Тысяча осеней Якоба де Зута
- -
- 100%
- +
– Мы сказали, якобы у Туми зверский акцент, потому что он из Гронингена. Когда это компании хватало чистокровных голландцев? Тем болеетеперь. – Выделенное слово намекает на деликатную историю с заключением Даниэля Сниткера под стражу. – Обходимся тем, что есть. Туми у нас плотник, а в дни взвешивания – еще и за инспектора. Если за этими кули не смотреть в оба глаза, мешок сахара умыкнут, черти, оглянуться не успеешь. Да и стражники не лучше, а купцы – самое жулье: вчера один сукин сын подсунул каменюку в мешок, а потом будто бы «обнаружил» и нас же обвинил, стал требовать, чтобы скидку на тару понизили.
– Господин ван Клеф, мне приступать к исполнению своих обязанностей?
– Пусть сперва доктор Маринус вам кровь отворит, а как устроитесь, милости прошу на поле боя. Приемная Маринуса – в конце Длинной улицы, вот этой самой, там еще лавровое дерево растет. Не заблудитесь. На Дэдзиме еще никому не удавалось заблудиться, если только грогом не нагрузиться по самую ватерлинию.
– Ваше счастье, что я по пути подвернулся, – произносит сиплый голос десять шагов спустя. – На Дэдзиме заблудиться – что гусаку посрать. Ари Гроте меня зовут, а вы, стало быть, – он хлопает Якоба по плечу, – Якоб де Зут из славной Зеландии. Ух ты, лихо вас Сниткер по носу приложил, аж на сторону своротил, ага?
У Ари Гроте щербатая улыбка и шляпа из акульей кожи.
– Нравится моя шапка? Это ко мне в хижину в джунглях острова Тернате заполз боа-констриктор, когда я там ночевал с тремя туземными девицами. Я сперва подумал, кто-то из них меня этак нежно будит, понимаете? Ан нет, нет, легкие как стиснет, и три ребра хрустнули – крак! грюк! хрясь! И смотрю, при свете Южного Креста прямо в глаза мне уставился, гад ползучий. Это его и сгубило. Руки-то у меня были зажаты, зато челюсти свободны. Я его и цапнул за голову со всей дури… Когда змея визжит – такое не скоро забудешь! Гад ползучий все дрыгался, сдавил меня еще крепче – а я ему в горло вцепился и яремную вену перекусил начисто. Благодарные туземцы сделали мне из его шкуры накидку и провозгласили меня этим самым, Повелителем Джунглей – змеюка-то на все деревни в округе страх наводила. Да только… – Гроте вздыхает. – Сердце моряка навеки отдано морю, ага? В Батавии мне из той накидки шапок наделали, по десять рейхсталеров за каждую… Только одну себе оставил, последнюю. Ни за какие деньги не отдам – разве что по доброте душевной готов поделиться с новеньким, вам же нужнее, ага? Отдам красоту такую, и не за десять рейхсталеров, не за восемь даже, всего за пять стюверов. Хорошая цена, не прогадаете!
– Увы, шляпник в Батавии подменил вам змеиную шкуру на дурно выделанную акулью.
– Спорим, вы из-за карточного стола с набитым кошелем уходите! – заулыбался Ари Гроте. – Мы тут собираемся иногда по вечерам в моей скромной квартирке, пообщаться по-дружески и рискнуть парой монет… Вроде парень вы свойский, не задаетесь. Присоединяйтесь к компании, а?
– Боюсь, вам будет скучно с пасторским сынком. Пью я мало, а в азартные игры играю и того меньше.
– Да кто на Востоке не игрок? Мы тут собственную жизнь на кон ставим! Из десяти человек хорошо если шестеро вернутся домой с прибытком, а четверо-то сгинут где-нибудь в болоте. Шестьдесят к сорока – не слишком хорошие шансы. Кстати, на дюжину дукатонов или драгоценных камней, зашитых в подкладку, одиннадцать перехватывают у Морских ворот, хорошо если один проскочит. Лучше всего их прятать в заднем проходе, и, кстати, господин де З., если ваша грешная дыра, э-э, начинена подобным образом, я вам предложу лучшую цену…
На Перекрестке Якоб останавливается. Впереди продолжается плавная дуга Длинной улицы.
