Любовь в холодном климате
- -
- 100%
- +
– Ей и так со многим приходится мириться, – добавил он, – и к тому же какая от этого польза? Эти Рэдлетты, сами того не сознавая, явно движутся от одной нелепости к другой. Бедная дорогая Сэди, к счастью для себя, просто не понимает, что делает.
Все это произошло за год или два до описываемых мной событий, и прозвище Малыша Дугдейла «Рассказчик» закрепилось в семейном лексиконе, так что никто из нас, детей, а за нами и взрослых, никогда не называл его как-то еще, хотя тетя Сэди для проформы иногда выражала невнятный протест. Похоже, прозвище ему прекрасно подходило.
– Не слушай Дэви, – сказала тетя Эмили. – Он в очень капризном настроении. В следующий раз будем ждать ущербной луны, чтобы рассказывать ему такие вещи. Я заметила: он бывает по-настоящему разумен, только когда постится. А сейчас, Фанни, нам надо подумать о твоем наряде. Вечеринки у Сони всегда такие шикарные. Полагаю, они наверняка будут переодеваться к чаю. Как ты думаешь, если мы перекрасим твое аскотское[13] платье в приятный темно-красный тон, это подойдет? Хорошо, что у нас впереди еще месяц.
Мысль о месяце впереди и впрямь была утешительной. Хотя я намеревалась ехать на это званое мероприятие, сама мысль о поездке заставляла меня дрожать от страха, как осиновый лист. И не столько из-за поддразниваний Дэви, сколько оттого, что давние воспоминания о Хэмптоне теперь начали вновь набирать силу – воспоминания о моих детских визитах туда и о том, как мало удовольствия я от них получала. Нижний этаж дома нагонял на меня полнейший ужас. Казалось бы, ничто не может напугать человека, привычного, как я, к нижнему этажу, обитателем которого был мой дядя Мэттью Алконли. Но тот необузданный людоед, пожиратель маленьких девочек, ни в коем случае не был ограничен одной частью дома. Он ревел и бушевал по всему пространству, и, в сущности, безопаснее всего, когда дело касалось дяди, было находиться в гостиной тети Сэди на нижнем этаже, поскольку только она умела как-то его обуздывать. Ужас Хэмптона был иного свойства, ледяной и бесстрастный, и он царил только на нижнем этаже. Вас заставляли спускаться туда после чая, вымытую, в оборках и кудряшках, когда вы были маленькой, или в аккуратном платьице, когда становились постарше, – в тамошнюю Длинную галерею, где находилось множество взрослых, обычно игравших в бридж. Самое плохое в бридже то, что один из четверых игроков за карточным столиком всегда вправе свободно расхаживать и говорить маленьким девочкам добрые слова.
Тем не менее слишком сильно отвлекаться от карт было все-таки нельзя, и мы могли сидеть на длинной белой шкуре полярного медведя перед камином, разглядывая книгу с картинками, прислоненную к его голове, или просто болтать друг с другом, пока не наступало долгожданное время идти спать. Довольно часто случалось, однако, что лорд Монтдор или Малыш Дугдейл, если он был там, бросали игру, чтобы развлечь нас. Лорд Монтдор имел обыкновение читать вслух из Ганса Христиана Андерсена или Льюиса Кэрролла, и было в его манере чтения нечто такое, что заставляло меня поеживаться от тайного смущения. Полли устраивалась, положив головку на голову медведя, не воспринимая, как я была уверена, ни единого слова. Было гораздо хуже, когда Малыш Дугдейл устраивал игру в прятки или сардинки[14] – эти игры он особенно любил и играл, как мы с Линдой это называли, в «дур-р-рацкой» манере. Слово «дурацкий», произносимое таким образом, имело особое значение в нашем языке, когда мы с Рэдлеттами были маленькими, но только после лекции Рассказчика мы поняли, что Малыш Дугдейл был не столько недалеким, сколько распутным.
Пока бридж был в разгаре, мы по крайней мере были избавлены от внимания леди Монтдор, которая не видела ничего, кроме карт. Но если в доме случайно не оказывалось партнеров по бриджу, она заставляла нас играть в «Скачущего демона» – сложную карточную игру, вызывавшую у меня чувство неполноценности, потому что я меняю карты слишком медленно.
– Поторопись, Фанни – мы ведь все ждем эту семерку. Не будь такой мечтательной, дорогая.
