КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные судьбы
- -
- 100%
- +
После подавления эсеровского мятежа было проведено следствие, в связи с чем Дзержинский временно сложил с себя полномочия председателя ВЧК, которые вернул себе в августе.
Эти два месяца обязанности председателя исполнял Ян Христофорович Петерс, сидевший в тюрьме во время царизма. Впоследствии он был представителем ВЧК в Туркестане, в 1930 году из ОГПУ перешел на партийную работу, в 1938-м его расстреляли. В циркуляре № 47, подписанном Яном Петерсом, говорилось, что ВЧК «в своей деятельности совершенно самостоятельна, производя обыски, аресты, расстрелы, давая после отчет Совнаркому и ВЦИК».
По указанию Ленина 10 июля допросили и самого Дзержинского: он тоже был под подозрением, поскольку в мятеже участвовали его подчиненные. И кроме того, как мог он проморгать, что на его глазах готовится убийство немецкого посла и зреет заговор? Дзержинский рассказал на допросе:
«Приблизительно в половине июня мною были получены сведения, исходящие из германского посольства, подтверждающие слухи о готовящемся покушении на жизнь членов германского посольства и о заговоре против Советской власти.
Членами германского посольства был дан список адресов, где должны были быть обнаружены преступные воззвания и сами заговорщики. Это дело мною было передано для расследования товарищам Петерсу и Лацису. Предпринятые комиссией обыски ничего не обнаружили. В конце июня мне был передан новый материал о готовящихся заговорах… Я пришел к убеждению, что кто-то шантажирует нас и германское посольство».
Подпись Дзержинского на мандате, который Блюмкин предъявил в посольстве, была поддельной, а печать подлинной. Дзержинский объяснил: «Александрович был введен в комиссию в декабре месяце прошлого года по категорическому требованию эсеров. У него хранилась большая печать, которая была приложена к подложному удостоверению от моего якобы имени, при помощи которого Блюмкин и Андреев совершили убийство. Блюмкин был принят в комиссию по рекомендации ЦК левых эсеров».
О своих действиях в день мятежа Дзержинский рассказал следующее:
«Сведения об убийстве графа Мирбаха я получил 6 июля, около трех часов дня от Председателя Совета Народных Комиссаров по прямому проводу. Сейчас же поехал в посольство с отрядом, следователями и комиссаром для организации поимки убийц.
Лейтенант Миллер встретил меня громким упреком: «Что вы теперь скажете, господин Дзержинский?» Мне показана была бумага-удостоверение, подписанное моей фамилией…
Тогда я с тремя товарищами (Трепаловым, Беленьким и Хрусталевым) поехал в отряд, чтобы узнать правду и арестовать Блюмкина. В комнате штаба было около десяти – двенадцати матросов. Попов в комнату явился только после того, как мы были обезоружены, стал бросать обвинения, что наши декреты пишутся по приказу «его сиятельства графа Мирбаха»…»
Подобное поведение было расценено как восстание левых эсеров. Большевики арестовали их фракцию на съезде Советов. В ответ вооруженные эсеры захватили телеграф и телефонную станцию, печатали свои листовки, члены ЦК разъехались по воинским частям и заводам.
Но поднять Москву эсерам не удалось: рабочие и солдаты довольно спокойно относились к Брестскому миру.
Военные, присоединившиеся к левым эсерам, предлагали взять Кремль штурмом, пока у восставших перевес в силах. Но руководители эсеров удерживали военных: их задача – оборона штаба! Эсеры действовали нерешительно, потому что боялись, что прямая схватка с большевиками пойдет на пользу мировой буржуазии.
Левые эсеры хотели показать большевикам, а заодно и немецкому военному командованию свою силу. Они пользовались поддержкой и в армии, и среди крестьянства (на выборах в Советы им достались голоса почти всех крестьян) и, учитывая это, всерьез полагали, что смогут развернуть революционное движение в Германии.
Эсеры исходили из того, что без поддержки мировой революции в России подлинный социализм не построить. Лидер эсеров Мария Спиридонова, объясняя, что Брестский мир задержал германскую революцию на полгода, писала Ленину после 6 июля: «В июле мы не свергали большевиков, мы хотели одного – террористический акт мирового значения, протест на весь мир против удушения нашей Революции. Не мятеж, а полустихийная самозащита, вооруженное сопротивление при аресте. И только».
