Варианты

– Я думаю, вы преувеличиваете, – чуть слышно возразил я.

– Что? Преувеличиваю?! – закричал он, вытаращив на меня почти безумные глаза. – Я, Володя, преуменьшаю. Я мог бы многое ещё рассказать тебе. Например, как чуть не спился от безысходности, как чуть не наложил на себя руки, после того как больше трёх лет пытался вернуть себе прежнюю форму, наплевав на уверения всех врачей, после того как отчаялся окончательно, убедившись, что спорт закрыт для меня навсегда.

– Но он не закрыт для вас – вы тренер, – возразил я. – Конечно, это не совсем то, что быть спортсменом, но всё же… Вы передаёте свой опыт, учите таких, как я, помогаете нам поверить в себя, в свои силы. Вы дали мне возможность стать человеком. Вы не оттолкнули меня тогда…

– Володя, – перебил он меня, – я ничего не сделал. Ты всегда был человеком. Даже тогда, когда тебе было 11 лет, ты был большим человеком, чем я. Поверь мне, я говорю это искренне. И я очень хочу, чтобы ты и дальше оставался таким. Я не могу допустить, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Я отстраняю тебя от занятий спортом. И прости меня, но это окончательное решение.

Повисло молчание. Такого решения тренера я не ожидал.

– Так вы что, гоните меня? – с удивлением спросил я, осмыслив то, что сказал Иван Трофимович.

– Да, Володя, можно сказать и так, – ответил он. – Поверь, это необходимо для тебя. Я не могу позволить, чтобы ты стал таким же, как я. Здесь, продолжая тренироваться, ты придёшь к этому неизбежно, там у тебя остаётся небольшой шанс. Но помни, твои новые способности никуда не ушли, рано или поздно они проявятся снова. Они проявляются даже у меня, хотя это и не так ярко, как на той гонке, намного слабее, и вряд ли я смогу себе ещё навредить, но…

– Я не хочу уходить, Иван Трофимович, – ответил я твёрдо, перебив его. – По крайней мере, не так – не из-за неубедительных доводов, которые вы мне сейчас привели. Я хочу разобраться во всём сам и только после этого принять окончательное решение.

– Есть ещё кое-что, о чём ты, возможно, не подумал, – сбавив тон, тихо добавил он. – Остальные ребята нашей команды. Как быть им?

– А при чём тут они? – удивился я.

– Они пока ни о чём не догадываются, – сказал тренер. – Предполагают, что ты сильней, чем они думали раньше, но пока очень слабо представляют, насколько сильней. Ты не сможешь скрывать это вечно, рано или поздно они всё поймут. Как они будут чувствовать себя при этом? Кем они будут считать тебя?

Снова повисло молчание. Последнее было действительно важно для меня. Я вовсе не хотел становиться белой вороной – изгоем среди своих друзей, монстром, от которого все отвернутся. Я хотел жить нормальной человеческой жизнью, и я был совсем не готов отказаться от каких бы то ни было её составляющих.

– Тебе больше не нужны мои тренировки, – добавил он, – всё, что тебе нужно, – это тренировать контроль над собой и стараться сдерживать свои новые возможности, которые у тебя будут проявляться.

В кабинет к тренеру заглянул Сергей, мой одноклассник и капитан нашей команды.

– Иван Трофимович, скоро тренировка? – спросил он. – Ребята уже собрались. Володя, привет! Ты как? – обратился он уже ко мне.

Я молча пожал плечами.

– Скоро начнём, Сергей, передай ребятам, пусть готовятся, подождите ещё несколько минут, – ответил Иван Трофимович.

Сергей вышел за дверь.

– Так вот, Володя, – обратился тренер ко мне, взглянув мне в глаза, – очень жаль, что всё так вышло. Прости ещё раз за то, что приходится так поступать с тобой. Но ты ведь и сам почти решил то же самое.

Я снова вместо ответа пожал плечами.

Я вовсе не был уверен, что до разговора с тренером безоговорочно решил покинуть секцию. Мне казалось, что я, наоборот, искал причины остаться.

Тренер грустно взглянул на меня.

– Надеюсь, Володя, после случившегося мы врагами не станем, – сказал он. – Мы ведь теперь, можно сказать, товарищи по несчастью. Не исчезай, заглядывай как-нибудь.

– Хорошо, Иван Трофимович, – ответил я.