– Там – Костяной переулок. – Гроте указывает вправо. – Он ведет к улице Морской Стены, а в той стороне, – он машет рукой влево, – Короткая улица и Сухопутные ворота…
…«А за Сухопутными воротами, – думает Якоб, – Сокровенная империя».
– Не-не-не, господин де З., для нас эти ворота не откроются. Управляющего с помощником и доктора М. иногда пропускают, а нам – нетушки. «Заложники сёгуна» – так нас местные называют, и прямо в точку, ага? Но послушайте, что скажу! – Гроте подталкивает Якоба в спину. – Я не только с драгоценностями да монетами дело имею. Не далее как вчера, – он переходит на шепот, – я добыл для одного проверенного клиента с «Шенандоа» коробку чистейших кристаллов камфоры, прогнившую дыхалку лечить, – на родине такие из канала не выудишь!
«Он мне приманку приготовил», – думает Якоб, а вслух отвечает:
– Господин Гроте, я не занимаюсь контрабандой.
– Да что вы, господин де З., я вас и не обвиняю, чтоб мне сдохнуть тут же на месте! Так просто, для сведения обмолвился, что обычно беру четверть продажной цены в виде комиссии, но такому прозорливому юноше, как вы, готов отдать семь десятых пирога. Люблю я дерзких зеландцев, ничего с собой поделать не могу! Кстати, с удовольствием договорюсь насчет вашего порошочка от французской болезни. – Гроте произносит это с небрежностью человека, который старается скрыть, что речь зашла о важном. – Тут некие купцы, называющие меня «братец», взвинтили цену быстрей, чем у хорошего жеребца причиндал приходит в боевую готовность, и происходит это прямо сию минуту, господин де З., так-таки в эту самую минуту, а почему?
Якоб замирает:
– Откуда вы знаете, что я привез с собой ртуть?
– Выслушайте же мою благую весть, ага? Этой весной, – Гроте понижает голос, – один из многочисленных сыновей сёгуна испробовал лечение ртутью. Способ здесь известен уже лет двадцать, только в него никто не верил, да что делать: у княжонка огурчик уже весь протух, так что прямо позеленел и светился как гнилушка. Один курс голландского порошка и – о радость – полное исцеление! История разлетелась как лесной пожар; каждый аптекарь в Японии с воплями требует чудесного эликсира, и вдруг являетесь вы и с вами целых восемь ящиков! Доверьте переговоры мне – и получите такую прибыль, что на тысячу шляп хватит; а если возьметесь за дело сами, друг мой, вас обдерут как липку, из вашей собственной шкуры шапок наделают.
Якоб снова идет вперед:
– Как вы узнали про мою ртуть?
– Крысы, – шепотом отвечает Ари Гроте. – Да-да, крысы. Я их прикармливаю, а они мне рассказывают то да се. Вуаля, вот и больничка; в хорошей компании дорога вдвое короче, ага? Значит, договорились: отныне я действую в качестве вашего агента, ага? Контрактов подписывать не будем, незачем – благородный человек не нарушит слово. Пока, до встречи!
Ари Гроте поворачивает назад, к Перекрестку.
Якоб кричит ему вслед:
– Я не давал вам своего слова!