Она всегда выигрывала с крупным счетом, никогда не упуская своего. Она также никогда не упускала ни одной детали в чьей-либо внешности: потрепанной пары домашней обуви, не вполне подходящих друг к другу чулок, слишком короткого или слишком тесного платьица, из которого я, в сущности, выросла, – все это заносилось на мой счет.
Так было внизу. Наверху же было подходяще, во всяком случае, там можно было не бояться вторжений. Детскую занимали няни, классную комнату – гувернантки, и ни одна из этих комнат не подлежала визитам Монтдоров, которые, когда хотели видеть Полли, посылали за ней. Но там было довольно тоскливо, совсем не так весело, как гостить в Алконли. Никакого бельевого чулана – заветного места наших ребячьих сходок, никаких непристойных разговоров, никаких вылазок в леса, чтобы спрятать стальные капканы или убрать ловушки от звериных нор, никаких гнезд с летучими мышатами, которых мы кормили из авторучки тайком от взрослых, имевших нелепые представления, что летучие мыши покрыты паразитами или могут вцепиться тебе в волосы. Полли была маленькой замкнутой пай-девочкой, которая проживала день на манер испанской инфанты, подчиняясь ритуалу, распорядку, соблюдая все требования этикета. Ее нельзя было не любить, она была красива и дружелюбна, но близко к себе не подпускала.
Она была прямой противоположностью Рэдлеттов, которые болтали без умолку. Полли никогда не болтала, а если ей и было что рассказать, то она не спешила делиться сокровенным. Как-то раз лорд Монтдор читал нам сказку о Снежной королеве (я слушала через силу – уж слишком много экспрессии он в нее вкладывал), и, помнится, мне пришла в голову мысль, что это, вероятно, написано про Полли – у нее в сердце явно застрял осколок зеркала. Что она любила? Это оставалось для меня великой загадкой. Мы с моими кузенами изливали любовь друг на друга, на взрослых, на всевозможных животных и, самое главное, на персонажей (часто исторических или даже вымышленных), в которых были влюблены. В нас не было скрытности, и мы знали все, что только можно, о чувствах друг друга ко всем остальным существам, будь они реальные или воображаемые. Потом еще были пронзительные вопли. Мы взвизгивали от смеха и счастья и просто от хорошего настроения, и этот визг постоянно раздавался в Алконли, кроме тех редких случаев, когда проливались потоки слез. В этом доме были либо взвизги, либо слезы – чаще взвизги. Но Полли не рыдала и не взвизгивала, и я никогда не видела ее в слезах. Она была всегда одинаковой – очаровательной, приятной и покладистой, вежливой, с интересом слушающей других, довольно весело смеющейся их шуткам, но все это в меру, без избытка, и определенно без всякой доверительности.
Итак, до визита, к которому я испытывала столь неопределенные чувства, оставалось около месяца. Наконец эти дни пролетели, и вот уже сейчас, сегодня, сию минуту я сижу в большом черном «даймлере», который кружит меня по окрестностям Оксфорда. Какое счастье, что я была в одиночестве и передо мной лежал долгий, около двадцати миль, путь. Я хорошо знала эту дорогу, потому что мы охотились в этой местности. Почтовую бумагу леди Монтдор венчала надпись: «Хэмптон-плейс, Оксфорд, станция Твайфолд». Но Твайфолд с пересадкой и часовым ожиданием в Оксфорде, которое входило в маршрут, предназначался исключительно для тех, кто никогда бы не сумел отплатить леди Монтдор той же монетой. Любой, к кому она питала хоть малейшее уважение, был встречаем в Оксфорде. «Всегда будь корректна с девушками; кто знает, за кого они могут выйти замуж» – этот афоризм многих английских старых дев избавил от участи индийских вдов[15].
Итак, я беспокойно ерзала на сиденье, забившись в угол машины, и вглядывалась в густо-синие осенние сумерки, от души жалея, что не могу спокойно сидеть дома или поехать в Алконли или куда угодно, только не в Хэмптон. За окном мелькали хорошо знакомые места, становилось все темнее и темнее, но я прекрасно видела Мерлинфордскую дорогу с большим дорожным указателем. Затем, через секунду, или, во всяком случае, так мне показалось, мы уже заворачивали в ворота парка. О, ужас! Я приехала.