Больше мне ответить было нечего – мы уже всё сказали друг другу. А после такого разговора незачем было и оставаться. Я встал и, не глядя на тренера, вышел за дверь, забыв пожать ему руку.

В тот момент я думал, что обратно никогда не вернусь.

Я ушёл, чувствуя себя обиженным. Злой на весь свет, который вдруг, так неожиданно, ополчился на меня. Мне казалось тогда, что все, кто окружают меня, стараются мне помешать, остановить, усложнить моё продвижение вперёд.

Я шёл по улице и еле сдерживал слёзы. Мой привычный мир, мой образ жизни в одночасье оказался разрушен, и я в тот момент не очень представлял, что делать дальше. Я шёл и тихо ненавидел всех – своего тренера, своего бывшего друга Сашку, его подругу Свету, даже Сергея – капитана нашей команды. Я думал, что все они так или иначе причастны к тому, что случилось со мной, и вольно или невольно делают мою жизнь невыносимой.

– Это нужно тебе… – еле слышно повторял я услышанные слова.

– Что, что мне нужно, Иван Трофимович? – спрашивал я, не рассчитывая получить ответ. – Откуда вы можете знать, что нужно, а что не нужно мне, если я сам этого толком не знаю?

Я шёл к себе домой, и мне было невыносимо грустно. Я понимал, что уже завтра всё для меня станет по-другому. Да что там завтра, уже сегодня изменилось всё. Я представлял, как приду к своей маме и она меня спросит:

– Володя, ты как? Что делал сегодня вечером? Как успехи? Что будешь делать завтра?

Что я должен ей ответить? Спасибо, плохо. Сегодня вечером разговаривал со своим тренером. Успехами то, что случилось, назвать нельзя, после нашего разговора он выгнал меня из секции. Завтра я пойду в школу, а после школы мне будет делать совершенно нечего, настолько нечего, что даже тошно жить.

Этого я сказать ей не мог, но и врать я ей так и не научился, она всё равно всё увидит и всё поймёт…

Я открыл своим ключом дверь квартиры, вошёл в прихожую. Постарался раздеться как можно тише и незаметно пройти в свою комнату.

– Володя, зайди на минутку, пожалуйста, а то мне сейчас не отойти от плиты, – позвала мама из кухни.

– Хорошо, мама, – ответил я, – только зайду в ванную, нужно вымыть руки.

Я включил воду и взглянул на себя в зеркало. Странное, потерянное лицо, беспокойный взгляд. Я был похож на затравленного зверька, который не ждёт от будущего ничего хорошего. Нужно срочно что-то с собой делать, думал я, она сразу догадается, что со мной не всё благополучно, начнёт задавать вопросы, а я ничего не смогу ей толком ответить.

Я вошёл в кухню, мама взглянула на меня, и я увидел, что она всё поняла.

Она выключила газовую плиту, на которой стояла кастрюля с чем-то недоваренным, наскоро вытерла руки кухонным полотенцем и подошла ко мне.

Я не удержался и обнял её, она обняла меня в ответ.

– Бедный, бедный мой мальчик, – сказала она, поглаживая меня по голове. – Что бы ни случилось, Володя, – добавила она, – знай, что на этом свете нет ничего непоправимого.

– Не знаю, мама, – грустно ответил я, – сейчас мне кажется по-другому.

– Не хочешь рассказать? – спросила она.

– Извини, но пока мне трудно об этом говорить, – ответил я.

Моя мама была мудрая женщина, она не стала ничего выпытывать, мы просто стояли, обнявшись, она гладила меня по голове, и от этого мне становилось значительно легче.

* * *

Я смотрел на себя с высоты прожитых лет и видел, насколько же я был наивен тогда, насколько самолюбив и эгоистичен. Оказавшись в странном месте, в преддверии чего-то нового, я всё увидел по-другому. Здесь не было ничего, что требовало сравнения, здесь не было и не могло быть компромиссов, и всё являлось тем, чем было на самом деле.

Я видел, как я неуверенно продвигался вперёд – жалея себя, ругая в душе своих друзей, не понимая тогда, что они ни в чём не виноваты. Они, так же как и я сам, пытались жить, принимали решения, совершали поступки. Делали это в соответствии со своими, им одним понятными правилами. Пытались двигаться дальше в своём собственном направлении, и никто из них не ставил цели мне навредить. Всё, что происходило со мной тогда, было следствием череды моих собственных неправильных действий. То, что я ушёл из спорта безвозвратно, было моим выбором – моим, и ничьим больше.

