошёл обратно к своему противнику, перехватив оружие поудобнее.

— Ворн засадил! — крикнул кто-то с другого конца плаца. Голос был весёлый.

Хохот прокатился по площадке, густой, дружный. Кто-то свистнул. Кто-то хлопнул товарища по плечу. Обычная солдатская забава, рядовой случай на тренировке, ничего такого.

Я лежала, скрючившись у борта, и прижимала руки к ране. Кровь текла сквозь пальцы, горячая, живая, пропитывая камень подо мной и мыльную лужу. В животе пульсировало рваное, горящее чувство, от которого тело сводило крупной дрожью. Я стискивала зубы до боли в скулах.

Деймар стоял у дальней стены. Я видела его сквозь мутную плёнку, затянувшую глаза. Он повернул голову в мою сторону, и взгляд скользнул по мне так же, как по опрокинутому ведру или трещине в плите. Зафиксировал. Отметил. Потом повернулся обратно к бойцам, произнёс что-то негромко, и двое из них перестроились, сменив пары.

Тренировка продолжилась. Лязг. Топот. Выдохи.

Я закрыла глаза.

Боль приходила волнами, и каждая следующая накрывала плотнее предыдущей. Первая ударила по рёбрам, вторая скрутила живот, третья прокатилась вдоль позвоночника и засела в затылке тупым давящим жаром. Я вцепилась зубами в рукав и мычала в ткань: сил кричать уже не осталось, они кончились где-то между третьим котлом и пятой рашши.

Когда-то давно, в жизни, которая с каждым часом становилась всё более далёкой, я лежала в больничной палате после биопсии, и живот горел похоже. Медсестра принесла обезболивающее, мир стал ватным и мягким, и я смотрела в потолок, уверенная, что ничего хуже той боли мне испытать уже не придется.

Это было смешно. Вот прямо сейчас, с дыркой в кишках и мордой в мыльной луже, на каменном плацу в мире драконов, в теле садистки, которую заслуженно ненавидит каждый встречный — это было до слёз смешно. Если бы у меня остались силы, я бы рассмеялась.

Время потеряло форму, расплылось, как акварель на мокрой бумаге. Я лежала и чувствовала, как тело пытается собрать себя заново. Глубоко внутри включился тот же древний механизм, что после укуса рашши, только мощнее, потому что повреждения были серьёзнее.

Жар менялся, стягиваясь к ране, и я ощущала, как рваные края мяса ползут навстречу друг другу — медленно, мучительно, с тянущим зудом, от которого хотелось выть. Регенерация перемалывала боль в новую ткань, сжигала калории, высасывала из тела последние крохи энергии, и голод накатил такой, что скулы свело.

В книжках, которые я когда-то читала маме, героини получали магическое исцеление в виде тёплой волны, мягкого света и прикосновения заботливых рук. Приятно и нежно. Мягкая магия, деликатная, с цветочным послевкусием.

Регенерация Марион работала иначе. Она работала как мясорубка, в которую засунули боль и из которой выкручивали мясо. Грубо. Жёстко. Больно. Но результативно.

В какой-то момент я провалилась. Темнота. Тишина. Ничего. Тело отключило сознание, чтобы спокойно заниматься ремонтом тканей. Экономило энергию.

Звуки вернулись. Другие.

Гогот. Голоса, размытые и гулкие. Факелы чадили, бросая рыжие блики на каменные плиты. Я разлепила веки. Небо над плацем было чёрным: россыпь звёзд, ярких и чужих, перечёркнутая тонкой полоской облака. Воздух пах дымом.

Ночь. Я пролежала на плацу несколько часов.

Пошевелила пальцами. Послушались. Прижала ладонь к животу. Ткань платья задубела от крови, стала жёсткой, как кора, но под ней, сквозь рваную дыру, пальцы нащупали гладкую горячую кожу. Рана затянулась. Остался рубец, плотный, болезненный, пульсирующий при каждом вдохе, но внутренности были на месте. Организм залатал себя, пока я валялась в отключке.

Гогот доносился со стороны казармы. Жёлтый свет падал на камень неровными прямоугольниками. Голоса — десяток или больше — переплетались, перебивали друг друга.

— Глянь, шевелится! — заорал кто-то из окна, булькая от хохота. — Очухалась, зараза!

Я попыталась сесть. Живот свело, и я согнулась пополам, упёршись лбом в камень. Боль прокатилась от рубца к рёбрам и обратно. Пережидала, стиснув зубы, считая вдохи, как учила мама. Раз. Два. Три. Четыре. Выдох на шесть.

— Эй, братва, — протянул другой голос, с ленивой сытой ухмылкой, и от этой интонации по затылку, по спине, по всему телу прокатился ледяной парализующий ужас. — Может растянем? Чего добру пропадать?

Смех. Свист. Кто-то загоготал, кто-то одобрительно рыкнул. Обычная шутка. Весело, парни, весело.

Я вжалась в каменный борт, обхватив себя руками, и свежезатянутый живот отозвался такой болью, что из глаз посыпались искры. А в голове, ярко и жёстко вспыхнуло воспоминание Марион. Невеста Деймара. Площадь. Солдаты. Толпа. Крик, который перешёл в хрип, а затем оборвался.

Меня затрясло. Мелко, часто, от затылка до пяток. Пальцы впились в ткань платья на предплечьях, и я сжалась, подтянув колени к груди, стараясь стать как можно меньше, как можно незаметнее. Исчезнуть, вдавиться в камень, стать его частью.

