Маркус Вольф
- -
- 100%
- +
Советская Россия стала для обоих братьев второй родиной. Впрочем, о скором возвращении в Германию никто из эмигрантов и не мечтал. Маркус получил паспорт и считал себя советским человеком. По-немецки дети говорили только дома.
«Москва всё еще оставалась “большой деревней”, в которой жизнь сохраняла черты крестьянского уклада, – вспоминал Маркус Вольф. – Шелуху от семечек сплевывали на пол, а по улицам грохотали телеги». Мальчики, привыкшие к европейским нравам, не умели штурмовать переполненные трамваи, ездить на буфере и висеть на подножке. Дети Фридриха Вольфа ходили в привезенных из Германии коротких штанах, советские сверстники над ними смеялись: «Немец, перец, колбаса, кислая капуста». Зато юные Вольфы оценили московское гостеприимство, умение дружить, помогать, веселиться.
Лето Маркус проводил в пионерском лагере имени Эрнста Тельмана под Калугой. Густой лес. Рядом Ока. Волейбол, купание. Еда – гречневая каша, кисель. Меню не разнообразное, но Маркус по этому поводу не переживал.
Фридриху Вольфу выделили земельный участок в подмосковном дачном писательском поселке Переделкино и позволили построить там домик. Сын эмигрировавшего в СССР немецкого скульптора Вилли Ламмерта, Уле, жил у Вольфов в Переделкине. «Дача Вольфов была как бы островом в те времена – трагические, суровые и вместе с тем вдохновляющие, – о которых не говорили в течение двадцати лет, да и позднее боялись упоминать… – вспоминал впоследствии Уле Ламмерт. – Переделкино, особенно в летние каникулы и в солнечные воскресные дни зимой, было идиллическим местом. Мы ходили купаться на озеро или возились с вечно сломанным единственным велосипедом. Было и увлечение спортом, не заразиться им было трудно. Играли в футбол, затем увлеклись волейболом… Миша иногда часть лета проводил в пионерском лагере для детей писателей в Коктебеле».
В Москве на одной лестничной площадке с Вольфами жил авторитетный театральный критик и преподаватель Государственного института театрального искусства Борис Владимирович Алперс. Они дружили с семьей прозаика и драматурга Бориса Андреевича Лавренева; его повесть «Сорок первый» имела оглушительный успех, а пьесы «Мятеж» и «Враги» шли на театральных сценах всей страны. В Переделкине подружились и с семьей Ильи Львовича Сельвинского, очень заметного в ту пору поэта.
Сегодня, наверное, мало кто помнит эти имена. А в 1930-е годы благодаря дружбе с этими людьми семья Вольф оказалась в центре литературной жизни. Среди школьных друзей Маркуса и Конрада были дети Елены Сергеевны Булгаковой, жены Михаила Афанасьевича Булгакова. «Белую гвардию» они смотрели на сцене – и не раз! Почти все театры и консерватория совсем рядом с домом Вольфов. Чаще всего Маркус Вольф посещал Московский художественный театр и Государственный еврейский театр, где играли Соломон Михайлович Михоэлс и Вениамин Львович Зускин.
Юный Вольф пользовался успехом у девушек. «Самый высокий и гибкий, с открытым, ясным взглядом и дивно очерченным ртом, Миша Вольф» – таким его запомнил прозаик Юрий Маркович Нагибин.
«Переделкино казалось нам идиллией, – вспоминал Маркус Вольф. – Беззаботные игры, купание в пруду, походы за грибами, танцы по вечерам, юношеская влюбленность с поцелуями при луне, катание на лыжах в новогоднюю ночь».
Дар нравиться женщинам Маркусу тоже достался от отца. Старший Вольф не чувствовал себя связанным супружескими узами и не мог удовлетвориться вниманием только одной женщины. Но брак Фридриха и Эльзы нельзя назвать неудачным. Они прожили вместе до гробовой доски.
