Жизнь счастливая, жизнь несчастная

Однажды Елизавета Петровна сообщила мне про некую платную программу для самостоятельной проработки психологических проблем. Для того, чтобы пройти первую часть методики, нужно было отдать пять тысяч рублей, причём на выполнение заданий давалось только двадцать четыре часа. Если человек по каким-либо причинам не успевал пройти все шаги методики, он должен был заново платить ту же сумму, чтобы пройти первую часть до конца. Вторая часть программы стоила двадцать тысяч рублей, третья – пятьдесят тысяч, четвёртая – двести… Елизавета Петровна настоятельно рекомендовала купить эту программу. «Я не могу быть всё время с Вами, – писала она. – Эта программа – просто необходима Вам». И добавила, что всех своих клиентов переводит на эту систему.

Я доверяла Елизавете Петровне и решила приобрести первую часть. Но сайт, на котором была программа, то и дело выдавал ошибку, и мои попытки по приобретению первого уровня не увенчались успехом. Тогда муж нашёл бесплатную версию методики. Я посвятила весь день сидению за ноутбуком и выполнению заданных шагов. К вечеру я почувствовала опустошённость, словно из меня высосали всю энергию и радость.

Создательницами этой «необыкновенной» методики являлись три молодых девушки. Видео с одной из них произвело на меня неоднозначное впечатление. Её внешний облик словно был слизан с глянцевого журнала: уложенные волнами каштановые волосы, на груди красовалось массивное украшение, одежда не выражала индивидуальности, но была такой же стильной как и весь надуманный образ этой особы. На видео она выглядела неуверенно, особенно это чувствовалось по голосу, в котором я услышала нотки сомнения. Словно ей было не по себе от того, что она говорила.

На следующее утро я расставила все точки над «и», сделала вывод, что психолог не должен навязывать человеку что-то купить. Елизавета Петровна проявила настойчивость, она пыталась заставить меня потратить деньги на то, что на деле вызывало смутные сомнения. Она подорвала моё доверие, и я пришла к заключению, что сеансы с ней необходимо раз и навсегда прекратить.

Я бы могла сказать «ещё один человек разочаровал меня», но не скажу. Люди имеют свойство меняться и часто не в лучшую сторону. Позже я узнала, что Елизавета Петровна стала компаньоном создателей этой методики. Что ж, каждый человек волен делать собственный выбор, но этот факт не умоляет того, что выбор может быть правильным, исходящим из моральных соображений и неправильным, который обычно делают, руководствуясь личной выгодой.

Позже мне приснился сон, в котором полная девушка громко испускала газы, словно это было в пределах нормы. К ней подходили люди и с самыми серьёзными лицами становились рядом. Я же напротив отошла подальше от зловонного места, испытывая неприязнь к происходящему. Так на самом деле выглядела ситуация с Елизаветой Петровной и методикой, и попахивала она дурно.

В августе 2019 года я прекратила всякие контакты с Елизаветой Петровной несмотря на то, что панические атаки по-прежнему меня донимали. Спустя некоторое время я вновь обратилась к интернету в надежде найти другого, более порядочного психолога. Несколько дней я листала страницы сайта, на котором был огромный выбор специалистов. Я читала их резюме и отзывы клиентов, но не могла определить, к кому именно обратиться. Одни психологи выглядели слишком уверенно и даже пугающе уверенно, другие не внушали доверия, третьи выглядели приятно и внушали доверие, но либо не имели опыта, либо не занимались такими проблемами, которые были у меня. В конце концов поиск специалистов меня утомил.

– А давай к этому, – предложил муж, показав на фотографию женщины средних лет.

Наверное, он сказал это в шутку, но я была на грани отчаяния и приняла его предложение, тем самым поставив точку в вопросе выбора.

Анна Максимовна оказалась старше, чем была на фотографии своего профиля на сайте. Она внимательно меня слушала и постоянно что-то записывала. Увы, она не излучала той лучезарной энергии, которая исходила от Елизаветы Петровны. Напротив, она задавала мне довольно резкие и бескомпромиссные вопросы. После сеансов с ней я чувствовала себя неспокойно и почему-то неловко, словно я чего-то стыдилась. Но некоторые вопросы психолога наводили на интересные и неожиданные мысли. Я начинала смотреть на ситуации с другого ракурса и задумываться над событиями из прошлого.