За дверью госпиталя начинается узкий коридор. Впереди похожая на трап лестница ведет к открытому люку в потолке; справа вход в приемную врача – просторную комнату с распятым на раме в виде буквы «Т» потемневшим от времени скелетом. Якоб старается не думать о том, что Огава уже, быть может, нашел Псалтирь. Операционный стол заляпан кровью, к нему крепятся веревки и ремни, чтобы удерживать пациентов. У стен – подставки для хирургических пил, ножниц, скальпелей; на столе рядами ступки и пестики; в углу большой шкаф – там, наверное, лекарства; рядом тазы для кровопусканий, столики и лавки. Пахнет свежими опилками, воском, целебными травами и чуточку требухой. За дверью – больничная палата, три пустые койки. Глиняный кувшин с водой искушает; Якоб пьет прямо из половника – вода холодная и вкусная.
«Почему здесь никого нет, вдруг воры?»
В комнате возникает молодой слуга, а может быть, раб. Красивый, босой, в рубахе тонкого полотна и просторных шароварах.
Якобу хочется как-то оправдать свое присутствие.
– Раб доктора Маринуса?
– Доктор платит мне жалованье. – Юноша чисто говорит по-голландски. – Я его помощник, минеер.
– Вот как? Я новый писарь, де Зут. А как твое имя?
Юноша кланяется учтиво, но без угодливости.
– Меня зовут Элатту, минеер.
– Ты из каких краев, Элатту?
– Я родился в Коломбо, минеер, на Цейлоне.
Якоб теряется от его вежливости.
– Где твой хозяин?
– Наверху, в кабинете. Если угодно, я за ним схожу?
– Не нужно. Я сам поднимусь, представлюсь.
– Да, минеер, но доктор предпочитает принимать посетителей внизу…
– Он не будет против, когда узнает, чтó я ему привез…
Высунув голову в люк, Якоб рассматривает длинный, прекрасно обставленный чердак. Примерно посередине стоит клавесин доктора Маринуса – в Батавии об этом инструменте рассказывал Якобу его приятель, господин Звардекроне; будто бы это единственный клавесин, добравшийся до Японии. А в самой глубине сидит за низеньким столиком огромный, как медведь, краснолицый европеец лет пятидесяти, со связанными в хвост седоватыми волосами, и рисует огненно-рыжую орхидею.
– Добрый день, доктор Маринус! – окликает Якоб, стукнув по откинутой крышке люка.
Доктор в рубахе с распахнутым воротом не отвечает на приветствие.
– Доктор Маринус? Очень рад наконец-то с вами познакомиться…
Доктор как будто не слышит.
Писарь повышает голос:
– Доктор Маринус? Простите за беспокойство…
Маринус раздраженно сверкает глазами:
– Из какой крысиной норы вы вылезли?
– Я прибыл на «Шенандоа», четверть часа назад. Меня зовут…
– Я разве спрашивал, как вас зовут? Нет, я спрашивал про вашеfons et origo[1].
– Домбург, минеер. Приморский городок в Зеландии, на острове Валхерен.
– Валхерен, говорите? Я был как-то в Мидделбурге.
– Я в Мидделбурге получил образование.
Маринус отвечает лающим смехом:
– Никто не может «получить образование» в этом гнезде работорговцев.
– Возможно, в будущем я сумею исправить ваше мнение о жителях Зеландии. Меня поселили в Высоком доме, так что мы почти соседи.
– То бишь соседство способствует общительности, вот оно как, по-вашему?
– По-моему… – Якоб теряется от явной враждебности доктора. – По-моему… Я…
– Этот экземплярCymbidium kanran был найден среди козьего корма; пока вы тут мямлите, он увядает.
– Господин Ворстенбос предположил, что вы могли бы отворить кровь…
– Средневековое шарлатанство! Еще двадцать лет назад Хантер вдребезги разнес учение о кровопусканиях, равно как и гуморальную теорию, на которой оно основано!
«Но ведь кровопускание – хлеб любого врача?» – думает Якоб.
– Но…
– Но, но, но? Но-но?Но? Но-но-но-но-но?
– Мир полон людей, которые нерушимо верят в эту теорию.
– Это только доказывает, что мир полон простофиль. У вас нос распух.