Сравнительно пассивная позиция эсеров позволила большевикам взять инициативу в свои руки. Наркомвоенмор Троцкий вызвал из-под Москвы два латышских полка, верных большевикам, подтянул броневики и приказал обстрелять штаб отряда Попова из артиллерийских орудий. Через несколько часов левым социалистам-революционерам пришлось сложить оружие.
К вечеру 7 июля мятеж был подавлен. Заместителя Дзержинского по ВЧК В.А. Александровича и двенадцать сотрудников из отряда Попова расстреляли.
Убийцы Мирбаха начальник отдела ВЧК по борьбе с международным шпионажем Яков Блюмкин и его напарник Николай Андреев получили по три года, но и этого срока не отсидели.
Блюмкин так объяснил причины теракта:
«Я противник сепаратного мира с Германией и думаю, что мы обязаны сорвать этот постыдный для России мир…
Но кроме общих и принципиальных моих, как социалиста, побуждений, на этот акт толкают меня и другие побуждения. Черносотенцы-антисемиты, многие из которых германофилы, с начала войны обвиняли евреев в германофильстве, сейчас возлагают на евреев ответственность за большевистскую политику и сепаратный мир с немцами.
Поэтому протест еврея против предательства России и союзников большевиками в Брест-Литовске представляет особое значение. Я как еврей и социалист беру на себя свершение акта, являющегося этим протестом».
19 мая 1919 года президиум ВЦИК реабилитировал Блюмкина и вернул его в ВЧК. Потом он служил в разведке, но через десять лет, 3 ноября 1929 года, был расстрелян за то, что встретился с уже высланным из страны Троцким. Это преступление было пострашнее убийства германского посла…
В целом к эсерам отнеслись достаточно снисходительно. Эсеры считали, что Ленин испытывает к ним симпатию, помня о старшем брате – эсере Александре, повешенном в 1887-м за покушение на императора Александра III.
Июльский мятеж имел трагические последствия для нашей истории. Социалисты-революционеры были изгнаны из политики и из государственного аппарата и, таким образом, уже не имели возможности влиять на судьбы страны. Позднее, уже при Сталине, всех видных эсеров уничтожат, российское крестьянство лишится своих защитников, а советская власть станет однопартийной и получит дополнительный повод для репрессий.
ВЧК стала орудием уничтожения всех, кроме большевистской, социалистических партий в России, которые в 1917 году объединяли больше миллиона человек. Эсеры и меньшевики фактически были поставлены вне закона: их судьбу решали закрытые инструкции ВЧК, в суд дела социалистов не передавали.
Политбюро поручило чекистам сделать упор «на постановке осведомления, внутренней информации и извлечении всех контрреволюционных и антисоветских деяний во всех областях». Меньшевиков и социалистов-революционеров методично уничтожали. Последних расстреляли 11 сентября 1941 года в лесу под Орлом. Это уже были старики и старухи, но Сталин все равно их боялся.
В орловской тюрьме провели остаток жизни многие лидеры эсеров. Среди них была и легендарная Мария Александровна Спиридонова. 29 января 1906 года двадцатилетняя Спиридонова, член тамбовской эсеровской боевой дружины, из револьвера смертельно ранила жандармского полковника Луженовского, который беспощадно усмирял крестьянские бунты в Тамбовской области. Спиридонову приговорили тогда к смертной казни через повешение, но заменили бессрочной каторгой.
После Февральской революции она стала вождем левых эсеров. В 1917-м Спиридонову называли самой популярной и влиятельной женщиной в России. Ее тоже расстреляли 11 сентября 1941-го. Она потеряла все, включая свободу, поскольку выступала против сотрудничества с немцами, и тем не менее ее уничтожили из опасения, что она перейдет на сторону немцев!
«ДЕЛО ЛОККАРТА»
Умело действовавшие агенты-провокаторы помогли Феликсу Дзержинскому в 1918 году ликвидировать разведывательную сеть западных стран в Советской России.