Я так и не прониклась симпатией к Анне Максимовне и после третьего сеанса решила, что больше не буду заниматься психотерапией. У меня возникла мысль, что она своими холодными немилостивыми руками лезет в самые сокровенные закутки моего подсознания, что вызвало ещё большую неприязнь к ней.

Уставшая и сломленная, я обратилась к психиатру, который в свою очередь выписал мне рецепт на антидепрессанты. Спустя год я нашла на том же сайте Людмилу Григорьевну, клинического психолога, с которой у нас установились доверительные отношения и с которой мы проводим сеансы по сей день.

Глава 10

Сын находится в таком возрасте, когда всё на свете интересно, и буквально засыпает меня вопросами. Порой я погружена в свои мысли, размышляю о серьёзных и волнующих вещах и тут до моих ушей доносится вопрос: «Мама, а что такое углеводы?» или «А как появляется мозг?» Мысли сразу же рассеиваются, и я возвращаюсь из путешествия в мир подсознания на кухню, где сидим я, сын и дочка.

Даня любит рассказывать об извержениях вулканов, землетрясениях, наводнениях, о том как вымерли динозавры. Я слушаю его внимательно, стараясь не упустить ни одной детали. Иногда его речь становится сбивчивой, а образы невнятными, но он видит, что его с интересом слушают и продолжает рассказывать, придавая форму своим размышлениям.

Мои дети любят спрашивать, кто кого родил. Однажды Соня задала мне вопрос: «Мам, а тебя папа родил?» Она имела ввиду моего мужа. «Нет, меня родила баба Лариса», – отвечаю я. (Маму зовут так же как и мою бабушку из Комсомольска-на-Амуре). «А бабу Ларису кто родил?», – продолжает спрашивать дочка. И так мы продолжаем выяснять, кто кого родил. Сонечке всего три годика, но она не по годам рассудительная и любознательная.

Первого декабря Дане исполнится шесть лет. Он всё распланировал – кого пригласит на день рождения, какие вкусности будут на столе, как будет украшена квартира. Перед сном сынок рассказывает мне, что пригласит на свой праздник бабу Ларису, деду и друга Рому. Соня лежит в своей кроватке и слушает. «А меня пригласите?» – спрашивает она, поднимая бровки и делая удивлённое личико. «Конечно, как без тебя», – смеясь, отвечаю я.

К рождению своих детей я подошла осознанно, и обе беременности были запланированы и желанны. Забеременеть первым ребёнком удалось не сразу, но через три месяца неудачных попыток на меня снизошла благодать. Я приняла её с великим трепетом и благодарностью, как дар небес. При мысли о том, что во мне зародилась новая жизнь, у меня на глазах выступали слёзы, и я всем телом и душой чувствовала чудо. Я воспринимала беременность с той наивностью и непосредственностью, присущей неопытным молодым девушкам, для которых жизнь ещё полна неизведанного и новых открытий.

В то время мы с мужем снимали квартиру в Новосибирске. С наступлением беременности город начал меня тяготить. В воздухе разливались запахи бензина и жареной, пропитанной маслом еды из забегаловок. Эти запахи пропитывали одежду, въедались в волосы и липли к стенам домов. К горлу подступала тошнота, и я старалась дышать не глубоко, чтобы не чувствовать вонь горелого дешёвого масла. Люди, машины и здания опротивели мне. Я не хотела выходить из квартиры, чтобы не видеть чужих, вечно куда-то спешащих прохожих, которые нагоняли на меня чувство безысходности и пустоты. Слух утомлялся от шума беспрестанно снующих автомобилей. Я жаждала тишины и спокойствия, но город не мог мне этого дать.

Меня отказались ставить на учёт в ближайшей женской консультации, аргументируя это отсутствием местной прописки и загруженностью врачей. Однако, меня всё таки принял доктор под именем Сара. Она осмотрела меня и дала массу заданий. Надо было сдать анализы, посетить специалистов и что немаловажно – не опаздывать, являться на обследования не минутой раньше, ни минутой позже – иначе не примут. Я ощутила на своих плечах строжайшую дисциплину и врачебный гнёт, в мгновение ока почувствовала себя не беременной, а военнослужащим, солдатом, который обязан беспрекословно выполнять приказы.