Якоб дотрагивается до искривленной переносицы:
– Бывший управляющий Сниткер меня ударил и…
– Не надо бы вам увлекаться кулачным боем, сложение не то. – Маринус встает и направляется к люку, прихрамывая и опираясь на толстую трость. – Дважды в день промывайте нос холодной водой и подеритесь с Герритсзоном, подставив ему другую сторону, пусть выровняет. Всего хорошего, Домбуржец.
Доктор Маринус метким ударом трости выбивает полено, удерживающее крышку люка открытой.
Вновь залитая солнцем улица. Возмущенного писаря мигом окружают переводчик Огава, его слуга и двое инспекторов – все четверо мрачные и в поту.
– Господин де Зут, – начинает Огава, – я хочу поговорить о книге, которую вы привозить. Дело серьезное…
Дальше несколько фраз Якоб пропускает мимо ушей, борясь с тошнотой и ужасом.
«Ворстенбос не сможет меня спасти, да и зачем ему?»
– …Поэтому мне удивительно обнаружить у вас такой книга… Господин де Зут?
«Конец моей карьере, – думает Якоб, – свобода, прощай, и Анна потеряна…»
– Где меня заточат? – хрипит несчастный узник.
Улица качается перед глазами, вверх-вниз. Якоб зажмуривается.
– За-то-чат? – переспрашивает Огава. – Моих ничтожных познаний в голландском не хватает…
Сердце писаря стучит, как неисправная помпа.
– Бесчеловечно так играть со мной…
– Играть? – недоумевает Огава. – Господин де Зут, это какой-то поговорка? В сундуке господина де Зута я найти книгу господина… Адам Сумиссу.
Якоб открывает глаза. Улица встала на свое место.
– Адам Смит?
– «Адам Смит», прошу меня простить. «Богатство народов» – знаете?
«Знаю, – думает Якоб, – только боюсь надеяться».
– Английский оригинал довольно сложен, поэтому я купил в Батавии голландское издание.
Огава удивлен.
– Значит, Адам Смит – англичанин, а не голландец?
– Он бы вас не поблагодарил за такие слова, господин Огава! Смит – шотландец из Эдинбурга. Так вы сейчас говорили о «Богатстве народов»?
– О чем еще? Я –рангакуся, изучаю голландскую науку. Четыре года назад управляющий Хеммей дал мне почитать «Богатство народов». Я начать перевод, чтобы перенести в Японию, – губы Огавы старательно готовятся, прежде чем выговорить, – «теорию политической экономии». Но даймё Сацумы предложил господину Хеммею много денег, и мне пришлось вернуть книгу. Ее продали, и я не успеть закончить перевод.
Раскаленное солнце застряло, словно в клетке, в ветвях сияющего лавра.
«И воззвал к нему Бог из среды куста», – думает Якоб.
По синей глазури неба чертят крючконосые чайки и костлявые коршуны.
…«И сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я!»
– Я старался, искал другую, но… – Огава морщится. – Большие трудности.
Якоб еле сдерживается, чтобы не расхохотаться по-детски.
– Я понимаю.
– И вдруг сегодня ваш сундук я находить Адам Смит. Очень удивительно, и сказать откровенно, господин де Зут, я хотел бы купить или взять в аренду…
В саду по ту сторону улицы надрываются цикады.
– Адам Смит не продается и не сдается в аренду, – говорит голландец, – но я буду рад одолжить вам книгу, господин Огава. Весьма рад… И держите ее у себя, сколько вам будет угодно…
IV. Возле нужника при Садовом доме на Дэдзиме
Перед завтраком 29 июля 1799 г.
Якоб де Зут, выйдя из жужжащей мухами тьмы, видит, как приставленного к нему переводчика Хандзабуро допрашивают два инспектора.
