Бульварное кольцо – 3. Прогулки по старой Москве

© Алексей Митрофанов, 2021

ISBN 978-5-0053-5646-8 (т. 3)

ISBN 978-5-0051-7839-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Прогулки по старой Москве

Бульварное кольцо. Часть III

ПЕТРОВСКИЙ БУЛЬВАР

Назван так по улице Петровке, у которой он берет свое начало. Проложен в начале XIX века. Протяженность 450 метров.

Петровский бульвар невелик, но уютен. Две аллеи – одна пошире, другая поуже. Тишина и покой. А в 1947 году, в честь 800-летия Москвы бульвар украсили (со стороны Цветного) чугунными вазонами и фонарями. Подстать – и скромно, и со вкусом.

Именно сюда спешил на свидание к своей престарелой возлюбленной престарелый же ученый Задопятов, герой романа Андрея Белого «Москва»: «Стояли тюками дома; в них себя запечатали сколькие – на смерть; Москва – склад тюков: свалень грузов.

– Извозчик, – Петровский бульвар!..

Приближаяся к месту свидания, так сказать, – он запыхтел; несмотря на преклонные годы, он чувствовал так же себя: четверть века испытывал то же волнение – именно с этого места; прилив беспокойства давал себя знать – совершенно естественный, если принять во внимание: его ожидавшая дама – сердечная, честная личность; и – прочее, прочее…»

И началось волшебное свидание: «Хозяйка сдаваемой комнаты ухо свое приложила к дверям и – услышала: – Да…

– У Кареева сказано ведь – уф-уф-уф, – и диван затрещал, – что идеи прогресса сияют звездой путеводной, как я выражаюсь, векам и народам…

– Вы это же выразили в «Идеалах гуманности», – вяло сказал женский голос.

– Но я утверждаю…

– Скажу а про по, – перебил женский голос, – когда Милюков вам писал из Болгарии…

– То я ответил, как Павел Владимирович, указав на заметку Чупрова…

– Которую Гольцев завез…

– К Стороженкам…

– И я говорю то же самое, – что; когда вам написал Милюков…

Тут закракал корсет.

Тут хозяйка сдаваемой комнаты глаз приложила к прощелку замочному и – увидела: ай-ай-ай-ай!

Ай!

Дама лет сорока пяти, или пятидесяти, с заплеснелым лицом, но с подкрасом губы свою грудь заголила, сидела с невкусицей этой перед зеркалом; вовсе без платья, в корсетике с серо-голубенькою оторочкой, в юбчонке короткой и шелковой, цвета «фейль-морт»; платье цвета тайфуна с волной было сброшено на канапе серо-красное, с прожелтью; на канапе же Никита Васильевич – только представьте!

Никита Васильевич сел, раскорячившись, – без сюртука, верхних брюк, без ботинок; и стаскивал с кряхтом кальсонину белую с очень невкусного цвета ноги перед дамой, деляся с ней фразой, написанной только что дома:

– Приходится – уф – chere amie, претерпеть все тяготы обставшей нас прозы…

Стащил – и стал перед ней: голоногий.

Почтенная дама, сконфузившись, пересекала рыжеющий коврик, спеша за постельную ширмочку, – в юбочке, из-под которой торчали две палочки (ножки без ляжек) в сквозных темно-синих чулках; из-за ширмочки встал драматический голос ее, перебивши некстати весьма излиянья прискорбного старца:

– Здесь запах…

– Какой?

– Не скажу, чтобы благоуханный.

Пошлепав губами, отрезал: броском:

– Пахнет штями.

– Весьма…

И действительно: промозглой капустой несло. Шлепал пятками к ширмочке; вздохи теперь раздавались оттуда и – брыки:

– Миляшенька…

– Сильфочка…

– Ах, да ах, – нет…

Наступило молчание: скрипнула громко пружина».

Таков был разврат на Петровском бульваре.

А в 1901 году газета «Московский листок» сообщала: «В доме Прохорова на проезде Петровского бульвара, по взломе дверных замков, громилы обокрали ночью пивную лавку Трехгорного пивоваренного завода, откуда похитили старинные часы, все папиросы, несколько ведер пива, все закуски и с похищенным скрылись».