3
Хруст гравия; мотор машины мягко затих, и точно в этот момент парадная дверь отворилась, бросив к моим ногам полосу света. Когда я переступила порог, мною занялся дворецкий – помог снять шубу из нутрии (подарок Дэви в честь начала моих выездов в свет) и провел через холл, под огромной крутой готической двухмаршевой лестницей, сотня ступеней которой вела чуть ли не до неба, сходясь у мраморной группы, изображающей горести Ниобы[16], через восьмиугольный вестибюль, зеленую и красную гостиные – в Длинную галерею, где он очень громко и четко произнес мое имя (даже не спросив его у меня), после чего удалился.
Длинная галерея была, как всегда на моей памяти, полна гостей. В этот раз их было, пожалуй, человек двадцать или тридцать. Некоторые сидели вокруг чайного столика у камина, тогда как другие стояли, наблюдая за игрой в триктрак. Эту группу составляли, без сомнения, «молодые женатые пары», о которых леди Монтдор упоминала в своем письме. На мой взгляд, однако, они были далеко не молоды, примерно возраста моей матери. Они щебетали, как скворцы на дереве, не прервав этого щебетания даже при моем появлении, и, когда леди Монтдор меня им представила, на миг умолкли, одарили меня взглядом и вновь принялись щебетать. Однако когда она произнесла мое имя, один из них спросил:
– Не дочь ли Сумасбродки, случайно?
При этих словах леди Монтдор довольно раздраженно промолчала, но я, давно привыкнув к тому, что мою мать называют Сумасбродкой – в сущности, никто, даже ее сестры, не называл ее иначе, – пропищала:
– Да.
Тогда все скворцы словно поднялись в воздух и перелетели на другое дерево, и этим деревом была я.
– Дочь Сумасбродки?
– Не смешите – да разве у Сумасбродки может быть такая взрослая дочь?
– Вероника, подойди сюда на минутку. Ты знаешь, кто это? Это ребенок Сумасбродки, это просто!..
– Идем выпьем чаю, Фанни, – предложила леди Монтдор. Она подвела меня к столу, а скворцы возобновили болтовню о моей матери.
– Мне было очень интересно, учитывая, что первый человек, с которым Сумасбродка рванула, был Чэд. Не так ли, дорогая? Мне посчастливилось заполучить его потом, но только после того, как она от него удрала.
– Все равно не понимаю, как это может быть правдой. Уверена, Сумасбродке никак не больше тридцати шести лет. Роли, сколько лет было Сумасбродке, когда мы ездили все вместе к мисс Вакани? Помнишь, ты – в своем крошечном килте? На танец с мечами? Ведь ей не больше тридцати шести?
– Все правильно, куриные мозги, простая арифметика. Она вышла замуж в восемнадцать, восемнадцать и восемнадцать как раз тридцать шесть, верно? Или нет?
– Да. А как насчет девяти месяцев?
– Не девять, дорогая, ничего похожего, разве ты не помнишь, какая все это была липа и каким позорно громадным был букет у бедняжки? В этом вся суть.
– Вероника, как всегда, зашла слишком далеко, давайте закончим игру.
Одним ухом я слушала этот захватывающий разговор, а другим – то, что говорила леди Монтдор. Одарив меня характеристикой и незабываемым взглядом, говорящим о том, что я и так знала: что моя твидовая юбка топорщится сзади, а на руках нет перчаток (на самом деле я, скорее всего, забыла их в машине, и как же теперь набраться смелости и потребовать их обратно?), она самым дружеским образом заметила, что я за пять лет изменилась больше, чем Полли, но Полли сейчас гораздо выше меня. Как тетя Эмили? Как Дэви?
Вот в чем заключался ее шарм. Она внезапно становилась милой именно в тот момент, когда, казалось, собиралась налететь на вас коршуном. Это был шарм мурлыкающей пумы. Сейчас она послала одного из мужчин разыскать Полли.
– Наверное, играет в бильярд с Малышом. – И она налила мне чашку чаю. – И здесь Монтдор, – добавила она, обращаясь ко всей компании.
Она всегда называла своего мужа Монтдором, когда говорила с теми, кого считала себе равными, но в пограничных случаях, как, например, в разговоре с агентом по недвижимости или доктором Симпсоном, он был лордом Монтдором, если не его светлостью. Я никогда не слышала, чтобы она именовала его «мой муж», все это было частью отношения к жизни, которое делало ее так повсеместно нелюбимой, твердой решимостью указать людям на надлежащее им место и удерживать их там.
