Владычица Рима

Пленник приложил ладонь к груди, как бы безмолвно спрашивая: не ошибся ли он? Девочка кивнула, подтверждая: да, она зовет его.

Шаг, еще шаг… Пытливый взгляд ловит каждый жест госпожи. Вот он уже в полушаге от ложа.

Опять движение руки. Пальцы указывают на ковер.

Не выразив ни удивления, ни досады, юноша покорно опустился на колени. Внимательно, почти пристально рассмотрев его лицо, Лиина чуть кивнула, словно соглашаясь с чем-то, и спросила:

– Как твое имя?

– Валерий Цириний Гальба.

– Знатное имя.

– Да… госпожа, – бесстрастно согласился юноша.

– Расскажи мне, Валерий Цириний Гальба, кто ты, откуда родом и что привело тебя в этот шатер?

Помедлив какое-то мгновение, пленник заговорил, заглядывая в глаза своей госпоже:

– Родился я в консульство Марка Валерия Мессалы и Гнея Летула, в девятый день до январских календ в усадьбе близ Гаррация. Мой отец – Сервий Гальба, консуляр и один из красноречивейших ораторов Рима, мать – Мумия Ахаика, внучка Катулла, впрочем, известная в Риме лишь достойным поведением. Матери я не помню, потому что потерял ее рано, но, лишив меня одной матери, судьба послала мне вторую, так как, назвав мачехой Ливию Оцелину, вторую жену моего отца, я бы проявил ничем не оправданную черную неблагодарность. Даже теперь, стоя перед лицом судьбы, принявшей ваш облик, госпожа, я не могу определить, кто из них больше сделал для меня: то ли та, что даровала мне жизнь, то ли та, что даровала разум. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, отец надел на меня белую тогу и предложил на выбор две карьеры: гражданскую и военную. Я выбрал войну. Я не был ни глуп, ни ленив. Влияние отца и его богатство тоже значили немало, и к тому времени, когда Отец римского народа и его Император разгневался на царя Эвхинора и послал свои легионы в землю Камней, я командовал конной турмой[3] и имел надежду на должность легата.

Неделю назад моя турма была передана во временное подчинение Помпонию Гаю Луцию, легату первого легиона. Почти целую неделю мы искали боя с воинами госпожи и сегодня на рассвете нашли его. Сражение было долгим и тяжелым, но после полудня Боги отвернулись от нас, и весы судьбы склонились на сторону тех, кто жил на этой земле всегда. Видя неизбежность гибели, и всеми силами желая спасти остатки своей турмы, я попытался увести ее…

– Ты бежал с поля боя? – перебила его девочка.

Ни единый мускул не дрогнул на лице пленника. Все тем же ровным голосом он ответил:

– Я выполнял приказ.

– Приказ? Чей?

– Помпония Гая Луция. Единственного из людей, имевшего право приказывать мне тогда.

Покосившись на Помпония, девушка кивнула:

– Хорошо, значит, ты отступил, а не бежал. Продолжай.

– Отражая удары бесчисленных отрядов…

Девочка опять перебила его:

– Бесчисленных?

В глазах ее пряталась усмешка, и пленник ответил, стараясь сохранить достоинство:

– Госпоже смешно слышать мои слова. Она лучше, чем кто бы то ни было, знает, сколько ее воинов участвовало в битве и во сколько отрядов они были объединены, мне же тогда показалось, что отрядов у госпожи бесчисленное множество. А храбрость умножала это множество стократно.

Усмехнувшись, девушка разрешила:

– Продолжай.

