- -
- 100%
- +
«Рынок человеческих надежд»
Рынок человеческих надежд открывается в шесть утра,
когда ещё пахнет ночным дождём и свежим отчаянием.
Прилавки из старых грёз,
вывески кривые, буквы облупились:
«Здесь продаётся завтра по цене вчера».
Торговцы – бывшие ангелы с отрезанными крыльями,
теперь в фартуках из чужих молитв.
Голоса хриплые, но улыбки белые,
как дешёвый пластик.
«Подходи, красавица,
только сегодня:
любовь без предоплаты,
счастье в рассрочку на сто жизней,
гарантия – до первого разочарования!»
В углу старуха торгует тишиной.
Одну минуту – 50 монет,
час – вся пенсия.
Покупателей мало,
все хотят шума,
чтобы не слышать, как внутри всё рушится.
Рядом пацан лет десяти
продаёт «веру в лучшее» поштучно.
По пять копеек за штуку.
Берут мешками,
но домой приходят – пусто.
Оказывается, вера сдувается,
как только выходит за ворота рынка.
Есть ларек «Детские мечты оптом».
Там ещё пахнет молоком и пластилином.
Но товар просрочен лет на двадцать,
и всё равно очередь до горизонта.
А в самом центре – аукцион.
На помост выводят последнюю надежду года.
Худая, в синяках, глаза потухшие.
Ведущий кричит:
«Кто больше?
Начальная ставка – ваша душа в хорошем состоянии!»
Тишина.
Потом кто-то в заднем ряду
поднимает руку
и тихо говорит:
«Я отдам всё.
Только дайте подержать минуту».
Ему дают.
Он прижимает надежду к груди,
как больного котёнка,
и выходит с рынка,
не оглядываясь.
С тех пор его никто не видел.
Говорят, ушёл в лес
и до сих пор греет её дыханием.
А рынок работает дальше.
Каждое утро в шесть.
Потому что товар,
самый ходовой товар на свете,
это то,
чего никогда не бывает в наличии.
Только вывеска висит старая:
«Надежд у нас много.
Приходите завтра».
И люди приходят.
Всегда приходят.
Даже те, кто уже давно
продал последнее
за право
ещё раз поверить.
На рынке человеческих надежд – сплошной обвес,
там счастье – подделка, а правда – под заказ, на вес.
Туда приходят те, кто верит: «Ну ведь мне повезёт»,
а продавцы кивают – лишь бы клиент не мёртв, а ждёт.
Там цены пляшут, как пьяницы под шум монет,
и каждый ищет шанс купить себе другой рассвет.
Но рассветы бракованы: треснут по швам на заре,
и ты останешься с пустотой в холодной руке.
А я стою в углу, смотрю, как этот цирк шумит —
надежды продают в кредит, что никогда не спит.
И думаю: весь наш товар – лишь пыль да старый бред,
но рынок человеческих надежд живёт – спрос есть, а совести нет.
«Рынок человеческих «если бы»»
Рынок человеческих «если бы» не имеет адреса.
Он появляется сам, когда ты вслух или про себя произносишь эти два слова.
В тот же миг асфальт под ногами становится мягким, как старый ковёр,
и ты проваливаешься на один этаж ниже реальности.
Там всегда полумрак и пахнет пылью от несбывшихся планов.
Лампочки висят на проводах и мигают только тогда,
когда кто-то рядом думает: «А если бы я тогда…»
Прилавки – длинные, бесконечные, из тёмного дерева,
в котором отражаешься не ты нынешний,
а тот, кем ты мог бы стать.
Торговцы – это ты сам, только в разных возрастах.
Тебе семь – продаёшь «если бы я не боялся темноты».
Тебе двадцать пять – торгуешь «если бы я тогда уехал».
Тебе сорок два – молча выставляешь «если бы я не промолчал в тот вечер».
Все они смотрят на тебя с усталой нежностью
и ничего не навязывают.