Вот такая, как будто, пародия на красивую жизнь.

Даже революционные события здесь были, слово, пародийными. В 1906 году «Новое время» писало: " Сегодня толпа забастовщиков остановила на Петровском бульваре вагон конно-железной дороги и предложила находившимся в ней пассажирам выйти, затем опрокинула пустой вагон».

* * *

Бульвар начинается с заурядных домов. Нет здесь ни архитектурных сюжетов, ни исторических достопримечательностей. Справа виднеется колокольня Высоко-Петровского монастыря, но про него мы писали в книге, посвященной улице Петровке.

Увы, не все в истории той обители было одинаково ровным и благостным. Вот, к примеру, будоражащая душу заметка из газеты «Новости дня» от 1901 года: «Как сообщают варшавские газеты, злоумышленник, убивший и ограбивший в келии иеромонаха Высоко-Петровского монастыря, в Москве, дворянку Марию Ключареву, арестован в Варшаве. Преступник – казак Терского округа Егор Ефимов Кизилов, 21 года, служил певчим в хоре монастыря, но был исключен за дурное поведение. Он успел побывать в Париже, оттуда воротился с паспортом на имя Николая Николина. Кроме убийства, Кизилов обвиняется во многих других преступлениях и, между прочим, в проживательстве по подложным видам на имя Кристалевского и Косталевского».

Но такие истории были, к счастью, не частыми. И все в том же 1905 году газеты писали: «Третьего дня в Каретном ряду на участке Высоко-Петровского монастыря, между Лиховым и Спасским пер, начались работы по постройке специального здания для богословских чтений и нравственно-религиозных бесед с народом, а также для свечной епархиальной лавки попечительства о бедных духовного звания, для благотворительных общество и братств, в настоящее время разбросанных в разных концах города. Этот, так сказать епархиальный дом будет в три этажа, с громадной залой для собеседований и церковью, во имя св. Владимира».

Именно подобные сюжеты составляли жизнь монастыря.

* * *

Первое здание, достойное внимания – пожалуй, дом №8, построенный в 1786 году для Р. Е. Татищева. Да и то гораздо более прославился его дед В. Н. Татищев – первый русский историк и ветеран Полтавской битвы. По свидетельству хозяина здесь как-то побывал сам император Павел Первый. Правда, еще до восшествия на престол. Одна из современниц, Елизавета Благово свидетельствовала: «Старшему сыну своему от первой жены, Ростиславу Евграфовичу, дедушка отдал свой каменный дом на Петровском бульваре, рядом с Петровским монастырем, и в этом доме он делал бал и принимал великого князя Павла Петровича. Это было не знаю наверно в котором году, но думаю, или в конце семидесятых годов, или в 1780, потому что в восемьдесят первом году он скончался. В этом доме была зала довольно высокая, но очень узенькая, с зеркальными дверьми и зеркальными окнами, что по тому времени, когда зеркала были в диковинку, считалось очень хорошо и нарядно».

В 1820-е годы особняк переходит к семейству князей Вяземских. Дочка их дворецкого, актриса А. И. Шуберт вспоминала вяземский быт: «Дом был богатый, дворня большая, проживали на покое старушки, бывшие служанки княгини и ее родителей. Обращались со всеми хорошо, деликатно, звали по имени и отчеству, а молодых – Сонюшка, Танюшка и т. д.

Ничего тут крепостного не было. Княгиня любила пускать к себе странников и странниц и для них был отведен особый флигель. Отец часто спорил из-за них с княгиней, так как среди них бывали нередко беспаспортные.

Однажды вечером у нас пило чай общество странников. Одна монахиня, необыкновенно высокого роста, с подвязанными зубами, очень громко разговаривала; потом вдруг вскочила, упала перед образом на колени, подняла руки кверху и как исступленная, что-то завопила. Я закричала, разревелась, меня унесли и насилу уняли. На другой день говорили, что это был переодетый мужчина.

Несчастия никакого не произошло, но с тех пор бродячий люд почему-то больше не пускали».