– Теряя людей, мы пробились через перевал. По нашим следам шла конница. Спеша оторваться от нее, мы не заметили засады. Целая туча стрел обрушилась на наши ряды. Мы даже не успели перестроиться, а нас уже смяли, ударив с двух сторон. Резня была чудовищная. Не думаю, что за десять наших голов славные воины госпожи платили хотя бы одной. Подо мной убили коня, и я бросился бежать вверх по склону. Да, госпожа, теперь я бежал с поля боя, если эту кровавую бойню можно назвать боем. Рядом со мной бежали и другие. Вслед нам летели копья, стрелы, а когда мы достигли вершины, то поняли, что спасались зря. Покончив с бывшими внизу, конница обходила гору, и, спускаясь, мы бы попали под ее мечи и копья, а сзади не спеша шла пехота… Тогда я вышел и первым бросил меч. Я видел лица воинов госпожи. Они светились радостью победы, и я подумал, что, радуясь победе, воины будут милостивы к побежденным. Мне, как и моим товарищам, не хватило мужества умереть в бою, и за это мы жестоко поплатились. Из более чем сотни в живых оставили только восьмерых. Остальных перебили. А здесь, в лагере, знатный воин объявил нам, что все мы будем отданы госпоже с тем, чтобы, выбрав из нас тех, кто покажется госпоже приятнее остальных, она провела бы эту ночь в страстной неге наслаждения. Тот же, кого госпожа выгонит этой ночью из своей палатки, будет подвергнут неслыханному поруганию, а потом предан мучительной казни…

Конец истории девочка слушала уже без усмешки. Время от времени она отрывала взгляд от лица рассказчика, пробегала глазами по пленникам у входа, по лежавшему на ковре полководцу: тот оставался в той же позе, как упал. Даже шевельнуться не смел.

Жестокая схватка, поражение, резня, плен и вот теперь чья-то глупая шутка, которая для них таковой не была. Слишком много для одного дня.

Взмах ладони – и ближайший из пленников повторяет жест Валерия, прижимая руку к груди: «Меня?». Кивок в ответ. Большой палец и взгляд госпожи указывают сперва на широкое, низкое кресло в стороне, потом раскрытая ладонь и взгляд устремляются на Помпония.

Пленник понял. Он поспешно подал старику кресло, помог подняться и сесть в него. Благодарная улыбка юной госпожи стала ему наградой за догадливость.

– Итак, ты сказал все?

– Да, – Валерий, как и все в шатре, не упустил ни единого жеста из этой короткой пантомимы и сделал логичный вывод: госпожа желает быть милостива к ним.

– И больше ничего не хочешь добавить?

Юноша искательно улыбнулся:

– Госпожа, дозволь просить…

– О милости?

Робкая улыбка погасла. Валерий с трудом удержал на лице бесстрастное выражение. Каким-то, чуть ли не двенадцатым чувством он определил, что ему просить не следовало. В горле пересохло:

– Да.

Девушка чуть прикусила краешек губы, улыбнулась, скорее инстинктивно, нежели сознательно отметив, что улыбка, в которой торопливо растянул губы пленник, не коснулась его встревоженных глаз, сказала высокомерно:

– Ты очень красив, Валерий Цириний Гальба.

Пальцы властно тронули его щеку.

Глядя поверх ее руки в глаза госпоже, юноша прижал к губам краешек широкого рукава. Как она отнесется к такому выражению покорности? Не рассердилась. Улыбнулась. Правда, едва-едва и почти презрительно, но все-таки…

– И еще мне кажется, что я где-то видела твое лицо, Валерий Цириний Гальба, хотя это и вряд ли возможно.

– Почему, госпожа?

– Я никогда не покидала своего дома.

Что это? Намек? Но на что? Руку она не убрала. Повернуть голову – и губы коснутся ее пальцев. Самых кончиков. В первый раз она ведь улыбнулась, пусть даже и снисходительно, а он молод, красив, в Риме женщины были без ума от него… Боги, как давно это было!

Прикосновение почти к ногтям заставило содрогнуться тело пленника: если девочка сочтет такой поступок слишком вольным… Задержавшись у него в руке ровно столько, сколько длится легкое замешательство, пальцы равнодушно избавились от его касания.

Предчувствуя удар, он отшатнулся, сжался.