Там я этого не понимал.

Там я ещё не знал, что по-другому и не бывает.

Никто и ничего с нами не делает – мало того, и не может сделать, пока мы сами не позволим это.

Мы отдаём себя на откуп случайностям и обстоятельствам только тогда, когда не можем позволить себе быть независимыми, когда не можем взять на себя ответственность, которая при этом неизбежно возникает, и прежде всего перед самим собой. Это трудно и страшно – плыть по течению намного легче. Сопротивляясь обстоятельствам, приходится принимать решения, делать выбор, менять что-то в себе и вне себя – при этом потери неизбежны. Если выбор окажется неудачным, можно потерять всё и остаться ни с чем. Но если выбор окажется правильным, а решимости и сил хватит, награда может превысить любые потери. Жизнь неизбежно наполнится снова, и она окажется наполнена так, как нужно тебе.

* * *

Тогда я этого понять не мог, у меня не было для этого нужного опыта. В отчаянье жалел себя, злился на кого-то, самолюбие не позволяло взглянуть на ситуацию с другой стороны. На самом деле вариантов развития событий было несколько.

Тот разговор с Иваном Трофимовичем был намного более эмоциональным, чем конструктивным. Мой тренер много лет назад перестал верить в себя, был слаб и подвержен обстоятельствам. В момент разговора это его состояние было на максимуме, и он почти не контролировал себя.

То, что случилось тогда в зале, напугало его. Это событие могло изменить привычный уклад его жизни, а он не хотел перемен, боялся их. Не ожидая от жизни ничего хорошего, он считал, что перемены только к худшему.

Я видел, что если бы я смог тогда преодолеть себя, отбросить глупые обиды и самолюбие, если бы я смог тогда вернуться, то всё дальнейшее могло бы сложиться по-другому.

А вот могло ли? Не слишком ли я самоуверен? Способен ли человек управлять своей судьбой? Я задавал себе эти вопросы и видел, что да – пусть в пределах отпущенных ему возможностей, но всё-таки да.

Я видел, что у меня была как минимум ещё одна возможность.

Она могла быть использована до начала июня 1981 года. Дальше такой возможности не существовало. Если бы я справился с собой в пределах этого времени, то всё достаточно легко могло бы вернуться в привычное русло, а я мог бы двигаться дальше, не меняя направления.

Но я сам не знал тогда, что нужно мне. Я одинаково хотел уйти и остаться. Уйти оказалось проще, и я отправился дальше по пути наименьшего сопротивления.

Правильно ли я поступил тогда?

Здесь, на краю своей жизни, это было невозможно понять. Здесь всё было равнозначно и не поддавалось сравнению, но зато именно здесь я мог видеть, что могло бы случиться, если бы я поступил иначе.

Потерянная возможность1

Полностью восстановившись после болезни, я вернулся на базу. Прошёл в кабинет тренера. Иван Трофимович удивлённо взглянул на меня и как-то неуверенно спросил:

– Володя, мне кажется, мы уже всё с тобой решили?

– Вот, Иван Трофимович, заглянул на минутку, – ответил я. – Исчезнуть совсем никак не получается. Или мне лучше уйти?

– Что ты, что ты, кто ж тебя гонит, проходи, присаживайся, – ещё более неуверенно ответил он. – Рассказывай, что ты, как?

– Рассказывать в принципе нечего, – сказал я. – Был у доктора, сегодня он снял с меня все ограничения. Выздоровел и могу продолжать тренировки. Форму, конечно, за время болезни потерял, но думаю, что это вполне восполнимо.

– Володя, мне очень жаль, что с тобой приключились все эти неприятности, но я же объяснил тебе свою позицию, – ответил он. – Я не могу допустить тебя до тренировок.

– Иван Трофимович, – ответил я, – я вас прекрасно понимаю, но сезон уже кончился. Какие тренировки? Пробежки в парке и работа в зале на станке.

– Помнишь, что было в последний раз, когда ты крутил на станке? – спросил он. – Если это повторится, да ещё в присутствии ребят…

– Помню, Иван Трофимович, – перебил я его, – вы правы, рисковать не стоит. Работа в зале отменяется. Но и вы должны меня понять, вы же всю жизнь в спорте – невозможно мгновенно бросить то, что стало частью тебя. Спорт – мой образ жизни, и мне необходимо тренироваться. Неважно как, неважно где, но мне необходимы нагрузки. Здесь моя секция, команда, я привык приходить сюда. Боитесь пускать меня на станок – ладно. Давайте я буду просто приходить на пробежки и тренироваться с ребятами в парке.