К семье дворецкого здесь явно относились с пониманием и участием.

В 1860-е дом переходит к Катуарам – богатым купцам французского происхождения, которые в России торговали чаем, шелком, вином, грубым деревянным маслом – словом, всякой бакалейной всячиной. В честь этого рода названа одна из подмосковных железнодорожных станций – там располагалась дача Катуар. Реклама же фирмы «Вдова А. И. Катуар с сыновьями» сообщала: для оптовой и розничной торговли иностранными винами, индиго, чаем, москательными товарами и шелком».

А на рубеже XIX – XX столетий здесь издавали газету «Курьер». Главным редактором этого не особо популярного издания был школьный учитель-историк Потемкин, который позднее, в советское время, дослужился до посла СССР во Франции. Владимир Гиляровский так описывал это издание: «Происхождение «Курьера» имеет свою историю, которая, конечно, теперь забыта, да и в те времена знали ее далеко не все. И то знали кусочками, каждый свое.

В 1892 году появился в Москве кавказский князь Нижерадзе, молодой, стройный, редкой красоты.

В богатой черкеске с золотыми газырями и кинжалом на чеканном поясе, он выделялся среди наших сюртучников и фрачников и сделался всюду желанным гостем и кумиром московских дам.

В 1893 году, может быть для положения в обществе, он стал издавать ежедневную газетку «Торговля и промышленность», которую продолжал в 1894 году, выпустив 190 номеров. И вдруг изменил ее название.

Сто девяносто первый номер вышел уже под названием «Курьер торговли и промышленности».

В конце года соиздателем явился владелец типографии, где печатался «Курьер», а окончательно прогоревший князь исчез навсегда с московского горизонта, к великому горю своих кредиторов, в числе которых был и типограф.

Вскоре после исчезновения князя прекратился в конце года и «Курьер», в мае 1895 года вышел снова в новом издательстве Е. Коган, а в сентябре 1896 года под газетой стояла подпись: редактор-издатель Я. А. Фейгин.

Это был небольшой хромой человечек, одевавшийся по последней моде, сверкавший кольцами с драгоценными камнями на пальцах. Он занимал какую-то видную должность в страховом обществе «Якорь». Его знала вся веселящаяся Москва, на всех обедах он обязательно говорил речи с либеральным уклоном, вращался в кругу богатых москвичей, как и князь Нижерадзе, и неукоснительно бывал ежедневно на бирже, а после биржи завтракал то в «Славянском базаре» среди московского именитого купечества, то в «Эрмитаже» в кругу московской иностранной колонии».

С этим изданием сотрудничал писатель Александр Серафимович. Пригласил его сюда другой писатель, Леонид Андреев. Соблазнял в письме в провинцию: «В „Курьере“ подбирается хорошая компания беллетристов, и мне, как заведующему этим отделом и ценящему Ваш талант, очень хотелось бы пригласить Вас как сотрудника».

После революции здесь разместилась поликлиника.

* * *

За домом отходит на юг Крапивненский переулок, названный так в честь местности Крапивники. Очевидно, что здесь было много той самой крапивы. Впрочем, существует и другая версия. Дело в том, что в середине восемнадцатого века проживал здесь коллежский асессор Крапивин. Не исключено, что переулок назван в честь него.

Главное украшение переулка – Сергиевский храм. Полное его название – церковь Сергия Радонежского что в Старых Серебряниках. Встречались, впрочем, и другие варианты: церковь преподобного Сергия что в Крапивках, церковь преподобного Сергия близ Высокопетровского монастыря, церковь Сергия Святого что в Новых Сторожах.

Кстати, в честь этого храма переулок некоторое время носил еще одно название – Сергиевский. Вариативность свойственна здешним местам.

Летом 1804 года здесь крестили знаменитого писателя Владимира Одоевского.

В двадцатые годы двадцатого века церковь закрыли, увы. К счастью, сам храм сохранился. Пострадала, по большому счету, только колокольня – она выходила за красную линию улицы и создавала помехи прохожим. И, разумеется, храм полностью был разорен внутри – здесь располагались самые разнообразные организации, в частности цех №2 Первого московского завода коньков.