Летом 1918-го в Москве был разоблачен так называемый «заговор послов», хотя самих послов в Москве и не было: никто в мире Советскую Россию еще не признал.
Главным заговорщиком был английский дипломат Роберт Брюс Локкарт. После революции его отправили в Москву для налаживания неофициальных контактов с большевиками. Он установил неплохие отношения с первым наркомом иностранных дел Троцким и его заместителем и будущим преемником Георгием Васильевичем Чичериным.
Локкарт вспоминал, что оказался бок о бок с людьми, которые работали восемнадцать часов в сутки и в которых жил дух самопожертвования и аскетизма, вдохновлявший пуритан и ранних иезуитов.
Но в Англии к Локкарту относились скептически, его сообщениям из Москвы не верили. Один из чиновников английского министерства иностранных дел говорил: «Может быть, господин Локкарт и давал нам негодные советы, но нас нельзя обвинить в том, что мы им следовали».
Локкарт даже в те трудные времена жил в Москве в свое удовольствие, посвящая большую часть времени своей знаменитой любовнице баронессе Будберг.
Роберт Брюс Локкарт оставил интересный портрет председателя ВЧК: «Дзержинский – человек с корректными манерами и спокойной речью, но без тени юмора. Самое замечательное – это его глаза. Глубоко посаженные, они горели холодным огнем фанатизма. Он никогда не моргал. Его веки казались парализованными».
Локкарта допрашивал Ян Христофорович Петерс, в то время заместитель председателя ВЧК.
Он показал англичанину свои ногти в доказательство тех пыток, которым подвергся в застенках дореволюционной России, пишет Локкарт. Ничто в его характере не обличало бесчеловечное чудовище, каким его обычно считали. Петерс говорил Локкарту, что каждое подписание смертного приговора причиняет ему физическую боль.
«Я думаю, – писал Локкарт, – это была правда. В его натуре была большая доля сентиментальности, но он был фанатиком, он преследовал большевистские цели с чувством долга, которое не знало жалости… Этот странный человек, которому я внушал почему-то интерес, решил доказать мне, что большевики в мелочах могут быть такими же рыцарями, как и буржуа…»
После заключения Брестского мира, когда стало ясно, что Советская Россия не станет более воевать с немцами, союзники решили, что большевиков надо свергнуть и привести к власти новое правительство, которое возобновит войну с Германией.
Локкарт прежде всего установил отношения с Борисом Викторовичем Савинковым и переслал в Лондон план этого лидера эсеров-боевиков: «убить всех большевистских лидеров в ночь высадки в России войск Антанты». Сами англичане, конечно, не собирались убивать вождей революции: для этого у них была местная агентура.
Во время Первой мировой войны английская разведка добилась больших успехов и по праву считалась самой эффективной в мире спецслужбой. Но в России действовали скорее дилетанты. Во всяком случае, самой крупной фигурой из них был родившийся в России английский подданный Сидней Рейли, авантюрист и фантазер.
Локкарт и Рейли проиграли Дзержинскому, который подослал к ним двух чекистов-латышей под видом командиров Красной армии, разочаровавшихся в революции и предложивших англичанам убить Ленина и Троцкого. Однако Сидней Рейли считал, что убивать не надо, достаточно выставить их на посмешище – снять с Ленина и Троцкого брюки и провести их в нижнем белье по улицам Москвы.
После убийства председателя Петроградской ЧК Урицкого и покушения на Ленина с «заговором послов» было покончено. Английское посольство было захвачено, Локкарта и других англичан арестовали, а потом выслали из страны.
Сиднея Рейли в 1925-м заманили в Советский Союз обещанием устроить встречу с лидерами антисоветского подполья. 28 сентября он перешел границу и под наблюдением чекистов приехал в Москву, где и был арестован. Он дал все показания, которые от него требовали. Но судить его не стали: 5 ноября 1925 года его просто убили. Четыре чекиста вывезли его за город будто бы на прогулку и затем выстрелили ему в спину. После контрольного выстрела в грудь привезли труп обратно и на следующий день закопали во дворе внутренней тюрьмы ОГПУ на Лубянке.