Эльза родилась в Ремшайде. Работала воспитательницей в детском саду. Она тоже вступила в Компартию Германии, так что брак был еще и союзом единомышленников. Однако же страстная натура влекла Фридриха Вольфа навстречу новым впечатлениям, и не всегда ему удавалось скрыть свои увлечения на стороне. «Общительная и добрая, с широким кругозором, высокообразованная, – писал Маркус Вольф. – Она бегло говорила на пяти языках, хорошо играла на фортепьяно. Терпимость, спокойствие и уравновешенность – вот качества, которые, видимо, больше всего ценились окружающими в нашей матери. Конечно, ей было нелегко с отцом. Тем не менее она оставалась для отца незаменимым другом, разделявшим его политические убеждения, помощником в работе и в жизни. Даже тогда, когда его чувствами временно завладевали другие женщины».
А происходило это часто. Дамский угодник Фридрих Вольф не видел в своих увлечениях ничего особенного и недоумевал, отчего жена огорчается. Зачем делать из мухи слона? Не без укоризны писал Эльзе: «Прежде всего сразу же целую тебя! Какая ты заботливая! Если бы я всегда понимал это дома… когда ты сердишь меня! Почему всё-таки ты меня сердишь? Или отчего сержусь я??? В самом деле, не надо же зря осложнять себе жизнь, три четверти которой я просиживаю за книгами, она и так коротка!»
Возможно, Фридрих был не прав в своих упреках. Что бы Эльза ни думала об увлечениях мужа, в самые суровые времена она оставалась рядом с ним. И многое ему прощала, приветила его дочь от другой женщины. «Наша мать, – вспоминал Маркус, – без колебаний приняла в семью нашу сводную сестру Лену, когда в тридцатые годы ее мать, жившая в Республике Немцев Поволжья, стала жертвой сталинских репрессий».
Фридрих Вольф постоянно путешествовал. Эльза не пыталась удержать его дома, понимала, что это только разрушит их отношения. Она писала мужу: «Сейчас, наверное, твой корабль как раз выходит в рейс. У меня камень упал с сердца, когда пришла телеграмма с сообщением, что ты получил визу… Не забывай нас совсем в большом новом мире. Я много думаю о тебе. Я всегда люблю тебя; да, наверное, и не нужно больше повторять это; ты сам можешь судить об этом по тому, как я всегда была с тобой во все, порой тяжелые, времена. И я надеюсь всегда оставаться таким же верным товарищем. А пока крепко-крепко целую».
В 1936 году вспыхнула война в Испании. Фридрих Вольф попросил отправить его врачом в интернациональные бригады, объединявшие добровольцев из разных стран, которые сражались на стороне республиканцев.
Гражданская война в Испании оказала огромное влияние на Маркуса и Конрада Вольфов, как и на всё их поколение. Братья с волнением следили за ходом боевых действий. Война на Пиренейском полуострове не ощущалась как чужая. Ведь это было первое сражение с фашизмом. Маркус и Конрад Вольфы лучше своих советских сверстников понимали, что это такое.
В Испании социалисты и коммунисты вместе с партией республиканского союза образовали Народный фронт и собрали на выборах 55 процентов голосов. У власти в стране впервые оказались радикально настроенные социалисты. Победа левых на выборах породила большие ожидания у рабочих. А консервативно настроенные военные воспринимали Народный фронт как троянского коня, попыткой протащить коммунизм в Испанию. Военных пугали антицерковные настроения левых. Крестьяне захватывали земли, и напуганные землевладельцы финансировали любые антиправительственные акции. Набожные офицеры решили, что придется силой подавить безбожников и анархистов.
В ночь на 18 июля 1936 года первыми подняли мятеж гарнизоны в Марокко, североафриканском государстве, которое испанцы пытались завоевать. Путч возглавил харизматичный генерал Хосе Санкурхо, но через три дня он погиб в авиакатастрофе и руководство на себя принял генерал Франсиско Франко. Он призвал солдат защитить родину от анархии.
Франко в 33 года (с 1926 года) стал самым молодым генералом в Европе – после Наполеона Бонапарта. В его личном деле было записано: «Является национальным достоянием, армия и страна выиграет от использования его выдающихся способностей на более высоких постах». Он был невысокого роста (1 метр 64 сантиметра) и болезненно худощавым, так что на военной службе ему пришлось непросто. Но он был очень хладнокровным и не позволял своим чувствам брать над собой верх. С юных лет он мечтал стать военным героем и спасителем Испании. Франко воевал в Северной Африке. Его солдаты отрезали головы захваченным в плен и убитым марокканцам и, вернувшись в казарму, с гордостью демонстрировали трофеи.