В 1991 году Сергиевский храм был снова освящен. Чин совершал сам Патриарх Всея Руси Алексий II.

* * *

На противоположной стороне Петровского бульвара, по адресу 2-й Колобовский переулок, 4, расположилась еще одна приметная церковь – Знамения Пресвятой Богородицы за Петровскими воротами. Она была построена в 1681 году на месте одноименного храма, украшавшего это место с 1635 года.

После революции и эту церковь закрыли. Здание использовал то одним, то другим способом. В частности, во время Великой Отечественной в храме расположилась лаборатория анизотропных структур Академии наук СССР, которую возглавлял знаменитый архитектор Андрей Буров – личность ярчайшая, московский денди, ученик и подражатель Корбюзье.

Все это, конечно же, не пошло храму на пользу. Краевед Богоявленский писал в 1968 году: «В 1965 г. церковь имела очень запущенный вид, крыша и купола были дырявые, позолота отсутствовала, стекла выбиты, стены со сколотой штукатуркой и облезлой краской. Тогда же поставили впервые деревянный забор и приступили к ремонту. В 1968 г. основной храм и колокольня были внешне отреставрированы, покрашены; приступили к ремонту придела. Помещение занимает какое-то учреждение, но вывески нет».

Сегодня это действующий православный храм, принадлежащий к Сретенскому благочинию Московской городской епархии Русской Православной церкви. Богослужения возобновились в 1997 году. Таинства и требы для сотрудников Петровки, 38, расположенной неподалеку, совершаются бесплатно.

* * *

Рядом, в доме №15 по Большому Каретному переулку прошло детство артиста и поэта Владимира Семеновича Высоцкого. Он обозначил этот факт в своей известной песне:

Упоминался тот дом и в другой песне Высоцкого:

Высоцкий, родившийся в 1938 году, жил здесь с конца сороковых до конца пятидесятых годов. Самое-самое время, чтобы пробовать жизнь на зубок.

А эпоха была очень даже непростая. Мать Высоцкого вспоминала: «В первом классе 273-й школы учительница попалась слишком строгая. Однажды она очень сурово наказала Володю, он молча собрал свои книжки и тетради и вышел из класса. Пришел в другой первый класс и попросил учительницу: «Можно я буду учиться у вас, мне там не нравится…».

Учительница разрешила остаться. С ней у Володи установились дружеские отношения, она приглашала его к себе домой, угощала чаем с конфетами… Кажется, ее звали Татьяной Николаевной.

В первые послевоенные годы жить было трудно. Я тогда работала в Министерстве внешней торговли, часто приходилось задерживаться на работе. Володя после школы хозяйничал дома. Соседские девочки помогали ему после школы разогревать на электроплите обед, приготовить уроки. Как-то прихожу с работы, а он говорит: «Мамочка, я сегодня заработал, – мы таскали картошку в подвал, а директор магазина дал нам за это по полной кастрюле картошки. Я тебе сюрприз приготовил!» И подает картофельные оладьи. Черные-черные: «Я вот только маслица не нашел и испек их на водичке». На терке натер вместе со шкурой, и я вынуждена была это съесть и похвалить».

Впрочем, семья Высоцкого как раз была более-менее обеспеченная. Отец служил в Германии, сам Володя проводил там много времени. Когда он впервые появился в школе, сразу получил кличку «американец» – настолько чужими и классово чуждыми показались одноклассникам замшевая куртка, новые щегольские ботинки и прочая экипировка Володи.

Кстати, даже черный пистолет в той знаменитой песне имел свой прототип. Школьный товарищ Высоцкого И. Кохановский писал: «Или вот песня «На Большом Каретном». Там стояла наша школа, и там жил Володя, а в этом же доме жил его хороший друг и даже хороший родственник – Анатолий Утевский. Толя учился в той же школе и был двумя классами старше нас. Он был из семьи потомственных юристов и, когда окончил школу, поступил в МГУ на юридический факультет… Утевский проходил практику на Петровке, тридцать восемь. И ему дали пистолет – черный такой, помните: «Где твой черный пистолет?!…«».