Потому что знают: ты и так купишь.
Самый шумный ряд – «если бы я выбрал другую работу».
Там висят костюмы, которых ты никогда не носил:
белый халат врача,
лётная куртка,
потёртый свитер писателя, продавшего миллион экземпляров.
Люди примеряют, крутятся перед зеркалом,
а в зеркале – лицо без морщин усталости.
Покупают редко.
Потому что костюм садится идеально,
а жизнь – нет.
Рядом – полки с голосами.
«Если бы я сказал ей» – голос низкий, уверенный, без дрожи.
«Если бы я крикнул “стой”» – голос звонкий, детский.
Открываешь рот, вставляешь голос, как батарейку,
и на секунду можешь произнести то,
что проглотил тогда.
Но батарейка садится быстро.
Через минуту снова твой обычный голос,
которым уже поздно что-то говорить.
Есть тихий угол «если бы я родился в другой семье».
Там продаются целые детства в коробках.
С другими родителями, другими праздниками, другими шрамами.
Коробки тяжёлые.
Мало кто уносит больше одной.
А те, кто уносит, потом годами не открывают – боятся,
что внутри окажется ещё хуже.
Самое дорогое место – маленький круглый столик посреди рынка.
На нём одна вещь:
тонкая золотая нить длиной ровно в твою жизнь.
На одном конце – рождение.
На другом – сейчас.
Посередине – узелок.
Тот самый момент, где всё пошло не так.
Торговец (ты сам, но совсем старый, почти прозрачный) говорит:
«Можно перерезать узел и переплести нить заново.
Цена – всё, что было после узла.
Ты забудешь всех, кого любишь сейчас.
Но получишь всех, кого мог бы любить тогда».
Люди стоят вокруг часами.
Кто-то трогает нить.
Кто-то даже берёт ножницы.
Но в последний момент все кладут их обратно.
Потому что понимают:
даже если переплетёшь жизнь по-другому,
однажды снова придёшь сюда
и снова встанешь перед этим столиком
с тем же вопросом.
Раз в столетие на рынок заходит человек,
который ничего не покупает и не продаёт.
Он просто идёт вдоль рядов
и тихо шепчет каждому своему «если бы»:
«Спасибо, что ты было.
Без тебя я бы не стал тем, кто я есть».
После него рынок становится светлее на одну лампочку.
И кто-то, впервые за долгие годы,
уходит с пустыми руками
и с лёгким сердцем.
А рынок остаётся.
Он никуда не девается.
Он внутри тебя.
И открывается каждый раз,
когда ты произносишь эти два проклятых и спасительных слова:
«Если бы…»
«Рынок человеческих «почему»»
Рынок человеческих «почему» не имеет крыши.
Над ним всегда низкое серое небо,
будто кто-то придавил мир ладонью и забыл убрать руку.
Дождя нет, но всё равно мокро: капли это вопросы,
которые так и не упали с губ.
Входа нет.
Ты просто однажды замечаешь, что идёшь по нему,
и уже не помнишь, как здесь оказался.
Прилавки стоят прямо на земле, без ножек.
Будто выросли из неё, как грибы после чужой смерти.
Торговцы здесь дети.
Лет пяти-семи.
У всех одинаковые серьёзные глаза и грязные коленки.
Они торгуют тем, что взрослые давно выбросили за ненадобностью.
На первом прилавке стопки бумажек.
На каждой написано одно детское «почему».
«Почему небо синее?»
«Почему собаки не говорят?»
«Почему дедушка больше не встаёт?»
Цена один грош.
Но когда платишь, оказывается,
что у тебя в кармане только взрослые монеты,
тяжёлые, без дырочки.
Дети не берут.
Говорят: «Приходи, когда снова научишься удивляться».
Рядом полки с большими «почему».
Те, что задают в три часа ночи, когда не спится.
«Почему именно я?»
«Почему именно тогда?»
«Почему я не смог спасти?»