— Голову отрублю.

Голос Деймара прозвучал откуда-то со стороны, и гогот обрезало мгновенно. Будто кто-то выдернул шнур из колонки. Тишина. Даже сверчки, казалось, замолкли.

— Кто прикоснётся к этой твари, — продолжил он тем же ровным, будничным тоном, каким обычно говорят «закрой дверь» или «передай хлеб», — лишится головы.

Тишина стояла ещё несколько секунд. Потом кто-то кашлянул. Заскрипела лавка. Голоса вернулись — тихие, приглушённые.

Я сидела, привалившись к борту, и дышала. Просто дышала. Воздух входил в лёгкие с присвистом, выходил с дрожью, и я считала вдохи, цепляясь за числа, как за поручень в метро в час пик, когда вагон мотает и ноги скользят.

Он запретил.

Генерал, который мечтал удавить Марион Ворн собственными руками. Чья невеста погибла именно так, от тех самых рук, чей приказ отдала женщина, чьё тело я теперь занимала. Он каждый день смотрел на лицо своей мучительницы и скрежетал зубами.

И он запретил.

Я сидела на холодном камне и перебирала воспоминания Марион, одно за другим. Деймар Кросс ломал её рабством, чёрной работой, ядовитыми рашши, голодом и артефактом. Позволял Гриэль издеваться. Сам швырнул в камин, когда та посмела к нему прикоснуться. Смотрел, как её кусают боевые гончие, и поворачивался спиной. Равнодушно глядел, как солдат засаживает ей клинок в кишки, и продолжал тренировку.

Но один приказ за все эти годы он так ни разу и не отдал. Приказ, который мог восстановить справедливость. Отдать солдатам на расправу. Толпе на потеху.

А ведь он мог. Имел полное право по любому закону этого мира и любому закону войны. Любой на его месте мог бы, и многие ожидали, и кто-то, наверное, даже предлагал — вот как этот голос из окна, сытый и ленивый. А он провёл линию. И каждый раз, когда кто-то к ней подходил, она пользовалась и зубоскалила, зная, что с ней так не поступят.

Я сидела на мокром камне, в задубевшем от крови платье. Встать удалось с третьей попытки. Ноги подгибались, живот при каждом шаге простреливало до грудины, и я шла, держась за стену, касаясь камня кончиками пальцев. Каждый шаг давался через силу, как последние метры дистанции, когда энергия кончилась, а финиш где-то за горизонтом.

Лестница далась тяжелее всего. Ступени плыли, расплываясь в серую полосу, и я поднималась, цепляясь за кладку обеими руками, останавливаясь через каждые три ступени, пережидая головокружение, прислонившись к стене лбом.

Вигрид ждала у кухни. Привалилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. Посмотрела на меня. На дыру в платье. На бурые пятна, покрывавшие ткань от груди до подола.

— Это что?

— Тренировка на плацу шла. Солдат на меня упал. С клинком.

Вигрид перевела взгляд на платье. Потом на меня. Потом снова на платье. На её широком красном лице промелькнуло выражение досады, адресованное, судя по направлению взгляда, исключительно одежде.

— Платье было последнее запасное, — сказала она. — Больше выдавать тебе нечего. Носи, что есть.

— Оно в крови.

— Застираешь. И будешь аккуратнее. Нечего под клинки лезть.

Она развернулась и ушла, и подол её юбки шаркнул по камню. Я стояла в коридоре, прижимая ладонь к животу сквозь мокрую, задубевшую ткань.

Аккуратнее. Обязательно. В следующий раз, когда на меня свалится вооружённый мужик весом в центнер, я вежливо попрошу его целиться мимо. Может, заранее повесить табличку «Осторожно, рабыня моет борт, просьба насаживать на клинок в другом месте»?

Кое-как спустилась в подвал, стянула платье и бросила в жёлоб. Бурые пятна расплылись в воде, окрасив её ржавым. Кусок мыла скользил в пальцах, и я тёрла ткань, вминая её в камень, тёрла и тёрла, и щёлочь жгла кожу, и кровь вымывалась медленно, неохотно, оставляя бледные разводы. Полностью отстирать было за пределами всяких усилий. Дырка осталась дыркой. Пятна остались пятнами. Но хотя бы корка отошла, и ткань перестала стоять колом.

Вода в бочке обжигала холодом. Я облилась, стиснув зубы, и стояла, пока тело привыкало, а привыкало оно долго, содрогаясь мелкой дрожью. Каждый рубец, каждая ссадина, каждый ожог от щёлока горели, и вода стекала по плечам, по рёбрам, по свежему розовому шраму на животе, где еще недавно торчал тренировочный клинок.

Платье натянула мокрым. Ткань облепила тело, и я поёжилась от холода, обхватив себя руками. Ирония судьбы просто. Умерла от болезней и попала в тело, которое никогда этих болезней не знало, зато подвергается ежедневным пыткам.

Мышцы гудели. Кости ныли. Регенерация сожрала все запасы подчистую, и голод скрутил живот тугим узлом, но кухня давно была заперта, а просить еду у Вигрид было бесполезно. Марион много раз пыталась, если пропускала ужин.

Я легла в мокром платье, свернувшись, подтянув колени к груди. Ткань противно липла к коже, и от холода мелко стучали зубы, но встать и снять платье, и лечь голой на плесневелый матрас, и мёрзнуть ещё сильнее... Нет. Пусть сохнет на мне. К утру высохнет. К утру всё всегда как-то устраивается.