– Гордый римлянин, Валерий Цириний Гальба, откуда у тебя такая ласковость и покорность? – вопрос ожег не хуже пощечины, щеки вспыхнули, и юноша поспешно склонил голову, опасаясь выдать свои чувства каким-либо пустяком: блеском ли глаз, движением ли брови. Боги, почему он не догадался сразу! Еще никто и никогда не касался губами ее тонких, но уже потерявших детскую нежность пальцев.

Но что ответить? Рассказать, как, задыхаясь, бежал по склону? Или как хрипят и извиваются товарищи с пропоротым боком или перерезанным горлом?

Они никому не нужны – вот их и режут, а он хочет жить и, значит, должен стать нужным ей…

Нет, этого рассказывать нельзя. Нельзя повторяться, как нельзя и просто воззвать к ее великодушию.

– Госпожа, Рим далек, а императоры любят поклоны. Я не хотел кланяться там, и теперь жизнь моя – как малое зерно, а нахмуренная бровь госпожи – как тяжкий жернов…

Наверно, глаза у него сейчас, как у больной собаки. Ну не тяни же, не мучь молчанием, объявляй свой приговор.

– Ты красиво говоришь, римлянин, но где я могла видеть тебя?

И в самом деле, где она могла его видеть? Попробуй, ответь.

Нет, он ее не помнит и, скорее всего, до сегодняшней ночи не видел. Впрочем, это и к лучшему. Хорошего не скажут, но и плохого не вспомнят. Интересно, дозволено ли ему шутить?

– Может быть, во сне, госпожа?

Лиина улыбнулась. Ответ молодого римлянина понравился ей. Но Боги, как скупа она на улыбки! Кажется, и он улыбается. Не натянуто, не по обязанности. А потому что там, в груди, какая-то тяжесть упала с сердца. Но зачем она протягивает руку? Гладит его по голове. Как догадливую собаку. Хорошо, пусть как собаку. Сейчас он согласен быть для нее и собакой, только бы не валяться в какой-нибудь расщелине.

– Во сне? Это может быть.

Да, она очень довольна его ответом. Настолько довольна, что даже дозволяет: «Проси». Сказано милостиво, но о чем же попросить? Только бы опять не рассердилась.

– Госпожа, пощади нас. Не отдавай на потеху своим воинам, а если кто-то, прогневив Богов, все-таки провинится перед лицом твоим, – пусть смерть его будет легкой и быстрой.

– Это все?

Ждала, что он, как Помпоний, будет молить об избавлении от позорной участи наложника? Ну, нет, не время повторять чьи бы то ни было ошибки.

– О большем просить не смею.

Девочка задумалась.

Неужели она недовольна его ответом? Неужели он не угадал? О мечущий молнии Юпитер, о сияющий Аполлон и сестра его, мечущая стрелы девственница Диана, к вам мольбы мои… Или не знает, что ответить?

Вот подняла голову, невидящим взглядом смотрит сквозь него…

…На загорелом пальце юноши белым пояском выделялся след от недавно снятого перстня. Золотого, с резным серо-зеленым камнем-печаткой, того самого, что надевает знатный юноша в день совершеннолетия вместе с белой тогой. Она хорошо запомнила это кольцо, потому, что видела его отнюдь не во сне.

Но что даст ей это напоминание? Зрелище еще одного человека, раздавленного страхом? Конечно, плата была бы равной: страх за страх, но…

Пленник замер, ловя глазами каждое ее движение, готовый мгновенно отозваться на любое желание госпожи, мелькни оно даже в самом незначительном жесте.

Да, видно, в Риме любят поклоны, потому что кланяться римлянин умеет.

За пределами шатра Лиине послышались знакомые шаги. Радуясь, что сможет уклониться от окончательного ответа, она милостиво разрешила:

– Ступай к остальным. Я подумаю.