Первого октября 1936 года руководители мятежа поставили Франко во главе правительства и стали почтительно именовать каудильо (вождем). К мятежу присоединились католические районы – примерно треть страны. На стороне республики остались крупные города.
Франко понимал, что в случае провала мятежа его ждет казнь, поэтому он должен во что бы то ни стало победить. Франко взял на вооружение стратегию устрашения: не просто физически уничтожать врагов, а подавить волю к сопротивлению. А испанская история и без того полна жестокости и крови. Не было привычки к инакомыслию. Испанцы считали, что существует только одна правда, иной точки зрения быть не может.
Франко сказал одному американскому журналисту:
– Не будет никаких компромиссов. Очень скоро мои войска успокоят страну.
Журналист воскликнул:
– Тогда вам придется перестрелять пол-Испании!
Генерала Франко это не смутило:
– Повторяю: я наведу порядок любой ценой.
Фашистские вожди Адольф Гитлер и Бенито Муссолини увидели в формировании правительства Народного единства в Испании наступление международного коммунизма. Германия и Италия оказали Франко военную помощь.
Соответственно Москва приняла сторону испанских республиканцев. Поставляла Испании оружие и боевую технику. Советские военные занимали высшие командные должности в испанской республиканской армии. Добровольцы формировали интернациональные бригады.
Дети Фридриха Вольфа гордились отцом, жаждавшим сразиться с немецкими фашистами. Но сам Фридрих с глазу на глаз признался близкому человеку, почему он попросился в интернациональные бригады:
– Я не хочу ждать, пока меня здесь арестуют.
Риббентроп в Москве
Аресты немецких коммунистов, которые, спасаясь от гестапо, нашли убежище в Советском Союзе, начались в 1934 году. Их объявили немецкими шпионами. 25 июня 1937 года нарком внутренних дел СССР генеральный комиссар государственной безопасности Николай Иванович Ежов подписал приказ № 00439: «Для полного пресечения деятельности германской разведки в трехдневный срок точно установить и донести мне списки всех германских подданных. Начиная с 29 июня приступить к арестам всех установленных германских подданных. Аресты завершить в пятидневный срок». Приказ означал тотальную чистку приехавших в Советский Союз немцев. А среди мнимых «шпионов» были и члены ЦК КПГ, и простые рабочие, и сотрудники Коминтерна.
«Мы были нормальными детьми в ненормальное время, – вспоминал московские годы Маркус Вольф. – Конечно, для нас не проходило бесследно внезапное исчезновение отцов наших школьных товарищей, учителей, а позднее и наших товарищей из старших классов. Аресты, принимавшие всё больший размах, и процессы стали частью нашей жизни. Для нас всё это было необъяснимо, покрыто мраком, запутано. Чудовищные масштабы всего этого мы не могли полностью понять и спустя многие годы».
Видных политэмигрантов размещали в гостинице «Люкс» (с 1953-го – «Центральная») в центре Москвы. Когда начались массовые репрессии, жен и детей арестованных переселяли в кирпичный барак на заднем дворе. «Встречаясь с семьями арестованных, об их беде не говорили, – вспоминал Маркус. – Большинство полагало, что произошла ошибка, что это недоразумение, которое когда-нибудь прояснится».
В 1938 году в Москве закрыли немецкую школу имени Карла Либкнехта и международный детский дом. Гитлеровские дипломаты воспринимали их близость к зданию посольства как провокацию. Политические настроения менялись. Сталин хотел сближения с Берлином, и советская власть пошла навстречу пожеланиям германского посольства.
«Большинство детей перевели в русский детский дом, – рассказывал Маркус Вольф. – Он был значительно хуже в том, что касалось питания и размещения, а главное, дети попали там в крайне недружелюбную обстановку». Так что через четыре года после переезда в Москву Маркус и Конрад перешли из немецкой школы в обычную, что, впрочем, пошло им только на пользу. Это была 110-я школа имени Фритьофа Нансена. Она располагалась в старинном здании бывшей гимназии в Мерзляковском переулке. Братья Вольф очень выделялись на общем фоне. «Русских детей в школе училось мало, – вспоминала артистка Ольга Аросева, – в основном сыновья и дочери иностранных коммунистов-интернационалистов. Со мной учился курносый, коренастый, словно бы обрусевший немец Кони Вольф. Со временем Кони станет знаменитым кинорежиссером, создателем известного фильма “Гойя”. Одноклассником моей сестры был брат Кони – Маркус, а в школьном просторечие просто Мишка. Светловолосый, похожий на легендарного Зигфрида, с резко очерченным профилем и фигурой спортсмена».