– А что я скажу остальным? – спросил тренер.

– А что нужно говорить? – не поняв вопроса, переспросил я.

– Что я скажу ребятам, когда они перейдут после пробежки тренироваться в зал, а ты нет?

– Иван Трофимович, всё просто, – ответил я. – Сказать можно что угодно. Например, что после болезни я восстановился не полностью, нагрузки мне разрешены, бегать могу без ограничений, а вот велосипед пока противопоказан, что у меня травма ноги, что-то с суставом, и мне запрещены круговые движения. Скажите, что это, возможно, никогда не пройдёт, тогда и вам, и им будет легче. Никто не предложит мне сесть на велосипед, а ребята перестанут видеть во мне соперника.

Тренер задумался. Он прокручивал в голове предложенную схему, пытаясь найти в ней что-то потенциально опасное для себя. Риски, конечно, были. Я мог по-тихому пробраться в зал, сесть на станок и… Но я сказал тренеру, что не стану этого делать, а мы всегда доверяли друг другу, и причин менять эти отношения не было.

– Ладно, Володя, приходи, – наконец решился он. – Но давай сразу договоримся: до первого инцидента, даже до первого намёка на инцидент.

– Спасибо, Иван Трофимович, – ответил я.

Всё повторилось, круг замкнулся, тренер снова, как и много лет тому назад, сделал то, что было нужно мне. Я мог приходить на тренировки, совершать пробежки в парке. Теперь я мог делать это беспрепятственно. Я знал, что там, в его глубине, есть тайные тропы. Их – в определённый момент и поймав особое состояние – можно найти. Я надеялся, что когда-нибудь они приведут меня к хрустальному свету – к чуду, до которого я в прошлый раз так и не добрался. «Ничего, – думал я, – в следующий раз обязательно получится, и для этого не обязательно нужен велосипед».

Всё снова встало на свои места.

Мама, как всегда, оказалась права.

– В этом мире нет ничего, что было бы невозможно исправить, – говорила она.

Я тренировался со своей командой. Каждая тренировка начиналась в парке – десять километров интенсивного бега по извилистым дорожкам. Затем ребята отправлялись в зал, а я оставался и продолжал свой бег, ускоряясь и замедляясь, давая разные нагрузки, пытаясь вернуть свою прежнюю физическую форму.

Постепенно ребята из команды перестали относиться ко мне всерьёз. Нет, они не стали относиться ко мне хуже, я по-прежнему был для них свой. Годы совместных тренировок просто так со счетов не спишешь, но что-то менялось. Не знаю, что им сказал про меня Иван Трофимович, но они решили, что велоспорт для меня закрыт навсегда, и я перестал быть для них полноценным членом команды, но, к счастью, товарищем всё ещё оставался. Это, как предполагал я, как догадывался тренер, долго продлиться не могло.

Спорт – это тяжёлый труд, и они работали, выполняя серьёзную программу. У меня такой программы не было, я просто бегал с ними в парке, иными словами, путался под ногами. Они, тренировались профессионально, я же, по их мнению, был просто любителем, который, тренируясь с ними, развлекается ради собственного удовольствия и может бросить всё в любой момент, как только это ему надоест.

Отчасти они были правы. И с этим ничего поделать было нельзя – очень плохо, когда в команде есть человек, интересы которого с этой командой не совпадают. В будущем конфликт был неизбежен.

Отказаться от своих тренировок я не мог – я не набрал после болезни нужную форму и был всё ещё очень далеко от своего первоначального состояния. От пробежек именно в этом парке по понятным причинам тоже – где-то там, в его глубине, находился проход к хрустальному свету, и я всё ещё надеялся его найти.

Но оставлять всё как есть было уже нельзя – я и моя бывшая команда мешали друг другу.

Я снова пошёл в кабинет Ивана Трофимовича.

– Этого я и боялся, – ответил он, выслушав мои объяснения. – И что теперь, Володя, прикажешь мне делать?

– Не знаю, Иван Трофимович, – ответил я, – советовать я не имею права, но, может быть, выбрать время, когда я не буду никому мешать?