Я считала, что строгий контроль за женщинами, находящимися в положении ничем себя не оправдывает. Беременным внушается, что они будут под наблюдением во избежание осложнений, но в действительности несчастные вынуждены терпеть очереди, хамство медицинского персонала и мучительный токсикоз. Разве такими должны быть будни тех, кто носит у себя в утробе новую зарождающуюся жизнь? Женская консультация оказалась каторгой и входила в критическое противоречие с моими убеждениями.

– А что будет, если я не буду посещать женскую консультацию? – спросила я у мужа.

– У тебя примут роды в отделении для необследованных, где лежат бездомные, – ответил он.

Несправедливо полагать, что женщина, пренебрегающая женскими консультациями, безответственно подходит к беременности и сама по себе легкомысленна и глупа. А если эта женщина просто оберегает себя и своего будущего ребёнка от тревог и волнений? Если она верит в Бога, а не в самоуверенных напыщенных врачей? Каждый согласится с тем, что беременная должна находиться в безопасности. Но консультации не способны оградить от нервных стрессов, напротив, именно там женщина больше всего подвержена утомлению как душевному, так и физическому, а это, отнюдь, не способствует здоровью малыша и его матери. Если женщина в положении что-то и должна, так это смотреть любимые фильмы, слушать классическую музыку, читать книги и принимать пищу для души и тела, оберегая собственный покой и покой ребёнка. Именно так я рассуждала на тот период времени, будучи юной и во многих вещах упрямой, особенно если дело касалось моих жизненных убеждений.

Я не сдала анализы и не стала бегать по специалистам. Вместо этого я полностью предалась своему состоянию. Я практически не выходила за пределы двора, и мы с мужем совершали вечерние прогулки вокруг многоэтажки, в которой снимали квартиру. Окружающий мир представлялся мне полным угроз, и идти куда-либо одной равнялось безумию.

Однажды мы с мужем приняли решение покинуть Новосибирск. Сначала мы хотели уехать за границу к моему отцу, в Израиль, но муж передумал, что вызвало во мне бурю негодования.

– Поехали на юг? – предложил он.

Остыв от ярости, я согласилась. В Новосибирске я более не желала оставаться. Суматошный и пыльный, огромный по своим размерам, этот город меня не привлекал и больше не манил своими цветными огнями.

Через месяц муж отправился на юг страны, обосновываться на новом месте, а я прибыла в Кочки. Здесь, в течение полутора месяца, я время от времени посещала женскую консультацию. Я сдавала анализы и проходила необходимые обследования. Как-то раз меня в компании деревенских девчонок отправили на УЗИ в соседнее село, которое находилось за сто километров отсюда. Мы больше часа дожидались машину, которая должна была отвезти нас в поликлинику. Пока мы сидели в коридоре приёмного покоя и ждали, я слушала, как эти девушки обсуждают медсестру, которая рассказывала студенткам о дезинфекции, и смеются над медицинскими терминами. Мне хотелось сказать им что-нибудь умное, чтобы они узнали, что с ними в компании находится воспитанный человек с медицинским образованием и опытом работы. Но я решила, что не стоит этого делать. Вероятно, они просто не поняли бы моего жеста. Все три девушки, которых отправили вместе со мной на обследование, были из близлежащих деревень. Их жизни были просты как три рубля, а мысли крутились около домашних забот, односельчан и знакомых их круга.

На машине мы ехали около часа. Водитель высадил нас у поликлиники и уехал по своим делам, предусмотрительно дав свой номер телефона одной из моих попутчиц. Гинеколог из Кочек сказала, что нас встретят и отведут на УЗИ, но в холле была лишь стойка регистратуры, у которой столпился народ. Одна из девушек попыталась выяснить, где находится кабинет УЗИ у регистратора, но та её осадила, сказав, что без очереди не станет отвечать на вопросы. Мы отправились на поиск кабинета. Девушки горланили во всё горло и вели себя так, словно пришли на дискотеку. В отличие от меня, они находились в своём обычном приподнятом настроении, которое свойственно людям, не обременённым душевными противоречиями.