ДВА РОМАНТИКА
При Дзержинском возник конфликт между разведкой и дипломатией, который не улажен и по сей день.
В конце 1921 года народный комиссариат по иностранным делам переехал в дом бывшего страхового общества «Россия» на Кузнецком мосту (дом номер 21/5), где располагался до 1952 года, когда дипломатам передали только что отстроенное высотное здание на Смоленской площади.
От наркомата до здания ГПУ (впоследствии ОГПУ) на Лубянке буквально два шага, и дипломаты несколько иронически называли чекистов «соседями». Это словечко прижилось и употребляется до сих пор.
Но отношения у двух ведомств были отнюдь не добрососедскими, тем более что второй в истории Советской России нарком иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин позволял себе то, на что не решатся его преемники, он открыто спорил с чекистами и возмущался применявшимися ими методами работы.
Нарком Чичерин вообще был человеком не от мира сего. Идеалист, глубоко преданный делу, он вошел в историю как трагическая фигура, не приспособленная для советской жизни. И этот человек, в котором не было ничего советского, установил основные принципы советской дипломатии, продолжавшие действовать почти до самого распада Советского Союза.
Между Дзержинским и Чичериным было много общего. Дворяне из образованных семей, они были неутомимыми и добросовестными тружениками, идеалистами, преданными делу людьми. Но их взгляды на пути построения коммунизма сильно разошлись.
8 марта 1925 года Дзержинский обиженно писал члену политбюро Григорию Евсеевичу Зиновьеву: «Для ОГПУ пришла очень тяжелая полоса. Работники смертельно устали, некоторые до истерии. А в верхушках партии известная часть начинает сомневаться в необходимости ОГПУ (Бухарин, Сокольников, Калинин, весь наркомат иностранных дел».
Главным своим внутренним врагом Чичерин называл Коминтерн. У Советского Союза в 20-х годах были две политики: государственная, которую осуществляли Чичерин и наркомат иностранных дел, и коминтерновская.
Призывы руководителей Коминтерна и Советского Союза к мировой революции, обещания поддержать вооруженное восстание пролетариата, откровенная помощь компартиям подрывали усилия советской дипломатии поладить с окружающим миром.
Скажем, Москва деньгами и оружием помогала немецким коммунистам, полагая, что мировая революция начнется в Германии. Одновременно Москва тесно сотрудничала с правительством Германии и с рейхсвером, который сокрушал коммунистов.
Вторым своим врагом Чичерин считал ГПУ:
«Руководители ГПУ были тем невыносимы, что были неискренни, лукавили, вечно пытались соврать, надуть нас, нарушить обещания, скрыть факты… Аресты иностранцев без согласования с нами вели к миллионам международных инцидентов, а иногда после многих лет оказывалось, что иностранца незаконно расстреляли (иностранцев нельзя казнить без суда), а нам ничего не было сообщено.
ГПУ обращается с НКИД как с классовым врагом… Ужасная система постоянных сплошных арестов всех частных знакомых инопосольств… Еще хуже вечные попытки принудить или подговорить прислугу, швейцара, шофера посольства и т. д. под угрозой ареста сделаться осведомителями ГПУ… Некоторые из самых блестящих и ценных наших иностранных литературных сторонников были превращены в наших врагов попытками ГПУ заставить путем застращиваний их знакомых или родственников их жен осведомлять об них ГПУ…
Внутренний надзор ГПУ в НКИД и полпредствах, шпионаж за мной, полпредами, сотрудниками поставлен самым нелепым и варварским образом…»
Скандалы между двумя ведомствами возникали на каждом шагу, и Чичерин был возмущен тем, что чекисты не церемонятся с наркоматом иностранных дел.
В марте 1921 году сотрудники ЧК арестовали сотрудника НКИД, подозревая его в шпионаже. Дзержинский сообщил об аресте Ленину, но Чичерину ничего не сказал. Нарком даже не мог узнать, за что именно задержали его подчиненного.
Чичерин написал Дзержинскому злое письмо:
«Или надо окружить Россию китайской стеной, или надо признать, что ее международные интересы являются коренными интересами ее, и действия во вред им бьют по республике.