– Это сложно, – ответил он, – в спортшколе много команд, ребята разного возраста, разной подготовки. Сейчас не сезон, каждая команда в большей или меньшей степени проводит тренировки на улице. Мы стараемся делать так, чтобы они не пересекались, поэтому свободного времени почти нет. Нужно посмотреть расписание их занятий, поговорить с другими тренерами, поговорить с руководством спортшколы и попытаться вклинить во всё это твои индивидуальные занятия бегом. Занятия не совсем по профилю, вне тренировочного процесса. Как ты себе это представляешь?

Я ничего не сказал и, опустив глаза, ждал, что мне скажет он. Молчал и тренер, видимо, пытаясь найти приемлемое решение или способ тактично выставить меня за дверь.

Наконец Иван Трофимович нарушил молчание.

– Я попробую, – тихо сказал он. – но особо на это не рассчитывай. Есть только одна причина, по которой руководство спортшколы может пойти тебе навстречу: твоя травма. Несуществующая травма, прошу заметить. Мы ведь с тобой прекрасно знаем, что после болезни ты, по мнению врачей, совершенно здоров. Так вот, если никто не станет копаться в медицинских бумагах, при этом окажется, что свободное время для твоих занятий есть и руководство посчитает это приемлемым, учитывая свою как спортивной организации косвенную вину в том, что случилось с тобой, может быть, что-то и получится.

– Спасибо Иван Трофимович, – ответил я.

– Не благодари, Володя, пока не за что, – ответил он. – Я очень сомневаюсь, что смогу тебе помочь. Сегодня понедельник, завтра я попробую поговорить с директором и посмотрю расписание. В среду, возможно, появится решение. Пока в нашей команде конфликта нет, приходи и тренируйся как обычно. Появится решение – хорошо, не появится – хуже, но менять и в этом случае ничего не будем, по крайней мере до тех пор, пока твоё пребывание в команде не станет критичным. Тогда, если это случится, тебе придётся уйти.

Решение появилось только через неделю. К тому времени я почти перестал надеяться, почти отчаялся. За это время ситуация в нашей команде стала стремительно развиваться в худшую сторону – до конфликта было недалеко.

Честно говоря, для себя я решил: если меня попросят уйти, я молча это приму и сопротивляться обстоятельствам больше не буду. «Если это случится, – думал я, – то так тому и быть – я уйду и постараюсь забыть всё, что случилось со мной. Раз в этом мире всё против меня – справиться с этим скорее всего невозможно, и нет никакого смысла мучить себя».

В следующий понедельник, когда я пришёл на базу, первым, кого я встретил, был мой тренер – он поджидал меня у дверей.

– Пойдём, есть разговор, – сказал он, приобняв меня за плечи и увлекая за собой в свой кабинет.

– У меня для тебя, Володя, есть две новости, – сказал он, усаживаясь за свой стол.

– Одна хорошая, а другая плохая? – спросил я, улыбаясь.

– Нет, Володя, – ответил он, – Одна плохая, а другая, на мой взгляд, ещё хуже.

– Как это? – невольно вырвалось у меня.

– Суди сам, – ответил тренер. – В команде конфликт. До тебя, минут десять назад, ко мне приходил Сергей. Он от лица команды вкратце обрисовал текущие настроения. По его словам, ребята больше не хотят и не могут терпеть твоё присутствие. Они считают, что ты отвлекаешь их и мешаешь тренироваться. Исходя из этого я вынужден запретить ваши совместные тренировки, и это новость плохая.

Об очень плохой новости, которую тренер оставил мне напоследок, я уже догадался. Сбылось то, что я, в сущности, и предполагал. Хотелось молча встать и выйти из кабинета, покинуть территорию базы и больше никогда не возвращаться, но я всё-таки спросил:

– А какая же очень плохая?

– С одной стороны, – ответил Иван Трофимович, – всё хорошо. Руководство спортшколы готово пойти тебе навстречу. Твоё посещение базы согласовано. Мало того, ты можешь делать это в любой день недели, но вот время… Короче говоря, смотри сам, – добавил он и протянул мне лист бумаги, на котором было пропечатано моё индивидуальное расписание посещений базы.