Пленник поклонился, встал, попятился, кланяясь и не спуская с девочки настороженных глаз, но та не смотрела на него. Она развернула свиток и сделала вид, что читает, спрятав за папирусом лицо.

«Знать бы, что читает?» – мелькнула у юноши запоздалая мысль.

– Она будет выбирать?

Валерий не шевельнулся, не отвел взгляда от девочки, лишь прошипел сквозь зубы: «Заткнись».

В шатер вошел Авес и, увидев сидевшего Помпония, прикрикнул на него:

– Встать! Что расселся?!

Старик поднялся:

– Мне дозволила сидеть госпожа…

Авес неодобрительно покосился на девочку, но промолчал, и она тоже ничего не сказала, словно бы не была хозяйкой здесь.

Вслед за воином в шатер вошла женщина. Равнодушный взгляд ее скользнул по старику:

– Помпоний Гай Луций? Хорошо. Не надеялась увидеть его здесь…

Она подошла к остальным, по ходу разглядывая их:

– Этот знатный из конницы, этот тоже из конницы и эти двое, а это пехотинец. Странно, как он здесь оказался. Опять из конницы. Он из деревни, служит недавно…

– Я хотел бы услышать нечто иное, госпожа, – почтительно остановил женщину Авес.

– Что именно?

– Например, госпожа ни словом не обмолвилась о том, красивы ли они или…

– Очень красивы, Авес. Так красивы, словно их подбирали специально…

Пряча за папирусным свитком лицо, Лиина тихо прыснула.

– А ты что здесь делаешь? – обратилась женщина к дочери. – Почему не спишь?

– Я спала, —Лиина свернула папирус, села. – Спала и проснулась, потому что услышала их. Не могла же я не узнать: кто они и зачем пришли сюда?

– Узнала?

– Да.

– Что?

– Их привели, чтобы ты могла выбрать себе мужа или мужей. Это как госпоже будет угодно.

– Лиина! Кто сказал тебе такое?!

Девочка вскочила с ложа, подбежала к Валерию, вытолкнула его вперед:

– Он. Правда, красавец?

– Хорош, – согласилась женщина. – Но пошутили и будет. Пусть уходят. С Помпонием я буду говорить завтра. Точнее сегодня, но утром, а остальные мне не нужны.

– Госпожа, – прошептал Валерий, глядя на девочку умоляющими глазами.

– Невозможно, – Лиина невозмутимо разглядывала бледное от ужаса и отчаяния лицо пленника. – Это невозможно, мама.

– Почему?

– Потому, что, как только они переступят порог этого шатра, их убьют. Тут же, за порогом…

Валерий оцепенел, из последних сил сохраняя осанку и выражение лица, приличествующие хорошо вымуштрованному рабу. Товарищи следили за ним с испуганным непониманием.

– …за ними никто не захочет следить всю ночь. А на кровь завтра слетится столько мух…

– Пусть госпожа простит меня, – Авес решил, что пора и ему вставить слово, —я хотел только немного позабавить вас. Я действительно отобрал юношей знатных фамилий, чтобы они беседой развлекли госпожу. Среди них есть даже поэт. Но разве я виноват в том, что развратные римляне так истолковали мои слова?

Женщина кивнула, соглашаясь:

– Я не сержусь. Они и вправду приятны лицом, а возможно, и речью, но я устала и хочу отдохнуть.

– Прощайте, госпожа.

– Доброй ночи, Авес.

Проводив Авеса до двери и поправив ковер, женщина обратилась к дочери:

– Пойдем спать.

– Иду, только скажу кое-что.

– Говори.

Девочка заговорила на латыни, четко выговаривая каждое слово:

– Я вспомнила, где видела этого красавчика. Он командовал теми конниками, что сожгли наш дом и увели нашу козу, а я тогда забралась в кусты терновника, и они меня не увидели. Помнишь? Тебя тогда дома не было, а потом вы все пришли, – а дома-то и нет, – и, очень довольная собой, прошествовала в другую палатку. Женщина задумчиво посмотрела сперва на уходившую дочерь, потом на Валерия. Но ничего не сказала и ушла. Когда за ней упал ковер, Валерий со сдавленным стоном опустился на пол:

– Вот к чему были те намеки! Великие Боги!