Наконец, нужный нам кабинет был найден. Пока мы дожидались приёма, одна из девушек принялась рассуждать о пользе и вреде процедуры ультразвукового исследования. Она утверждала, что это обследование наносит вред ребёнку, находящемуся в утробе матери. Она не использовала заумных слов, а говорила по-своему, как умела. С ней в дебаты вступила другая женщина, находящаяся в очереди. Я слушала их молча, мысленно высмеивая деревенскую девушку за глупые предрассудки.

Врач-узист приняла почти всех. Осталась только я и ещё одна женщина из нашей компании, неопрятный вид которой говорил о её нечистоплотной деревенской жизни. Я подошла к кабинету, но эта женщина опередила меня и вошла первой. Очевидно было то, что для неё пойти последней из всех девушек приравнивалось к чему-то постыдному, и вероятно, что в её голове в тот момент всплыли слова, которые она выучила с детства – «кто последний, тот лох». В этой компании я выделялась тактом, умом и опрятностью и то, что я оказалась последней в очереди не означало ровным счётом ничего, но всё же поведение этой женщины немного оскорбило меня.

Наконец, я зашла в кабинет и легла на кушетку. Врач-узист, светловолосая стройная женщина среднего роста, провела необходимые манипуляции в откровенной тишине. Она не сказала ни слова, и это меня задело. Я проделала такой путь, больше часа ждала машину, терпела всю дорогу этих невоспитанных деревенских простачек, и вот я здесь и не слышу ни слова о том, здоров ли мой малыш.

– Всё хорошо? – неуверенно спросила я у врача.

– Да.

Я вышла от неё, не пойми за что обиженная.

– Ни слова мне не сказала, – пожаловалась я одной из своих попутчиц.

– Так это, когда она меня смотрела, говорила непонятное что-то… Я ей и сказала, что я ни слова не понимаю, о чём она говорит.

Теперь всё стало ясно. Конечно, я могу понять негодование узистки, но она могла бы не приравнивать всех женщин к одной единственной. Я вдвойне была оскорблена – тем, что врач молча провела исследование, предаваясь своей обиде, и тем, что она сравняла меня с выходцами из деревни, заранее определив, что я такая же ограниченная и бестактная.

Но всё же я получила утешение в этой поездке – чёрно-белое фото ещё не сформировавшейся крохи. На обратном пути, когда вся компания отправилась в забегаловку перекусить, я осталась одна в машине и любовно рассматривала изображение: эти маленькие ручки и ножки, эту крошечную жизнь в себе.

В августе мы с мамой сели на поезд «Новосибирск – Туапсе». Нам предстояло путешествие в течение двух дней. Наши места располагались в проходе – верхнее и нижнее спальные места. Было приятно ехать и наблюдать, как за окном сменяют друг друга разные пейзажи. Погода стояла жаркая. Я выходила на перрон, когда поезд делал остановку, находясь в его тени.

Душевное спокойствие ничего не нарушало и, казалось, никакие силы не смогут повлиять на него. Но однажды произошёл неприятный инцидент, который испортил моё впечатление от поездки. Как-то днём я пошла в туалет помыть руки перед едой. Я зашла в уборную и заметила, что унитаз засорился и почти доверху наполнен водой. «Наверное, проводница уже знает об этом», – беспечно подумала я, проходя мимо неё. Только я села за накрытый столик, перед моим взором развернулась неприятная сцена. Мужчина средних лет что-то говорил проводнице и указывал в мою сторону толстым некрасивым пальцем. После этого проводница, полноватая сорокалетняя женщина с кроткой стрижкой, подошла ко мне.

– Вы бросали бумагу в унитаз? – спросила она, повиснув надо мной.

– Он уже был такой… – невнятно ответила я, словно оправдываясь.

Проводница, глядя куда-то в сторону начала с раздражением и агрессией высказываться. Никто ей не возражал. Люди молча сидели на своих местах и слушали её излияния. Мама сосредоточенно ела заваренную лапшу, выражение её лица было равнодушным и даже отстранённым, словно её мысли были далеко от происходящего.

В своём окружении я усвоила горькую правду – я всегда и во всём виновата. Развод родителей, испорченный журнал с наклейками, происшествие на уроке истории, занятия вольной борьбой – это не весь перечень ситуаций, в которых я обвиняла себя и либо получала подтверждение своей вины со стороны окружающих, либо на меня снисходило равнодушие, при котором никто не считал нужным объяснять мне, что я не совершала ничего предосудительного.