Директор школы Иван Кузьмич Новиков сохранил старых педагогов, и учеба там многое дала будущему начальнику разведки ГДР. Но в первом диктанте на русском языке Маркус Вольф сделал 30 ошибок, так что ему пришлось всерьез заняться изучением языка, который становился для него родным. Через полгода Маркусу исполнилось 15 лет. Его приняли в комсомол. Драматург Всеволод Вишневский дал Маркусу Вольфу рекомендацию. Тем не менее на комсомольском собрании один голос был подан против, потому что отец Маркуса находился за границей.
Фридрих Вольф ждал в Москве разрешения уехать целый год. А когда наконец оказался в Европе, французы, не желавшие помогать ни республиканцам, ни франкистам, уже закрыли границу. И Фридрих не смог перебраться через Пиренеи в республиканскую Испанию. Он застрял во Франции. Писал старшему сыну из Парижа 21 января 1939-го:
«Миша, плохой у тебя папка, забыл даже о твоем 16-летии! Хотя, правда, нелегко представить себе, что тебе уже 16 лет. Как сейчас помню тебя на своих руках, милый розовый комочек с шелковой светлой головкой. А ведь именно поэтому нужно было бы твоему плохому папе помнить об этом дне. Ну не сердись, старина, а прими сердечный поцелуй ко дню рождения.
Говорят, теперь ты получишь собственный советский паспорт и станешь настоящим гражданином великого советского народа. С этим тебя тоже нужно поздравить. А чтобы ты еще лучше понимал, что это значит, хочу тебе немного рассказать, как выглядит положение здесь, на Западе, и как обстоят дела с теми странными существами, которых, хотя они существуют, вроде бы и нет. Это сотни тысяч эмигрантов без документов…
Вам там хорошо. Вы на подъеме, мальчики, и не знаете, к вашему счастью, ничего другого – ни экономических кризисов, ни безработицы, ни локаутов. Как раз поэтому вы, молодежь, должны постоянно знать, как живется другим молодым людям здесь, на Западе. Конечно, в магазинах много хороших вещей, и они даже не очень дороги. Но по существу, рабочий здесь не имеет права голоса…
Что касается Ленушки, нашей маленькой плутовки, то здесь у тебя права и обязанности старшего брата. Ты можешь и отшлепать ее, когда она не захочет тебя слушать…
Я еще помню тот зимний день в Хехингене, когда ты, маленький карапуз, появился на свет… Мама кусала мою руку, так больно ты ей делал. Теперь мне нравится об этом вспоминать, и хотелось бы пережить это еще раз. Оставайся молодцом, мой взрослый мальчик».
Писатель-антифашист Фридрих Вольф отсутствовал в Москве в августе 1939 года, когда в СССР прилетел нацистский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп и в Кремле подписал договор с главой советского правительства и наркомом иностранных дел СССР Вячеславом Михайловичем Молотовым.
Двадцать четвертого августа «Правда» писала: «Дружба народов СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов Германии и СССР, отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета». Немецкие эмигранты читали главную партийную газету и не верили своим глазам. «Многим невыносимо видеть на первой странице “Правды” фотографию Сталина вместе с нацистским министром иностранных дел Риббентропом, – вспоминал Маркус Вольф. – Во время ответного визита Молотов стоит рядом с Гитлером».
Разговаривая с Иоахимом фон Риббентропом, Сталин был любезен и добродушно-шутлив. Когда они закончили дела, прямо в кабинете Молотова сервировали ужин. Сталин произнес неожиданный для немцев тост, в котором сказал, что всегда почитал Адольфа Гитлера:
– Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего фюрера, и потому хотел бы выпить за его здоровье.