– Если это правда, то тебе пощады не будет…

– Заткнись, Марк. Если это случилось, когда мы собирали контрибуцию, то без тебя там тоже не обошлось. Не забывай, что мы с тобой тогда не расставались. Боги! То-то она меня все время разглядывала! И молчала до последнего! Я-то думал… Милосердные Боги! Вы слышите меня?!.

– А что это был за дом? – спросил другой римлянин.

– Разве я помню? Наверно, какая-нибудь лачуга. Сколько их было! И какая теперь разница! Только Боги спасут!

– Что же теперь сделают с нами эти победители? – не отставал тот же юноша. Валерий задумался, ответил не слишком уверенно:

– До утра нас не тронут, а что потом – не знаю.

– А кто она?

– Девочка? Дочь госпожи. Не зря я перед ней на коленях ползал. Отсрочку-то мы получили благодаря ей, доброй девчонке.

– Значит, таинственная госпожа – та женщина, что вошла в самом конце? А она хороша…

– Да. Это была Старуха. Только мы ей совершенно не нужны. Это даже Авес понял. Хотя, по ее словам, мы хороши, как на подбор. Не смешно? Лиина смеялась.

– Может быть, и смешно, только не мне. Чуть сдвинув ковер, в палатку заглянул воин, строго посмотрел на пленников, будто пересчитывал: все ли на месте, но в шатер войти не решился и так же бесшумно скрылся.

– Проверяет, собака, так ли благонравна их Старуха на деле, как и на словах, – вполголоса со злостью заметил Марк.

– Скоты, грубые, тупые скоты! – сдавленно воскликнул один из пленников.

– Цыц, Атий! – перебил его Гальба. – Не вздумай опять завопить. Как собаку придавим. «Поэт!» Здесь Авеса нет. Здесь латынь все понимают, – угрожающе проговорил он и внезапно замолчал, в голове его вдруг промелькнула неожиданная мысль. – Марк!

– Что? – поднял голову юноша.

– Если завтра спросят: кто поэт – говори, что ты. Ты знаешь достаточно стихов.

Марку предложение категорически не понравилось. Он возразил:

– Ты только что сам сказал, что я мог быть с тобой у того дома. Зачем мне лишний раз напоминать о себе? Тебе легче будет умирать вместе со мной?

– Отказываешься? А если Авес все-таки спросит, кто знает стихи? Кто назовется поэтом? Молчите. Все молчат, как рыбы на сковородке, но завтра, конечно, каждый постарается вывести свой род чуть ли не от императорского. Жалкие невежды!

– Не шуми, Гальба, – негромко заметил парень, подавший Помпонию кресло. – Ты не в Риме и не на Марсовом поле. Так что не слишком хвались своей благородной кровью. Как-никак Атия поэтом назвал ты.

– Что плебей, что раб! Надеешься, что за вовремя поданное кресло крошка сохранит твою поганую жизнь?

Пропустив оскорбление мимо ушей, юноша резонно заметил:

– Ну, я ее дом не жег и в кусты ее не загонял. Вина на тебе – тебе и расплачиваться придется.

Такой неблагодарности Валерий никак не ждал. Кулаки его сами сжались для удара…

– Тихо! – окрик Помпония вернул всех к действительности. – Тихо, – повторил легат. – Стыдитесь, римляне! Стыдитесь. Ты, Марк, завтра постарайся развлечь девочку стишками. Узнала она тебя или нет, но ученый раб ценится дороже неуча. Тебе, Гальба, советую быть более невозмутимым. Мало ли что она могла сказать? Может быть, юная госпожа просто так пошутила на прощанье. Она ведь смышленая и лукавая, не заметил?