Если это не останавливает некоторых Ваших агентов, не позволяйте им этого. Мы знаем их уровень… Думаю, что имею политическое и моральное право настаивать, чтобы мне, наконец, сообщили, в чем дело».
ОГПУ старалось проникать в иностранные посольства в Москве, расшифровывать телеграммы, которыми посольства обменивались со своими странами. Часто действовали неумело, и, когда посольства это обнаруживали, возникал скандал. Объясняться приходилось наркомату иностранных дел.
Политбюро не один раз создавало комиссии для разрешения споров между НКИД и ОГПУ. В 1923 году такую комиссию возглавлял секретарь ЦК Вячеслав Молотов, в 1928-м председатель Центральной контрольной комиссии Серго Орджоникидзе.
В те времена с чекистами еще можно было спорить. Госбезопасность не была всевластной.
«Между разведкой и наркоматом иностранных дел всегда шла жестокая борьба за влияние… Почти всегда сведения и заключения этих двух учреждений по одним и тем же вопросам расходятся между собой… Борьба принимает особенно острые формы при назначении сотрудников за границей и продолжается за границей между послом и резидентом», – отмечал Георгий Агабеков, первый советский разведчик, бежавший на Запад.
Георгий Агабеков был резидентом советской разведки в Афганистане, Иране и Турции. Свои воспоминания он написал еще в 1930 году, они вышли под названием «Секретный террор: записки разведчика».
«Борьба за границей между послом и резидентом выливается иногда в ожесточенные формы. Корень борьбы лежит в двоевластии, создающемся вследствие полной автономности резидента. Страх перед ним служащих за границей сильнее страха перед послом. Посол сам чувствует над собой постоянный контроль и всегда ожидает какой-нибудь пакости со стороны резидента», – отмечал Георгий Агабеков.
В последующие годы эта ситуация только ухудшилась. Спецслужбы могли сломать карьеру любому дипломату, если решали, что ему «нецелесообразно» выезжать за границу. Наркомат иностранных дел, а затем МИД получали отказ на стандартном бланке с грифом «Совершенно секретно». Даже руководители наркомата, а затем министерства иностранных дел могли только гадать, чем не угодил «соседям» тот или иной человек…
Резиденты бдительно следили за послами и о всех промахах докладывали в Москву, что заставляло послов тихо ненавидеть и бояться своих помощников-разведчиков.
Но во времена Агабекова, когда наркомом иностранных дел был Чичерин, дипломаты могли ответить тем же.
«Заместитель председателя ВЧК Уншлихт снабдил меня письмом к управляющему делами Наркоминдела с просьбой устроить на службу, – вспоминает Агабеков. – Несмотря на личное письмо Уншлихта, Наркоминдел меня не принял».
Когда Агабеков уже был резидентом в Афганистане, посол требовал показывать ему все телеграммы, уходившие в Москву. Потом это стало невозможным. Послы, смирившись, стали придерживаться принципа, что с резидентом не ссорятся.
БРОНИРОВАННЫЙ КУЛАК
1 декабря 1921 года политбюро обсуждало проект нового положения о Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности при Совнаркоме. Проект доработала комиссия в составе Каменева, министра юстиции Курского и Дзержинского. 6 февраля 1922 года президиум ВЦИК утвердил декрет «Об упразднении Всероссийской чрезвычайной комиссии и правилах производства обысков, выемок и арестов».
Всероссийская чрезвычайная комиссия, которая подчинялась непосредственно правительству, была преобразована в Государственное политическое управление (ГПУ) при наркомате внутренних дел. Это понижение статуса карательного ведомства казалось логичным: война закончилась, врагов стало меньше. За пару лет штат ведомства Дзержинского сократился втрое.
На положении Дзержинского это преобразование никак не сказалось, потому что он-то и был наркомом внутренних дел, так что в качестве начальника ГПУ подчинялся сам себе.
Остальным чекистам, особенно работавшим далеко от Москвы, это не понравилось, ведомственная обида взяла верх, и через полтора года, в ноябре 1923-го, ГПУ преобразовали в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) на правах самостоятельного наркомата.