Болтовня закончилась, когда в комнату вошел лорд Монтдор, излучая чудесную старость. Соня прервалась на полуслове, и те, кто на тот момент еще не стоял, уважительно поднялись. Он обменялся со всеми рукопожатием, почтив каждого по очереди приличествующим словом.
– А это моя подружка Фанни? Уже совсем взрослая, а помните, когда я видел вас в последний раз, мы вместе плакали о Девочке со спичками?
Чушь какая, подумала я. Ничто, касающееся человеческих существ, не в силах было тронуть меня в детстве. А вот книга «Черный красавец»!..
Лорд Монтдор повернулся к камину и протянул к огню большие тонкие белые руки. Леди Монтдор тем временем наливала ему чай. В комнате наступило долгое молчание. Потом он взял пшеничную лепешку, намазал маслом, положил на блюдце и, обращаясь к другому старику, произнес:
– Я хотел вас спросить…
Они сели рядом и завели тихий разговор, а скворечий щебет мало-помалу разгулялся вновь. Я поняла, что у меня нет никакого повода тревожиться в этой компании, потому что в том, что касалось сотоварищей-гостей, я была явно наделена защитной окраской. Их кратковременный первоначальный интерес ко мне сошел на нет, словно меня там и не было, а потому я могла теперь держаться особняком и просто наблюдать их ужимки. Всевозможные вечеринки для людей моего возраста, которые я посетила за последний год, поверьте, раздражали меня гораздо сильнее, ведь там я знала, что должна играть роль, так сказать, отрабатывать свой хлеб, стараясь быть по возможности занимательной. Но здесь, где я снова оказалась ребенком среди пожилых людей, мне как ребенку надлежало быть видимой, но не слышимой. Обводя глазами комнату, я задавалась вопросом: где же те специально приглашенные для нас с Полли молодые мужчины, о которых писала леди Монтдор? Возможно, они еще не приехали, так как определенно среди присутствующих молодежи не наблюдалось. Я бы сказала, что всем было хорошо за тридцать, и все были, вероятно, женаты, но вычислить супружеские пары не представлялось возможным, потому что все они общались друг с другом так, словно были друг на друге женаты – во всяком случае, мои тетки такими голосами и с такой нежностью обращались исключительно к своим мужьям.
– Соня, Советеры еще не прибыли? – спросил лорд Монтдор, подходя за второй чашкой чаю.
Среди женщин произошло оживление. Они повернули головы, словно собаки, почуявшие, как разворачивают плитку шоколада.
– Советеры? Вы имеете в виду Фабриса? Не может быть, чтобы он женился. Я бы несказанно удивилась.
– Нет, нет, конечно, нет. Он привозит погостить свою матушку. Она бывшая пассия Монтдора… я ее никогда не видела, да и Монтдор не видел лет сорок. Конечно же, мы всегда знали Фабриса, он приезжал к нам в Индию. Он такой занятный, очаровательное создание. Он был очень сильно увлечен маленькой Рани из Равальпура, на самом деле, утверждают, что ее последний ребенок…
– Соня! – довольно резко одернул ее лорд Монтдор, но она не обратила абсолютно никакого внимания.
– Отвратительный старик этот раджа, я только надеюсь, что все было так. Бедные создания, один ребенок за другим, невозможно не испытывать к ним жалость, как к маленьким птичкам, знаете ли. Я ходила навещать тех, что были в затворничестве, и, конечно же, они меня просто обожали, это было воистину трогательно.
Объявили о прибытии леди Патриции Дугдейл. Я время от времени видела Дугдейлов, пока Монтдоры находились за границей, потому что они соседствовали с Алконли. И хотя мой дядя Мэттью ни в коем случае не поощрял соседей, не в его власти было всецело подавить их и помешать появляться на охоте, местных стипль-чезах, оксфордской платформе к поезду 9.10 и пэддингтонской – к поезду 4.45, либо на Мерлинфордском рынке. Кроме того, Дугдейлы привозили своих друзей в Алконли на танцевальные вечера, которые устраивала тетя Сэди, когда Луиза и Линда стали выезжать, и подарили Луизе на свадьбу старинную подушечку для булавок, забавно тяжелую, поскольку внутри был свинец. Романтичная Луиза, решившая, что подушечка так тяжела, потому что набита золотом («Чьи-то сбережения, тебе не кажется?»), распорола ее маникюрными ножничками и обнаружила только свинец, в результате ни один из ее свадебных подарков нельзя было показать из опасения задеть чувства леди Патриции.