«Почему мир устроен так жестоко?»
«Почему я остался один?»
Эти продаются на вес.
Чем тяжелее вопрос, тем дороже.
Люди взвешивают своё «почему» на старых аптекарских весах,
и чаша с ответом всегда остаётся пустой.
Есть отдел «почему, на которые нельзя ответить».
Там товар заперт в железных сундуках.
Ключи давно выброшены.
Но люди всё равно покупают эти сундуки целиком.
Не для того, чтобы открыть.
А для того, чтобы забрать вопрос домой.
Поставить в кладовку, в самый дальний угол,
рядом с коробками от старой жизни.
И иногда, в самые плохие ночи, достают этот сундук,
ставят перед собой,
кладут ладонь на холодную крышку
(открывать не пытаются – знают, что нельзя)
и шепчут внутрь через металл:
«Я знаю, что ты там.
Я просто хочу, чтобы ты знал, что я тоже».
В углу сидит девочка с косичками и продаёт «почему я не счастлив».
У неё их целая корзина, разных размеров.
Маленькие, как вишенки.
Большие, как арбузы.
Все гнилые внутри.
Она отдаёт их даром,
но с условием:
«Посади в себе.
Может, из твоего вырастет что-то другое».
А в самом центре рынка огромное зеркало без рамы.
В нём отражаешься не ты,
а все твои «почему» сразу.
Они стоят за спиной,
смотрят на тебя
и молчат.
Потому что знают:
ответ ты носишь в себе с самого начала.
Просто всё время спрашивал не у того.
Один раз в жизни на рынок заходит старик.
Он идёт медленно,
кладёт на каждый прилавок
по одному ответу.
Тихо, без пафоса.
«Небо синее, чтобы ты мог отличить его от земли».
«Собаки не говорят, чтобы ты учился читать глаза».
«Дедушка спит в другом месте, где не болят коленки».
Дети смотрят на него широко раскрытыми глазами.
Потом берут ответы,
заворачивают в бумажки
и прячут за пазуху.
На случай, если кто-то когда-нибудь
спросит по-настоящему.
Когда старик уходит,
небо над рынком на секунду становится выше.
И один-единственный луч солнца
падает прямо на зеркало.
В нём на миг видно не вопросы,
а просто тебя.
Такого, какой ты есть.
Без «почему».
Но стоит моргнуть,
и всё возвращается.
Потому что рынок «почему»
никогда не закрывается.
Он просто становится тише,
когда ты наконец-то
перестаёшь спрашивать
и начинаешь
слушать.
А дети-торговцы вырастают,
уходят,
и на их место приходят новые.
С теми же грязными коленками
и с теми же
вечными
вопросами в карманах.
«Рынок человеческих воспоминаний»
Рынок человеческих воспоминаний работает только в дождь.
Когда капли стучат по крышам так ровно,
что время теряет счёт,
тогда в переулке между вчера и позавчера
открываются ржавые ворота.
На них надпись выцвела почти до белизны:
«Память не возвращается. Только продаётся».
Внутри пахнет пыльными фотографиями
и горячим молоком,
которое ты пил в детстве,
когда болело горло.
Прилавки сделаны из старых чемоданов.
Каждый открытый чемодан —
это чья-то жизнь,
аккуратно разложенная по ячейкам.
Торговцы здесь слепые.
Глаза им не нужны:
они узнают покупателя
по весу его шагов
и по тому,
как дрожит воздух вокруг сердца.
На первом прилавке —
воспоминания первого снега.
Продаются в маленьких жестяных коробочках
из-под леденцов.
Открываешь крышку —
и сразу вкус неба
и холод на языке.
Самые дорогие – те,
где ты был некрасивый,
а тебя всё равно выбрали.
Их почти не осталось.
Рядом бабушка с руками в муке
торгует запахами.
Один вдох «маминых пирожков» – двадцать рублей.
Десять вдохов —
«папин одеколон в воскресенье утром».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.