В 1922 году вступил в действие новый Уголовный кодекс. ГПУ лишилось права выносить смертные приговоры и отправлять политических заключенных в административную ссылку. Но Дзержинский все-таки добился для себя права без суда ссылать членов запрещенных политических партий и тех, кого обвиняли в контрреволюционной деятельности.
В 1923 году Дзержинский возглавил ОГПУ и оставил пост наркома внутренних дел. Он по должности входил в Совет народных комиссаров, но с правом совещательного голоса. В каждой республике было собственное ГПУ, которое подчинялось не местному правительству, а непосредственно Москве.
Это была принципиальная линия: госбезопасность не подчиняется местным органам власти, которые всегда были этим недовольны. Партийным секретарям не нравилось, что рядом существует какая-то тайная сила, которая исполняет только команды из Москвы, не дает им отчета в своей деятельности и даже присматривает за ними.
Но попытки местной власти обрести власть над чекистами не удались, потому что ЦК сразу понял цену органам госбезопасности как важнейшему инструменту контроля над страной.
16 октября 1918 года Ян Петерс, временно исполняя обязанности председателя ВЧК, подписал циркулярное письмо всем губернским комитетам партии:
«За последнее время под слухом массового террора, который проводят всюду Чрезвычайные Комиссии, обывательская масса, мелкая и крупная буржуазия завыла самым настоящим образом. Период террора против буржуазии после покушения на тов. Ленина и убийства тов. Урицкого был единственный, пожалуй, период, когда пролетариат на деле применил этот террор, от резолюции перешел к настоящему его осуществлению.
И вот под влиянием этого страха и воплей пострадавшей буржуазии в целом ряде советских учреждений, среди отдельных советских работников и даже, что очень печально, среди отдельных членов нашей партии начался поход против ЧК.
Начинается подчинение их отделам местного управления, начинаются перевыборы и назначения председателей комиссии, поднимается кампания в газетах и т. д.
Не отрицаю того, что в некоторых комиссиях, главным образом уездных, творятся безобразия, но это не значит, что из-за той или иной комиссии надо обескрылить боевой орган пролетариата.
ЦК нашей партии встал на точку зрения ВЧК, вынеся 2 октября с. г. постановление, что «Чрезвычайные Комиссии суть органы центральной власти. ВЧК подчинена Совнаркому и ВЦИК, все местные ЧК подчинены ВЧК, а исполкомам подотчетны».
Правда, чуть позже чекистам объяснили, что они не смеют ставить себя выше партийного аппарата.
В декабре 1921 года заместитель председателя ВЧК Уншлихт, начальник секретно-оперативного управления Менжинский и начальник административно-организационного управления Реденс подписали директиву, адресованную местным ЧК:
«Напоминаем, что всякая слежка за ответственными губернскими, областными и центральными партработниками строго воспрещается. Виновные в нарушении этого приказа будут строго караться».
С самого начала стало ясно, что ВЧК мешает развитию экономики страны. Леонид Борисович Красин, уважаемый в партии человек, талантливый инженер, хорошо знавший западную жизнь, пытался после революции наладить внешнеторговые отношения Советской России с внешним миром.
Он писал Ленину 8 ноября 1921 года, что нормальное экономическое сотрудничество с западными державами вполне возможно. Главное препятствие, недвусмысленно объяснил Красин, это деятельность ВЧК:
«Пока некомпетентные и даже попросту невежественные в вопросах производства, техники и т. д. органы и следователи будут гноить по тюрьмам техников и инженеров по обвинениям в каких-то нелепых, невежественными же людьми изобретенных преступлениях – «техническом саботаже» или «экономическом шпионаже», ни на какую серьезную работу иностранный капитал в Россию не пойдет… Ни одной серьезной концессии и торгового предприятия мы в России не установим, если не дадим каких-то определенных гарантий от произвола ВЧК».
Ленин велел ознакомить с этим письмом всех членов политбюро. Но на этом, как мы теперь знаем, дело и закончилось. Политическому руководству аппарат госбезопасности был важнее внешней торговли.
Тогдашний заместитель наркома юстиции Николай Васильевич Крыленко, которого никто не рискнет назвать большим гуманистом, писал: «ВЧК страшен беспощадностью своей репрессии и полной непроницаемостью для чьего бы то ни было взгляда».