Леди Патриция была превосходным примером преходящей красоты. Когда-то у нее было такое же лицо, как у Полли. Но белокурые волосы поседели, а белая кожа – пожелтела, так что выглядела она, как классическая статуя, стоящая на открытом воздухе, с шапкой снега на голове и попорченными сыростью чертами. Тетя Сэди говорила, что они с Малышом считались самой красивой парой в Лондоне, но это было, вероятно, много лет назад, пятьдесят или около того, и жизнь для них скоро кончится. Жизнь леди Патриции была полна печали и страдания, печали в браке и страдания в печени. (Конечно, я сейчас цитирую Дэви.) Она была страстно влюблена в Малыша, который был моложе ее на несколько лет, и полагают, что он женился, потому что не мог сопротивляться родству с высокочтимой им семьей Хэмптон. Великой скорбью его жизни была бездетность, ведь он имел заветную мечту завести полный дом маленьких полу-Хэмптонов, и люди говорили, что разочарование пошатнуло его душевное равновесие, но племянница Полли явно пробуждала в нем отцовские чувства, и он был к ней чрезвычайно привязан.
– Где Малыш? – спросила леди Патриция, в обычной английской манере поприветствовав людей, которые собрались у камина, и помахав перчатками или сдержанно улыбнувшись тем, кто сидел дальше. На ней была фетровая шляпа, добротный твидовый костюм, шелковые чулки и прекрасно начищенные туфли из телячьей кожи.
– Хорошо бы они пришли, – сказала леди Монтдор. – Я хочу, чтобы он помог мне со столом. Он играет в бильярд с Полли… я передала ему через Рори… О, вот и они.
Полли поцеловала свою тетю и чмокнула меня. Потом обвела глазами комнату, выясняя, есть ли здесь еще кто-то, кому она пока не сказала «Как поживаете?» (она и ее родители, без сомнения, по причине разнообразных официальных должностей, которые занимал лорд Монтдор, были довольно церемонны в своих манерах), а затем опять повернулась ко мне.
– Фанни, – спросила она, – ты давно здесь? Никто мне не сказал.
Она стояла рядом, заметно более высокая, чем я, вновь став живым человеком, а не расплывчатым воспоминанием моего детства, и все противоречивые чувства, которые мы испытываем к людям, имеющим для нас значение, вновь нахлынули на меня. Чувства к Рассказчику тоже нахлынули, но отнюдь не противоречивые.
– Ба! – произнес он. – Вот наконец и моя госпожа.
Его курчавые черные с проседью волосы и развязная, бойкая маленькая фигурка вызывали у меня отвращение. Ростом он был ниже женщин семьи Хэмптон, примерно на дюйм ниже леди Патриции, и старался компенсировать это очень толстыми подошвами туфель. Он всегда выглядел до омерзения самодовольным, уголки его рта загибались вверх, когда лицо было спокойно, а если он хоть немного выходил из себя, загибались еще сильнее в невероятно раздражающей улыбке.
Голубой взгляд Полли был устремлен на меня. Полагаю, она тоже заново открывала человека, которого помнила лишь смутно, а на самом деле все ту же маленькую кудрявую черноволосую девочку, которая, как говаривала тетя Сэди, походила на маленького пони, в любой момент готового тряхнуть косматой гривой и умчаться. Полчаса назад я бы с радостью умчалась, но теперь была рада остаться на месте.
Когда мы вместе шли наверх, Полли обвила рукой мою талию и сказала с явной искренностью:
– Как замечательно снова тебя видеть. Мне о стольком нужно тебя расспросить! В Индии я часто думала о тебе – помнишь, как у нас обеих были черные бархатные платья с красными поясами, в которых мы спускались вниз после чая, и как у Линды были глисты? Кажется, то была другая жизнь, так давно это было. Что у Линды за жених?
– Очень красивый, – ответила я. – Очень энергичный. В Алконли он никому не нравится.
– О, как грустно. Тем не менее если Линда… Представить только, Луиза замужем, а Линда уже помолвлена! Конечно, до Индии мы все были малютками, а сейчас достигли брачного возраста, это совсем другое дело, не так ли?
Она глубоко вздохнула.
– Ты уже выезжала в свет в Индии? – спросила я, зная, что Полли чуть старше меня.