Вот и теперь я молча слушала проводницу, а в душе, где-то очень глубоко, так глубоко, что я не могла сразу осознать это чувство, назревало негодование и жгучая обида от того, что меня оклеветали. Сама мысль о том, что спокойствие беременной женщины могут так просто нарушить, была неприятна. С другой стороны, возможно во мне говорили наклонности самобичевателя, такого самоистязателя, которому было даже на руку то, что со мной несправедливо поступили.

Туалет закрыли, и теперь мне приходилось ходить в другой конец поезда. Я вела себя добродушно, но в глазах проводницы видела злой огонёк. Лёгкое настроение сменилось напряжением. Я чувствовала, как люди осуждающе на меня смотрят, мне казалось, что они обвиняют меня в том, что им пришлось выслушивать нравоучения и пользоваться дальним туалетом. Парень, который разговаривал с проводницей, пихнул меня в живот локтем, затем оглянулся и даже не отошёл в сторону, чтобы пропустить меня.

Но поезд мчался вперёд и вскоре мы очутились на вокзале города Туапсе. Мы приехали, когда улицы заполнила кромешная тьма. Нас с мамой встретил муж, и мы около часа ехали на такси до курортного посёлка Джубга, в котором он обосновался.

Помещение, в котором расположился муж, находилось на цокольном этаже и состояло из двух просторных комнат, одна из которых служила спальней, а другая – кухней. Так же там была небольшая ванная, в которой стоял поддон для душа и раковина. Бетонные полы были окрашены в коричневый цвет. На цокольном этаже помимо нашей квартиры находились другие помещения, в которых проживали фельдшера скорой помощи.

Нас с мамой ужаснул бардак и грязь, в которых всё это время жил супруг. В первый день нашего приезда в квартире не нашлось даже еды, и по дороге сюда, пока мы ехали с вокзала, он купил мне пропитанный маслом чёрствый сэндвич. Я не решилась его есть, мне был противен даже его запах. Я с презрением смотрела на сэндвич, который мирно лежал на столе, а в голове крутились неприятные мысли. Было обидно, что муж не подготовился к нашему приезду и даже не закупил еды. В глубине души я начинала жалеть о том, что приехала.

Все вещи в квартире пропитались влагой, свойственной местности у моря. Я всем телом ощущала сырые простыни и матрасы, подушки и одеяла. Но усталость брала верх над брезгливостью, и когда я засыпала, всё уже не казалось таким омерзительным.

С потолка свешивали свои тела длинноногие пауки. По началу я смотрела на них со страхом и отвращением, но постепенно начала привыкать и к этим насекомым. Одному из пауков я дала имя – Влад, и он перестал казаться мне таким противным. Эти странные создания целыми днями висели на одних и тех же местах, а если и передвигались, то делали это незаметно для глаз. Своими паучьими глазками они следили за всем, что происходило в комнате, следили за нами и нашими делами.

Всё время, пока мама гостила у нас, она помогала с уборкой и ремонтом. Даже здесь, в курортном месте, она не оставляла своих привычек и проводила достаточно времени с тряпкой в руках. Через две недели мама уехала, и мы с супругом зажили нашей новой обычной жизнью. По вечерам, когда жара спадала, мы ходили на побережье Чёрного моря. Взору представлялись живописные заморские пейзажи. Они были непривычны и незнакомы мне, но наполняли спокойствием и умиротворением. Волны подбегали к берегу, пенясь, выбрасывали на песок брызги и отбегали прочь, чтобы потом с новой силой возвратиться. В тихом уединённом месте расположилось кафе, возле которого покачивалась яхта. Здесь протекала жизнь, чуждая мне. Жизнь, которую я никогда не знала.

Мы прогуливались по южным улицам, и я рассматривала дома. В основном это были гостиницы для отдыхающих и хостелы. Вдоль аккуратных и свежих заборов тянулись заросли винограда, и можно было только догадываться, что происходило за ними. Порой я начинала фантазировать, и представляла, как мы с супругом селимся в одной из гостинице, отдыхаем в номере, ходим на пляж и ничто нас не отвлекает, никакие заботы нас не колышат: готовить не надо, не надо заправлять постель и проводить уборку. Некоторые мечты тем хороши и сладостны, когда ты знаешь, что им не суждено сбыться, что они навсегда останутся лишь в твоих мыслях.