Валерий разжал пальцы, сел. Легат прав. Слова девочки могли быть обычной прощальной шуткой, но и эта в общем-то здравая мысль абсолютно не успокоила его, а наоборот.

В сердце пленника, как заноза, засела мысль, что такая шутка для малявки слишком уж зла, что, скорее всего, она говорила правду и что изменить уже ничего нельзя. Он лег совершенно расстроенный. До рассвета оставались считанные часы и, возможно, на рассвете его вместе с остальными выведут из шатра, отведут подальше от лагеря, чтобы не привлекать сонмы назойливых мух, велят встать на колени и обезглавят, или…

Потянувшись, юноша ощутил все свое тело целиком. Несколько часов. Несколько, возможно, последних часов. «Не хо-чу, – опасаясь выкрикнуть это вслух, Валерий изо всех сил стиснул зубы. – Не хо-чу! Подумаешь, дом и коза! Только бы дать знать о себе в Рим, и мачеха сразу же вышлет столько денег, что хватит на сто домов и на тысячу коз. Подумаешь, посидела час в колючках! Да он целый день живет, как на жаровне с углями. Чего стоило одно лишь знакомство с Авесом. Это же не человек! Это кровожадное чудовище, ужасный Цербер, оборотень с прекрасным телом и звериной душой! И завтра опять оказаться в его власти?! Не хочу. Что угодно! Любое унижение, но не это! Надо стать нужным… Стать нужным… Стать нужным…»

– Стой, ты куда?

Валерий поднял голову: легат гневно смотрел на стоявшего посреди шатра Атия.

– Куда ты собрался? На свежий воздух?

Юноша огляделся блуждающим, затравленным взором, ответил шепотом:

– Я подумал… А вдруг… Может, великолепная госпожа передумала и сожалеет?

– Глупец! Ты решил погубить всех?! Да ни одна мать не ляжет с мужчиной в постель при дочери и ни одна дочь не сделает этого при матери!

«Какие, однако, у нас у всех одинаковые мысли, – подумал Валерий, закрывая глаза и кладя голову на ладонь. – Абсолютно одинаковые и абсолютно неразумные. Слава Аполлону, нашелся один здравомыслящий… Пусть другие ищут выход, хоть рядом с матерью, хоть рядом с дочерью, хоть на свежем воздухе! Сегодня меня уже ничто не привлекает и не возбуждает…»

…Масло в светильниках выгорало, и скоро темнота накрыла несчастных, дав им, пусть на краткое время, желанные одиночество и покой.

Лиина проснулась рано. Прибрала волосы, оделась, вышла из спальни, убрала потухшие светильники и выглянула наружу.

Вокруг погаснувшего костра спали воины. Только один сидел, оглядывая все вокруг сонными глазами. Увидев девочку, поприветствовал ее:

– Доброе утро, госпожа Лиина. Как вам понравились пленники?

– Не понравились. Они слишком напуганы и измучены страхом до невменяемости. Зачем вы наговорили им все эти глупости?

– С ними иначе нельзя. Да и сами они хороши… Раз пришли незваные – пусть подумают…

Дальше девочка не слушала.

Неинтересно начатый разговор стал ей совсем скучен. Она откинула ковер у входа, закрепила его, чтобы шатер проветривался, села в дверном проеме, в самом солнечном луче, достала из складок одежды свиток со стихами.

Тонкий лучик проник через щель между коврами, осторожно, словно опасаясь, как бы его не прогнали, прокрался по многоцветному ковру – путь его отмечали вспыхивающие как искры шерстинки, взобрался на щеку одного из спящих.

Юноша вздрогнул, резко открыл глаза: совсем рядом кто-то негромко проговаривал ритмичные строфы Гомера. Пленник приподнял голову, огляделся.

Лиина оторвалась от свитка. Встретившись с девочкой взглядом, римлянин отвел глаза и пробормотал в сторону:

– Доброе утро, госпожа.