– Ну да, конечно, выезжала два года. Все это было совсем неинтересно, выезды в свет кажутся страшной, страшной скукой. Тебе они нравятся, Фанни?
Я никогда не задумывалась над тем, нравятся мне выезды или нет, и затруднялась ответить на этот вопрос. Девушки должны выезжать, я это знала. Это этап в их существовании, такой же, как обучение в закрытой школе для мальчиков, этап, который нужно пройти, прежде чем сможет начаться настоящая жизнь. Предполагается, что балы упоительны, они стоят больших денег, и со стороны взрослых очень мило их устраивать, также очень мило было со стороны тети Сэди, что она возила меня на такое количество балов. Но на всех этих мероприятиях, хотя мне, в общем, очень нравилось там бывать, у меня всегда было неуютное чувство, что я что-то упускаю, это было все равно как смотреть пьесу на иностранном языке. Всякий раз я надеялась, что пойму смысл, но никогда не понимала, хотя все люди вокруг меня так очевидно его видели. Линда, к примеру, видела его ясно, но ведь она тогда с успехом гонялась за любовью.
– Что мне нравится, – честно призналась я, – так это наряжаться.
– О, и мне тоже! Ты думаешь о платьях и шляпках постоянно, даже в церкви? Я тоже. На тебе божественный твид, Фанни, я сразу заметила.
– Только он топорщится, – сказала я.
– Твидовые костюмы не топорщатся только на очень шикарных маленьких худых женщинах вроде Вероники. Ты рада опять оказаться в этой комнате? Это та, в которой ты жила, помнишь?
Конечно, я помнила. На ее двери всегда значилось мое полное имя, написанное каллиграфическим почерком на карточке («Достопочтенная Фрэнсис Логан»), даже когда я была такой маленькой, что приезжала с няней, и это сильно впечатляло и радовало мою детскую душу.
– Ты это наденешь сегодня вечером?
Полли подошла к огромной кровати с пологом на четырех столбиках, на которой было разложено мое платье.
– Как красиво – зеленый бархат и серебро. Прямо мечта! И такое мягкое и приятное. – Она приложила фалду юбки к своей щеке. – А мое из серебряной парчи. Когда становится жарко, оно пахнет, как птичья клетка, но я его очень люблю. Не правда ли, хорошо, что вечерние платья опять длинные? Но я хочу побольше услышать о том, что представляют собой выезды в свет в Англии.
– Балы, – стала перечислять я, – званые завтраки для девушек, теннис, если умеешь играть, званые обеды, театр, скачки в Аскоте, визиты. О, не знаю, полагаю, ты можешь и сама себе представить.
– И все проходит как у наших гостей внизу?
– Болтовня без умолку? Но ведь сейчас внизу собрались старики, Полли. А девушки на выездах встречаются с молодыми людьми их возраста, понимаешь?
– Они вовсе не считают себя старыми, – рассмеялась Полли.
– Ну… все равно это так.
– Я и сама не считаю их такими уж старыми, но, полагаю, это потому, что они кажутся молодыми рядом с мамой и папой. Только подумай, Фанни, твоя мама еще не родилась, когда моя мамочка уже вышла замуж, а миссис Уорбек по возрасту годилась ей в подружки невесты. Мамочка рассказывала об этом до твоего приезда. Нет, что я действительно хочу знать о здешней светской жизни – это как насчет любви? Они что, постоянно крутят романы? Это единственная тема их разговоров?
Пришлось признать, что так оно и есть.
– Кошмар! Я, право, знала, что ты это скажешь. Так было и в Индии, конечно, но я полагала, возможно, в холодном климате… Так или иначе, не говори об этом мамочке, если она тебя спросит, притворись, что английских дебютанток любовь не волнует. Она просто сходит с ума, потому что я никогда не влюбляюсь, и постоянно поддразнивает меня из-за этого. Но это бесполезно, потому что, если этого нет, значит, нет. Мне кажется, в моем возрасте не влюбляться так естественно.
Я посмотрела на нее с удивлением, мне это казалось крайне неестественным, хотя я вполне могла понять нежелание говорить о таких вещах со взрослыми и особенно – с леди Монтдор, если она случайно окажется вашей матерью. Но меня осенила новая мысль.
– В Индии, – сказала я. – Не могла ли ты там влюбиться?
Полли засмеялась.
– Фанни, дорогая, что ты имеешь в виду? Конечно, я могла бы, почему нет? Просто этого не случилось, понимаешь?
– В белых людей?