Понедельник: 00.00 – 9.00; 22.00–24.00

Вторник:00.00 – 9.00; 20.00–24.00

Среда: 00.00 – 8.00; 21.00–24.00

Четверг: 00.00 – 9.00; 13.30–15.00; 22.00–24.00

Пятница: 00.00–12.00; 22.00–24.00

Суббота: 00.00 – 7.00; 22.00–24.00

Воскресенье: 00.00 – 9.00; 12.00–17.00; 22.00–24.00.

Я смотрел на это расписание; на первый взгляд, оно выглядело как издевательство. Мне не отказали, давая понять, что нормально ко мне относятся, – мне предлагали отказаться самому.

Все прекрасно знали, что я учусь в школе, в выпускном классе, и утренние часы мне не подходят – в это время я нахожусь на уроках. Ночью я тоже тренироваться не мог – в этом случае мне пришлось бы спать днём, а днём я опять-таки должен учиться.

Что же мне оставалось – полтора часа в четверг, да и то к 13.30 я вряд ли успевал – уроки иногда заканчивались позже, и в любом случае полтора часа недостаточно – пока переоденешься, разогреешься – пройдёт минут двадцать. После тренировки нужно принять душ и переодеться, а это тоже примерно двадцать минут – на саму тренировку всего 50 минут, а это очень мало.

В воскресенье днём время было подходящим, но что означало занятие один раз в неделю? Всё, что наработал в этот день, за последующую неделю потерял – в таких занятиях не было никакого смысла.

Теперь я понял, что имел в виду тренер, говоря, что эта новость очень плохая. Говоря так, он щадил мои чувства – эта новость была ужасна.

– Не обижайся, – сказал тренер, – это, – он показал на моё расписание, – не издевательство, это действительные временные окна, которые спортшкола может тебе предоставить, других, к сожалению, нет.

– Жаль только, что я не смогу этими окнами воспользоваться, – ответил я.

– Извини, но большего здесь тебе никто не предложит, – сказал тренер. – Лично я удивляюсь даже этому.

– Спасибо вам, – ответил я. – Очень удобно предлагать то, что я не смогу взять. Ничего не теряешь, а сам выглядишь вполне пристойно. Мол, сделал всё, что смог, а он отказался, и теперь я даже и не знаю, что ещё можно предложить…

– Не кипятись, Володя, – перебил он меня. – И не говори глупостей. Я понимаю твоё состояние. Но попробуй понять и ты. А главное, подумай вот о чём: так ли уж важно тебе тренироваться именно здесь, учитывая, что ты собираешься просто бегать? Понимаю: привычка, замечательный парк, родная секция, никак не можешь забыть – приходи в воскресенье. В этот день днём здесь вообще никого нет, да и утренние и вечерние часы заняты условно. Редкие мероприятия с 9.00 до 12.00 и редкие ремонтные работы с 17.00 до 22.00, они стоят в планах, но проводятся не часто – никто не хочет приходить сюда в воскресенье, людям нужен хотя бы один выходной в неделю. Доступ на базу тебе открыт. Раздевалки, душевые, спортивный зал – всё в полном твоём распоряжении, есть только одно условие. Мы уже договаривались с тобой, но я считаю необходимым напомнить: станками пользоваться нельзя, спортивными велосипедами тоже. Надеюсь, Володя, на твою порядочность и верю твоему слову…

Тренер говорил и говорил, расписывая преимущества и условия тренировок на базе в воскресенье, а я думал. Он был прав: чтобы набрать необходимую физическую форму, вовсе не нужно приходить сюда. А чтобы отыскать проход, вполне достаточно воскресенья. Мало того, этот день действительно подходил идеально. В воскресенье на базе, а соответственно и в парке, принадлежащем спортшколе, огороженном высоким забором, тренировок не проводится, а значит, как заметил тренер, никого и нет. Никто не сможет мне помешать, в отличие от любого другого дня, где накладки неизбежны – графики тренировок сбиваются и время от времени натыкаешься на ребят из той или иной команды.

– Договорились Иван Трофимович, – перебил я его. – И простите за мою несдержанность. Спасибо вам, вы действительно мне очень помогли. Буду приходить в воскресенье, это и в самом деле очень удобный день. О наших договорённостях я помню, можете не беспокоиться, я своё слово держать умею.

– Вот и хорошо, Володя, – ответил он и улыбнулся. Затем внимательно вгляделся в моё лицо, пытаясь понять причину перемен, происшедших со мной.

Я улыбнулся в ответ, добавить мне было нечего.