Сам Высоцкий вспоминал то время, ту свою «каретную» компанию: «Это было самое запомнившееся время моей жизни. Позже мы все разбрелись, растерялись… Но все равно я убежден, что каждый из нас это время отметил… Можно было сказать только полфразы, и мы друг друга понимали в одну секунду, где бы ни были; понимали по жесту, по движению глаз – вот такая была притирка друг к другу. И была атмосфера такой преданности и раскованности – друг – другу мы были преданы по- настоящему… Сейчас уже нету таких компаний: или из-за того, что все засуетились, или больше дел стало, может быть».

Дом же был построен в 1900 году по проекту архитектора В. А. Ковальского.

* * *

Ближе к концу бульвара – старые постройки легендарного ресторана «Эрмитаж». Мы о нем писали в книге про Неглинную. Остановимся тут лишь на нескольких славных событиях, происходивших в этом ресторане.

В 1877 году здесь состоялось очень странное событие – свадьба Петра Ильича Чайковского и Антонины Милюковой. Инициатором этого действия была невеста – она признавалась, что до этого более четырех лет тайно любила композитора. Особенно неравнодушными ее оставили глаза Чайковского: «Я их, эти чудные, дивные глаза, всю жизнь никогда не забывала. Они грели издали меня так же, как вблизи. Вот эти-то глаза меня и покорили на всю жизнь».

Чайковский ответил согласием. «От чего бы не жениться, – подумал он. – Пожалуй, можно б и жениться. Заодно и слухи поутихнут».

Петра Ильича сильно раздражали закулисные разговоры о его нетрадиционной ориентации.

Чувство было страстным. Милюкова писала своему будущему супругу: «Но где бы я ни была, я не буду в состоянии ни забыть, ни разлюбить Вас. То, что мне понравилось в Вас, я более не найду ни в ком, да, одним словом, я не хочу смотреть ни на одного мужчину после Вас…

Недостатки Ваши ровно ничего для меня не значат. Может быть, если бы Вы были совершенством, то я и осталась бы совершенно хладнокровной к Вам…

Нет такого недостатка, который бы заставил меня разлюбить Вас; это ведь не минутное увлечение, а чувство, развившееся в продолжение очень долгого времени, и уничтожить его теперь я положительно не в силах, да и не хочу…

Жить без Вас я не могу и потому скоро, может, покончу с собой. Так дайте же мне посмотреть на Вас и поцеловать Вас так, чтобы и на том свете помнить этот поцелуй…»

Сама же свадьба была очень скромной. Венчались в церкви Георгия на Малой Никитской. На церемонии и свадебном обеде кроме собственно молодых, присутствовало несколько самых близких друзей. Сестричка невесты назвала тот обед похоронным. По окончании застолья молодые выехали в Петербург.

Здесь же в 1891 году праздновали свою свадьбу Михаил Абрамович Морозов и его возлюбленная Маргарита Кирилловна, урожденная Мамонтова. Ситуация была ровно противоположной. Венчались тоже на Никитской, только на Большой, в университетском храме.

Молодые еле досидели до окончания роскошной обеденной церемонии, а, досидев, поспешно выехали в Петербург. Им не терпелось оказаться наедине друг с другом.

Здесь же в 1911 году была отмечена закладка здания университета имени Шанявского, ныне известного как здание РГГУ недалеко от станции метро «Новослободская». С этим событием была связана прелюбопытная история.

Много красивых слов произносилось тогда в этих стенах в память его основателя Альфонса Леоновича Шанявского. Истинная виновница этого торжества, вдова Шанявского Лидия Алексеевна, сидела скромно, на нее никто внимания не обращал. Да она и не стремилась собирать восторженные комплименты. Она вообще относилась к затее с университетом несколько иначе, чем присутствующие. Для них это был выдающийся пример служения обществу, проявленный покойным Альфонсом Шанявским. А для нее – памятник любви. Ее собственной любви к трагически ушедшему супругу.