Потом Сталин произнес тост в честь рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера как гаранта порядка в Германии. Читая потом отчет Риббентропа о визите в Москву, нацистские лидеры были потрясены: Гиммлер уничтожил немецких коммунистов, то есть тех, кто верил в Сталина, а тот пьет за здоровье их убийцы… Альфред Розенберг, один из идеологов нацизма, который в 1941 году возглавит Имперское министерство по делам восточных оккупированных территорий, записал в дневнике: «Большевикам уже впору намечать свою делегацию на наш партийный съезд».
Немецкие эмигранты в Москве не знали о существовании еще и секретных протоколов к пакту Молотова – Риббентропа. Но они были потрясены самим фактом почти дружеского общения советских и германских вождей. 30 ноября 1939 года Сталин в интервью французскому информационному агентству «Гавас» назвал Францию страной, «выступающей за войну», а нацистскую Германию – страной, «отстаивающей дело мира».
В 1939 году у Гитлера и нацистской Германии не было лучшего друга и защитника, чем Молотов. Его раздраженные слова о «близоруких антифашистах» потрясли советских людей, которые привыкли считать фашистов врагами советской власти. Молотов с трибуны Верховного Совета СССР распекал соотечественников, не успевших вовремя переориентироваться:
– В нашей стране были некоторые близорукие люди, которые, увлекшись упрощенной антифашистской агитацией, забывали о провокаторской роли наших врагов.
Он имел в виду Англию и Францию. Именно эти страны – а вовсе не гитлеровская Германия! – считались агрессорами.
– Эти люди, – продолжал Молотов, – требуют, чтобы СССР обязательно втянулся в войну на стороне Англии против Германии. Уж не с ума ли сошли эти зарвавшиеся поджигатели войны? (Смех в зале.) Если у этих господ имеется уж такое неудержимое желание воевать, пусть воюют сами, без Советского Союза. (Смех. Аплодисменты.) Мы бы посмотрели, что это за вояки. (Смех. Аплодисменты.)
Из газет исчезли нападки на Германию, стали писать о благотворном воздействии германского духа на русскую культуру. Посол граф Фридрих Вернер фон Шуленбург докладывал в Берлин: «Советское правительство делает всё возможное, чтобы изменить отношение населения к Германии. Прессу как подменили. Не только прекратились все выпады против Германии, но и преподносимые теперь события внешней политики основаны в подавляющем большинстве на германских сообщениях, а антигерманская литература изымается из книжной продажи».
Всё происходящее живо обсуждали писатели, соседи Вольфов по квартире и даче. Прозаик Евгений Петрович Петров (он погибнет в войну) жаловался:
– Я начал роман против немцев – и уже много написал, а теперь мой роман погорел: требуют, чтобы я восхвалял гитлеризм – нет, не гитлеризм, а германскую доблесть и величие германской культуры…
Запретили оперу композитора Сергея Сергевича Прокофьева «Семен Котко» из-за упоминания германской оккупации Украины во время Первой мировой войны. Либретто велели переделать. Автором либретто был Валентин Петрович Катаев, известный своим романом «Белеет парус одинокий». 23 июня 1940 года состоялась премьера оперы в новой редакции, более приятной для германских друзей.
На русский язык перевели книгу германского канцлера ХIХ века Отто фон Бисмарка, считавшего войну с Россией крайне опасной. В Большом театре поставили оперу Рихарда Вагнера, любимого композитора Гитлера. И мальчишки распевали частушку на злобу дня:
Спасибо Яше Риббентропу,что он открыл окно в Европу.Во второй раз Риббентроп прилетел в Москву в конце сентября 1939 года. «Я нашел у Сталина и Молотова дружеский, почти что сердечный прием», – вспоминал имперский министр иностранных дел. 28 сентября Молотов и Риббентроп подписали второй договор – «О дружбе и границе». Слово «дружба» применительно к нацистской Германии для немецких коммунистов звучало как святотатство.
Для ратификации советско-германского договора вновь собрали сессию Верховного Совета. 31 октября Молотов произнес речь в защиту гитлеровской идеологии:
– Английские, а вместе с ними и французские сторонники войны объявили против Германии что-то вроде «идеологической войны», напоминающей старые религиозные войны… Но такого рода война не имеет для себя никакого оправдания. Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать. Это – дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с ней войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемая фальшивым флагом борьбы за «демократию».