– Небось, прикажут мальчишке в твоем ночном горшке копаться, чтоб узнать, чем ты срешь. – Младший писарь Понке Ауэханд возникает словно из ниоткуда. – Я три дня назад замучил-таки своего первого соглядатая, он безвременно почил, а мне из Гильдии переводчиков прислали вот эту подставку для шляп. – Ауэханд кивает на долговязого юнца у себя за спиной. – Китибэй по имени, но я его Лишаем прозвал, так он ко мне прилип. Ну ничего, я его изведу! Мы с Гроте поспорили на десять гульденов, что я к ноябрю с пятью пронырами разделаюсь. Ты как, еще не завтракал?
Инспекторы заметили Китибэя и подзывают его к себе.
– Как раз собирался, – говорит Якоб, вытирая руки.
– Идем, пока еще не все работяги тебе в кофе нассали.
Вдвоем они проходят по Длинной улице. У обочины пасутся две беременные оленихи.
– Хорошая отбивная, – замечает Ауэханд. – К рождественскому обеду.
Доктор Маринус и раб Игнаций поливают грядки с дынями.
– Сегодня опять пекло, доктор, – говорит Ауэханд через забор.
Маринус не удостаивает его взглядом, хотя наверняка слышал.
– Со своими учениками он вполне любезен, – сообщает Ауэханд. – И со своим красавчиком-индусом, и когда Хеммей валялся при смерти, он был просто воплощенная доброта, мне ван Клеф рассказывал. А когда его ученые друзья притаскивают ему какой-нибудь редкий сорняк или дохлую морскую звезду, только что хвостом не виляет. Почему же с нами он такое Лихо Одноглазое? В Батавии даже французский консул – не кто-нибудь, а французский консул! – называл его «un buffalo insufferable»[2].
В горле Ауэханда словно что-то скрипит.
У Перекрестка собирается бригада грузчиков, чтобы перенести на берег железные чушки. Заметив Якоба, они, как водится, начинают подталкивать друг друга локтями, переглядываться и пересмеиваться. Он сворачивает в Костяной переулок, чтобы не идти мимо них.
– Не отпирайся, тебе нравится такое внимание, господин Рыжий, – подначивает Ауэханд.
– Не нравится, – возражает Якоб. – Совсем не нравится!
Свернув на улицу Морской Стены, конторщики добираются до Кухни.
Под сенью кастрюль и сковородок Ари Гроте ощипывает какую-то птицу. Раскаленное масло шипит и брызжет, горка блинчиков растет на глазах, кислые яблоки и совершивший далекое морское путешествие круг эдамского сыра поровну разделены меж двумя длинными столами. За столом работников сидят Пит Барт, Иво Ост и Герритсзон; старший писарь и Кон Туми, плотник, питаются за офицерским столом. Поскольку сегодня среда, Ворстенбос, ван Клеф и доктор Маринус завтракают наверху, в Комнате с эркером.
– А мы тут гадаем, куда вы подевались, – говорит Гроте.
– Приступим к трапезе, маэстро! Для начала – жаркое из соловьиных языков, – объявляет Ауэханд, тыча пальцем в черствый хлеб и прогорклое масло. – Затем пирог из перепелов с ежевикой, артишоки в сметане, а на десерт – айва и пирожные со взбитыми сливками и лепестками белых роз.
– Шутки господина А. всегда свежи, – произносит Гроте, – они так украшают наши унылые будни.
Ауэханд приглядывается к нему:
– Это вы не фазану ли в зад залезли?
– Зависть – один из семи смертных грехов, – укоряет кулинар. – Верно, господин де Зут?
– Так говорят. – Якоб вытирает с яблока брызги крови.
– Мы тут вам кофейку взбодрили. – Барт ставит на стол чашку. – Вот, свеженький.
Якоб смотрит на Ауэханда, тот корчит рожу: «Я предупреждал!»
– Спасибо, господин Барт. Я, пожалуй, воздержусь.
– Мы специально для вас готовили! – уговаривает выходец из Антверпена.
Ост зевает, раззявив пасть во всю ширь. Якоб отваживается на шутку:
– Тяжелая ночка?