– Доброе, – отозвалась девочка.

Осторожно, чтобы не потревожить товарищей, пленник поднялся, сделал два шага к выходу и спросил по-гречески:

– Госпоже нравятся стихи Гомера?

– Я учу по ним греческий, так же, как по латинским учу латынь, – глядя собеседнику в глаза, она немного помолчала, а потом добавила: – Когда я вырасту и буду предсказывать будущее, ко мне будут приходить люди со всех концов света. Поэтому я должна знать все главные языки мира.

Взгляд ее, спокойная уверенность и сдержанная гордость, с которой она предсказывала себе жалкую участь гадалки, смутили римлянина. Не зная, что ответить, он отвернулся и пробормотал:

– Иные гордятся родовитостью, а эта – безродностью!

Лиина услышала:

– Как твое имя?

– Марк Корнелей Руф.

– Марк Корнелей Руф? Знатное имя. Верно, не чета моему. В твоем роду, наверно, были триумфаторы, сенаторы, цензоры, квесторы? Не так ли?

– Да.

– Их имена, конечно, занесены на медные доски в Капитолии?

– Да.

– Конечно. Иначе и быть не может. Чем ты командовал в этом бою?

– Турмой.

Девочка улыбнулась, словно услышала то, что ожидала услышать:

– Ты лжешь, Марк Корнелей Руф. Ты был в подчинении у Гальбы, и твоя родовитость не помешала тебе солгать, но тебя подвело лицо. Оно тоже не из тех, что легко забывается. Но ты что-то замолчал, Марк Корнелей Руф? Тебе нечего сказать? Не помешала тебе твоя родовитость мародерить по чужим деревням?..

Стиснув зубы, юноша смотрел на приоткрытый дверной проем. О язвительной фразе он пожалел сразу, как только она сорвалась у него с языка. Кто же мог подумать, что у девчонки такой слух!

– Или Марк Корнелей Руф, благородный римлянин с тройным именем, струсил перед дочерью гадалки, никогда не видевшей своего отца и имеющей только одно имя?

Оскорбление заставило пленника разжать зубы. Он заговорил жестко, почти высокомерно:

– Я не струсил и не солгал, но когда у госпожи уводили ее козу, она не стала приводить доводы в защиту своей собственности. Она не пошла сражаться за козу, рискуя жизнью. Она поступила умнее – спряталась.

Такой отповеди девочка не ожидала. На лице ее отразилось что-то вроде задумчивой оторопи.

Лиина поднялась с ковра.

Липкий страх опять стиснул сердце пленника, выжимая сквозь поры кожи мелкие капельки холодного пота.

Но сказанное – сказано. Что поделаешь? А вот что!

Медленно и тяжело Марк опустился на колени, сказал, глядя в сторону опустевшими глазами:

– Бей, – ему очень хотелось поднять руку. Хотя бы для того, чтобы прикрыть лицо. Пытаясь перебороть это желание, он повторил уже с мольбой. – Ну? Бей же. Все равно больше, чем меня унизили вчера, меня уже никто не унизит…

Лиина накрутила на палец длинную, почти добела выгоревшую прядь волос, несколько раз несильно дернула за нее, словно проверяя, наяву все происходит или во сне.

– Марк Корнелей Руф, вообще-то меня учили, что происхождение не может позорить человека. Ведь не в нашей власти выбирать родителей и место рождения. Меня учили, что презрения достоин тот, кто ради выгоды отказывается от своего рода и имени, но если Марк Корнелей Руф уверен, что сила в споре – лучшее доказательство… Мне очень жаль, но мне нечего больше сказать, – палец выскользнул из волосяной петли, расправил свернувшийся свиток.

Девочка села на прежнее место.

– Госпожа…

Лиина подняла глаза, чуть повернула голову. Взгляд ее выражал скуку и удивление. «Ты еще здесь?» – ясно читалось в нем.