В декабре 1939 года страна отмечала юбилей Сталина. Канцлер Германского рейха Адольф Гитлер прислал ему поздравление: «К дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые сердечные поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания. Желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза».
Иоахим фон Риббентроп поздравил Сталина отдельно: «Памятуя об исторических часах в Кремле, положивших начало повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними, прошу Вас принять ко дню Вашего шестидесятилетия мои самые теплые поздравления».
Вождь ответил министру: «Благодарю Вас, господин министр, за поздравление. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».
Вся эта переписка была опубликована в «Правде». Немецкие коммунисты были потрясены. Но то, что последовало потом, превзошло самые худшие ожидания. В 1940 году на германо-советской границе в районе Бреста сотрудники НКВД передали гестапо несколько сотен арестованных чекистами немецких коммунистов. Все эти люди искали в Советском Союзе спасения от Третьего рейха.
Впоследствии секретарь ЦК СЕПГ Курт Хагер за закрытыми дверями рассказывал советским коллегам, что, по их подсчетам, Сталин выдал Гитлеру 400 немецких коммунистов. Среди них была Маргарет Бубер-Нойман, вдова Гейнца Ноймана, второго человека в ЦК Компартии Германии. Его самого расстреляли в Москве в 1937 году. Маргарет просидела в Советском Союзе за решеткой несколько лет, прежде чем ее отдали гестаповцам.
А что чувствовали тогда братья Вольф? О чем говорили, оставшись одни?
«Мы с Кони, – вспоминал Маркус, – обсуждали всё то, чего не могли постигнуть, что улавливали из разговоров взрослых. Аресты, договор с гитлеровской Германией, снятие с репертуара фильма о Мамлоке».
Антифашистская пьеса Фридриха Вольфа тоже оказалась не ко двору в новой идеологической обстановке. А сам Фридрих застрял во Франции. Он писал из Парижа известному американскому журналисту Луису Фишеру в Нью-Йорк: «Здесь положение для нас становится всё более трудным, фактически невыносимым, для меня (поскольку немецкая квота эмиграции уже превышена) остается единственная возможность – выхлопотать льготную визу в США. Такую визу уже получили несколько известных писателей. Для этого необходимо официальное приглашение американского учебного заведения для чтения лекций или что-нибудь аналогичное. Дорогой Луи Фишер, помогите мне оттуда, если это возможно, и помогите как можно быстрее!!! Не суньте это письмо не в тот карман, ответьте мне побыстрее, по возможности со следующим пакетботом! Очень жду вашего ответа!»
Поехать в Америку не получилось. А когда началась Вторая мировая война, Фридриха Вольфа как немца интернировали.
Третьего сентября 1939 года, через день после нападения немецких войск на Польшу, Франция объявила Гитлеру войну, но не спешила переходить к боевым действиям. Так что первыми начало войны ощутили не нацисты, а немецкие эмигранты, те, кто бежал во Францию от Гитлера. Всех, кто прибыл из Германии, французы сочли нежелательными элементами, подозревая в них нацистских шпионов.
Седьмого сентября по всей стране были расклеены объявления: «Иностранцы в возрасте от 17 до 50 лет, прибывшие из враждебной страны, должны явиться на сборные пункты. С собой иметь одеяло, предметы личной гигиены и продукты на двое суток». Немецких эмигрантов отправляли в лагеря. За колючей проволокой оказалось примерно 25 тысяч немецких и австрийских эмигрантов! Среди них были известные писатели, художники, артисты, архитекторы, ученые, в том числе лауреат Нобелевской премии по медицине Отто Мейергоф.
Фридриха Вольфа поместили в лагерь, где находился и крупнейший немецкий писатель Лион Фейхтвангер. Тот был в шоке: когда он приехал во Францию, его торжественно встречали, газеты писали о нем уважительные статьи, его принял президент республики, сказав, что это честь для Франции – оказать ему гостеприимство. А теперь Фейхтвангера просто загнали за колючую проволоку. Условия в лагере нельзя было назвать очень суровыми. Вольф продолжил писать. Но самое страшное состояло в том, что его могли выдать немцам. Французы проиграли войну и спешили угодить оккупационным властям.