– А то как же! До зари контрабанду возил и грабил родимую компанию, верно?
– Откуда мне знать, господин Ост. – Якоб разламывает ломоть хлеба.
– Я думал, вы все ответы знаете заранее, еще до того, как на берег высадиться.
– Вежливость, – остерегает на своем голландском с ирландским оттенком Туми, – это крайне…
– Этоон тут расселся и нас всех судит! Кон, ты и сам так думаешь.
Осту единственному хватает отчаянности лепить правду-матку новому писарю в лицо, не заботясь прикрываться воздействием грога, но Якоб знает, что даже ван Клеф считает его шпионом Ворстенбоса. Все ждут, чтó он ответит.
– Господин Ост, чтобы набирать матросов на корабли, поддерживать численность гарнизонов и выплачивать жалованье десяткам тысяч служащих, в том числе и лично вам, Компании необходимо получать прибыль. А торговым факториям необходима отчетность. В бухгалтерских книгах Дэдзимы за последние пять лет черт-те что творится, настоящий свинарник. Обязанность господина Ворстенбоса – дать мне распоряжение разобраться в этих книгах. Моя обязанность – выполнить приказ. Почему из-за этого вдруг я становлюсь Искариотом?
Никто не снисходит до ответа. Петер Фишер жует с разинутым ртом.
Ауэханд подцепляет хлебом квашеную капусту.
– Сдается мне, – замечает Гроте, выдергивая из фазана внутренности, – весь вопрос в том, как поступит управляющий, если в ходе этого…разбирательства… ему попадутся какие-нибудь… несоответствия. Пальчиком погрозит: «Ай-яй-яй, не шалите больше, детки», – или от души надает розгами по филею? Или с должности снимет и упрячет в тюремную камеру в Батавии…
– Если…
Якоб хочет сказать «если вы ничего не нарушали, вам бояться нечего», но удерживается: правила насчет частной торговли нарушают все присутствующие.
– Я не…
Якоб хочет сказать «духовник господина Ворстенбоса», но снова удерживается.
– Вы пробовали его самого спросить?
– Рылом я не вышел, – отвечает Гроте, – хм… вышестоящих допрашивать.
– Значит, вам придется подождать – сами увидите, что решит господин Ворстенбос.
«Неудачный ответ, – немедленно понимает Якоб. – Я как будто намекаю, что знаю больше, чем говорю».
– Ав-ав, – негромко произносит Ост. – Тяф!
Смех Барта вполне может сойти за икоту.
Яблочная кожурка сползает с ножа Фишера идеальной спиралью.
– Мы можем ожидать вашего визита в контору чуть позже? Или вы продолжитеразбирательство в пакгаузе Дорн, вместе со своим другом Огавой?
– Я буду делать то, что прикажет управляющий. – Якоб слышит, словно со стороны, свой голос на повышенных тонах.
– О-о? Никак, я задел больной зуб? Мы с Ауэхандом всего лишь хотели узнать…
– Я разве хоть слово сказал? – спрашивает Ауэханд, обращаясь к потолку.
– …будет ли нам сегодня помогать так называемый третий писарь.
– Просто писарь, – поправляет Якоб. – Не «третий» и не «так называемый», равно как и вы не начальник канцелярии.
– Да ну? Стало быть, вы таки обсуждали с господином Ворстенбосом вопрос будущих назначений.
– Подобает ли нам препираться? – вмешивается Гроте. – Какой пример длянизших сословий!
Хлопает перекошенная кухонная дверь, и входит Купидон, слуга господина управляющего.
– Что тебе надо, собака черномазая? – спрашивает Гроте. – Тебя уже покормили.
– Велено передать господину де Зуту: «Управляющий приказывает вам явиться в Парадный кабинет».
В глубинах вечно заложенного носа Барта зарождается и тут же умирает смех.
– Я ваш завтрак сберегу. – Гроте отрубает фазану лапки. – Не извольте беспокоиться!