Лидия Алексеевна писала: «Главной его мечтой всегда было все свои средства оставить на такое высшее учебное заведение, где могли бы свободно, без требований аттестатов зрелости учиться и мужчины, и женщины, и русские, и нерусские, одним словом, все, кто учиться желал».

Добрая женщина немножечко лукавила – богатство Альфонса Шанявского было, в общем-то, ее приданным. До свадьбы он особых капиталов не имел.

Альфонс Леонович Шанявский родился в 1837 году. Род его происходит из польского местечка Шанявы – отсюда, собственно, и фамилия. В возрасте семи лет вывезен в Россию, обучался в Тульском кадетском корпусе, продолжил образование в кадетских же корпусах Орла и Петербурга. Затем – служба в гвардейском Егерском полку, обучение в Академии Генерального штаба, туберкулез – первый предвестник будущего трагического заболевания – и перевод – по состоянию здоровья – на Дальний Восток.

Там, дослужившись до генеральского звания, вышел в отставку. И там же женился. Удачно женился – на золотопромышленнице далеко не первой молодости Лидии Алексеевне Родственной. Ему было чуть меньше сорока. Жене – еще на несколько лет меньше.

В 1882 году Шанявский – уже будучи богатым москвичом – принимает дворянский титул. Денег – немерено, жена любит как кошка, о чем еще мечтать? Шанявский увлекается входящим в моду меценатством. Благо есть что тратить. Помогает ему в этом и супруга. Она и раньше, до замужества занималась общественной деятельностью, но, что называется, без фанатизма. Но теперь деятельность Шанявских приобретает иные масштабы. В частности, в 1994 году Альфонс Леонович жертвует 120 000 рублей на восстановление тех же врачебных курсов, к тому времени разогнанных. Перечисляет огромные суммы на организацию гимназии в Благовещенске. Открывает Русско-Польскую библиотеку в Москве. Все это – на деньги с золотых приисков, полученные в качестве приданного. Но супруга не сопротивляется. Она влюблена, и ее все устраивает.

И как апофеоз – завещание капитала университету.

После смерти любимого мужа госпожа Шанявская с недюжинной энергией бросилась воплощать его мечту. Спустя годы правление университета констатировало: «Началась трехлетняя борьба за открытие университета, чему реакционные течения 1906—1908 гг. ставили всевозможные помехи. В этой борьбе, опять-таки, Лидия Алексеевна не щадила никаких усилий. Не обращая внимания ни на свои годы – ей уже тогда шел седьмой десяток лет, – ни на состояние своего здоровья, она во все важные для успеха дела моменты сама являлась в Петербург, и несомненно, что, если бы не ее моральный авторитет, проект университета в июне 1908 г. был бы похоронен ретроградно настроенным Государственным Советом.

Когда 2 октября 1908 г. университет наконец был открыт, Лидия Алексеевна не переставала отдавать ему все свои силы и мысли. Получив в пожизненное пользование все состояние своего покойного мужа и не располагая при этом сколько-нибудь значительными личными средствами, она тем не менее из предоставленных ей завещанием мужа средств не тратила на себя ни копейки. Для себя она довольствовалась такой скромной обстановкой, в какой тогда жили в Москве средней руки служащие. Зато благодаря ее взносам в кассу университета он имел возможность не только расширить свою деятельность, но и построить для себя собственное здание».

Она словно бы сверяла все свои шаги с тем, как бы к ним отнесся Альфонс Леонович. Приобретение нового выезда, новой шубы – пожалуй, осудил бы. А покупку современного оборудования для географического кабинета глядишь бы одобрил. С этим и жила.

У наших современников это строение в первую очередь ассоциируется с революционным театром «Школа современной пьесы». Он возник сравнительно недавно, в 1989 году, и его по праву можно называть детищем горбачевских реформ. Первым спектакле был «Пришел мужчина к женщине». Труппа была звездная – Михаил Ефремов, Альберт Филозов, Ирина Алферова, Любовь Полищук. Одни «звезды» уходили, а другие приходили. Уровень поддерживался всегда. Вплоть до 1913 года, когда легендарное здание практически полностью сгорело.