Но и этот чудесный период моей жизни не был гладок. Напомнило о себе обсессивно-компульсивное расстройсво, которое я заработала ещё в школе. В голову упрямо лезли навязчивые мысли, они не давали мне расслабиться даже на пляже. Но я крепилась, и никто не догадывался о терзающем меня чувстве. Я знала, что если поддамся навязчивой мысли, она словно снежный ком будет расти и расти, требуя от меня всё больших усилий.

От влажности воздух казался тяжёлым, и когда я заходила в магазин, у меня начинало темнеть в глазах. Живот приобрёл округлость и тяжесть. Я чувствовала, как плод давит на диафрагму и теснит мои органы. На учёт в женскую консультацию я так и не встала.

Схватки начались на 36-37 недели, но оказались ложными. Я лежала на кушетке, а гинеколог осматривала мой живот. Она наклонилась надо мной, и я взглянула в её лицо, в котором читалось усталость и раздражение.

Я бы с радостью забыла о существовании гинекологов и рожала бы дома, но это считается опасным и не одобряется законом. Вся эта надуманная система здравоохранения не оберегает женщин, а контролирует. Беременная женщина становится не на учёт, она подписывается в добровольно-принудительном порядке на каторгу. Гинекологи знают только то, что женщина должна сделать то, должна сделать это, и если в силу каких-то причин она не выполняет предписанных ей процедур и обследований, то считается безответственной и должна быть за это наказана.

Так сложилось, что с женскими врачами у меня связаны неприятные воспоминания. Когда я училась в университете, мне довелось обратиться в городскую поликлинику. Я простояла очередь в регистратуру, мне дали необходимые бумажки, и с ними я отправилась к кабинету гинеколога. Я ожидала своей очереди, когда вышла медсестра и начала проверять эти самые бумажки. Оказалось, что у меня какой-то из них не оказалось, и она сочла, что я пришла сюда, минуя регистратуру. Медсестра сказала, что меня принимать не будут. Я была убеждена в том, что на стойке регистратуры мне не дали нужного талона, и поэтому виноваты были они, а не я. Но моя установка «всегда и во всём виновата» мешала мне заступиться за саму себя, поэтому я продолжала сидеть у кабинета, ни говоря ни слова.

Всё таки меня приняли, но отнеслись как к жалкому животному. Медсестра язвила, сидя за столом, а гинеколог, пожилая женщина грузинской наружности, обращалась со мной нехотя и небрежно. Она грубо со мной разговаривала, грубо и бестактно провела осмотр. Я вышла из кабинета, униженная и оплёванная, отошла на лестничную площадку, где было тихо и пустынно, и заплакала.

Мне было горько и обидно от того, как со мной только что обошлись. Люди с образованием, в белоснежных халатах, которые должны быть интеллигентными, на деле вели себя словно бездушные твари, и больше напоминали работников вонючей забегаловки, а не специалистов одной из достойнейшей профессии. А причиной всему был огрызок бумажки, который мне не сочли нужным дать в регистратуре.

Теперь же я лежала на кушетке и смотрела на гинеколога, которая с неприязнью осматривала мой живот. Мне хотелось, что бы её лицо прояснилось, чтобы на нём проступили человеческие признаки, но этого так и не случилось.

С ложными схватками меня отправили на сохранение в больницу города Туапсе. Это было прекрасное время, проведённое в кругу таких же беременных, как и я. Я чувствовала между нами всеми общую нить. Мы общались, делились историями из жизни, а по вечерам смотрели телевизор в общей зале, расположившись на невероятно удобном угловом диване. Он занимал основную часть помещения, находился у окна, и на нём могло разместиться около десяти человек.

В моём сердце пробудились нежные искренние чувства к девушкам, которые находились со мной в отделении. Такие разные, имеющие разные национальности, привычки, образы жизни, мы собрались под одной крышей. Один вечер особенно хорошо показал нашу сплочённость. Почти все беременные устроились на диване, лишь единицы остались в палатах, к тому же к нам присоединилась дежурная медсестра. Разговоры велись разные, мы обсуждали даже самые каверзные, интимные темы с такой непринуждённостью и лёгкостью, с которой общаются близкие люди.