– Мальчик, к ноге! – шепотом командует Ост невидимому псу. – Сидеть, мальчик! Мальчик, фас!
– Кофейку, всего один глоточек! – Барт протягивает чашку. – Подкрепить силы, ага?
Якоб встает, собираясь уходить.
– Меня не слишком привлекают… дополнительныеингредиенты.
– Не,на диету садиться вас никто не заставляет, – недоуменно бурчит Барт.
Племянник пастора ударом ноги выбивает чашку из рук Барта.
Чашка разбивается вдребезги о потолок; черепки сыплются на пол.
Зрители в изумлении; Ост прекращает тявкать; Барт промок насквозь.
Якоб и сам себе удивился. Он заталкивает хлеб в карман и уходит.
* * *В Кунсткамере – преддверии Парадного кабинета – стоят на полках штук пятьдесят-шестьдесят стеклянных бутылей, прикрученных проволокой на случай землетрясения. В бутылях выставлены разнообразные твари из всех уголков некогда необъятной империи под названием «Объединенная Ост-Индская компания». Защищенные от разложения спиртом, свиным пузырем и свинцовыми пломбами, они свидетельствуют не столько о том, что всякая плоть обречена – кто в своем уме способен надолго об этом забыть? – а скорее о том, что бессмертие дается дорогой ценой.
Заспиртованная ящерица-дракон из города Канди чем-то неуловимо похожа на отца Анны. Якоб вспоминает историческую встречу с этим господином в гостиной его дома в Роттердаме. За окном громыхали проезжающие экипажи, фонарщик зажигал фонари.
– Господин де Зут, – начал ее отец, – Анна сообщила мне весьма неожиданную новость…
В соседней с драконом бутыли разевает пасть гадюка с острова Сулавеси.
– …и я тщательнейшим образом рассмотрел как ваши достоинства, так и недостатки.
Детеныш аллигатора с острова Хальмахера скалится в дьявольской ухмылке.
– В столбце кредита: вы прекрасный работник, добросовестный, с хорошей репутацией…
Пуповина навечно связывает аллигатора со скорлупой от яйца.
– …и не воспользовались во зло чувствами Анны.
От назначения на Хальмахеру Якоба спас Ворстенбос.
– Теперь что касается дебета: вы всего лишь писарь; не купец, не судовладелец…
Черепаха с острова Диего-Гарсия как будто плачет.
– …даже не оптовый торговец. Просто писарь. Я не сомневаюсь, что вы искренне привязаны к моей дочери.
Якоб прислоняется сломанным носом к банке с барбадосской миногой.
– Но нежные чувства – не более чем слива в пудинге. Сам пудинг – это имущество.
Рот миноги раскрыт в форме буквы «О», а внутри сплошняком красуются острые как бритва треугольные зубы.
– Однако из уважения к мнению Анны и ее способности разбираться в людях я готов дать вам шанс, де Зут. Заработайте свой пудинг. Один из директоров Ост-Индской компании бывает в моем клубе. Если вы и в самом деле так сильно хотите стать моим зятем, он может устроить вам должность на Яве, сроком на пять лет. Официальное жалованье невелико, но предприимчивый молодой человек может кое-что извлечь с пользой для себя. Ответ нужно дать сегодня: «Фадреландет»[3] уходит в плавание из Копенгагена через две недели…
– Новые друзья? – Ван Клеф наблюдает за Якобом, стоя в дверях Парадного кабинета.
Якоб отрывается от созерцания миноги:
– Я не могу позволить себе роскошь привередничать, господин помощник управляющего.
Ван Клеф хмыкает на такую откровенность.
– Господин Ворстенбос готов вас принять.
– А вы разве не будете присутствовать, минеер?
– Железные чушки сами себя не взвесят, де Зут, как ни жаль.
Унико Ворстенбос, розовый от жары и блестящий от пота, щурится, разглядывая градусник на стене, рядом с портретом Вильгельма Молчаливого.