Психология женского насилия. Преступление против тела
- -
- 100%
- +
Сильная идентификация матери со своим ребенком, а также неудачное протекание процесса психической дифференциации между ними, играют важную роль в возникновении ее насилия, равно как и ее идентификация с ее собственным «ужасным родителем», которым она впоследствии становится. То есть она видит себя в плачущем, беспомощном ребенке, не может вынести напоминания о пережитой ранее боли и вследствие этого ищет убежища в альтернативной идентификации, на этот раз со своим собственным агрессивным/ жестоким родителем. В этом вызывающим сильные чувства отрывке Де Зулуета изображает некоторые из наиболее важных движущих сил и условий материнского физического насилия, в том числе сознательное желание женщины защитить своего ребенка (которое вступает в конфликт с ее бессознательным желанием причинить ему боль) и таким образом самой избежать идентификации с объектом, подвергшимся насилию, т. е. ребенком, делая выбор в пользу идентификации с агрессором.
В недавнем исследовании, проведенном в Германии, описывается роль этих проективных факторов в отношении нарушений эмпатического понимания и привязанности. Авторы описывают случай с одной матерью:
Восприятие ею своего младенца было искажено до такой степени, что в лице своего кричащего ребенка мать вновь переживала неожиданные столкновения со своей собственной навязчивой и травмирующей матерью. Она также воспринимала импульсивные движения младенца как физические атаки в свой адрес и выражала сильную тревогу относительно возможной будущей агрессивности своей дочери. Мать рассматривала младенца как необычайно, до опасной степени, жадного. Даже нейтральные инфантильные вокализации воспринимались ею как манипулятивные и садистичные. Она пыталась отогнать это беспокойство, применяя жесткую схему правил и одержимо контролируя взаимодействие отца и бабушки с ребенком. Мать боялась, что ее захлестнет волной потребностей ее дочери, если она применит гибкий подход, удовлетворяя их.
(Möhler et al., 2001, p. 257)Классификации материнского насилия
Кеннеди проводит различие между тремя основными и частично перекрывающими друг друга категориями женщин-насильников:
…«активная» женщина-насильник, которая является главной зачинщицей и непосредственно совершает это насилие; или насильник-«соучастница», «подстрекательница», которая принимает участие в нападении на жертву, но не инициирует его напрямую, а вместо этого побуждает партнера совершить насилие; или же «отрицающая», которая не хочет верить, что ее партнер совершает насилие в отношении ее ребенка или детей. «Отрицающая», как и другие, также может быть запугана партнером. Хотя зачастую в действительно трудных случаях запугивание между партнерами является взаимным… Но в конце концов, вполне вероятно, что эти различия не имеют такой уж существенной объяснительной значимости, кроме того, они могут также создать ложное впечатление, что проявлять жестокость лично намного хуже, чем, скажем, отдать своего ребенка кому-то другому для совершения над ним насильственных действий. С позиции ужаса происходящего, выбора здесь практически нет, поскольку речь идет лишь о различных способах мучить ребенка.
(Kennedy, 1997, p. 109–110)Проведенные в США изучение и анализ личностей преступников, совершивших насилие в отношении детей, выявили, что матери, либо лица, их замещающие, оказались виновными в 47,6 % случаев физического насилия, в то время как только 39,2 % случаев касались отцов или лиц, их заменяющих (Gil, 1970). Эта картина согласуется с более поздними исследованиями, по данным которых женщины с большей вероятностью совершают физическое насилие в отношении детей, чем мужчины (Gelles, 1980). Результаты других исследований указывают на соотношение примерно 50/50 между матерями и отцами, виновными в совершении физического насилия в отношении детей (например: Anderson et al., 1983). 90 % случаев насилия по отношению к детям совершается в доме, где ребенок проживает (Garbarino, 1976).
Наиболее интересный вывод этих исследований заключается не в том, что они указывают, что женщины нападают на детей в той же или даже большей степени, чем мужчины, а в том, что если женщины склонны проявлять насилие, то целями этого насилия гораздо чаще становятся члены их семей, включая детей. То есть женщины гораздо менее склонны к совершению насильственных действий в отношении посторонних для них людей, но когда они проявляют жестокость, целью становятся собственные тела и тела их детей. Данная шокирующая статистика свидетельствует о том, как много насилия направлено на детей со стороны людей, чьей заботе по совести и доброй воле они поручены. Факты, выявленные в ходе приведенных выше исследований материнского насилия, должны бросить вызов мифу о питающей и защищающей матери.
Садистичные матери
Наслаждение жестокостью
Важно учитывать те крайние случаи, когда матерям или лицам, их замещающим, судя по всему, нравится причинять страдания ребенку. В подобных ситуациях насилие – это не просто проявление неконтролируемого высвобождения накопленного напряжения и дистресса. Мать рассматривает своего ребенка как частичный объект, как вещь, которой можно манипулировать и которую можно использовать для своего собственного удовлетворения. Матери или лица, их замещающие, могут использовать свою сильную позицию наделенного властью над детьми взрослого, чтобы удовлетворять свои собственные потребности в контроле, достижении комфорта и возможности проявить жестокость.
Клинический случайМэриан, 41-летняя женщина, направленная для оценки психического статуса, более четырех лет принуждала своих двух дочерей придерживаться сурового, жестко регламентированного распорядка дня, заставляя их убирать дом и выполнять всю домашнюю работу по высшему разряду, а также переложила все свои родительские обязанности по воспитанию своего младшего ребенка, мальчика, на плечи старшей дочери. Мэриан хорошо выглядела, была умной и красноречивой женщиной, и ее дом был безупречным. Незадолго до нашей встречи она устроилась на работу на неполный рабочий день в агентство недвижимости. При этом она вела себя отстраненно по отношению к членам своей семьи и была хорошо известна местным службам, куда часто направлялась с целым рядом физических и психологических проблем, легко соглашаясь на каждое физическое вмешательство в свое состояние, но уклоняясь от любой предлагаемой ей психотерапии.
Согласно информации, предоставленной старшей дочерью накануне, в течение многих лет, незаметно для школьного персонала или кого-либо из соседей, Мэриан наказывала с применением суровых физических мер свою младшую дочь Агнес в тех случаях, когда девочка не соответствовала высоким стандартам своей матери в ведении домашнего хозяйства или же если мать находила ее поведение раздражающим. Мэриан также наказывала ее ремнем за недержание мочи, что происходило довольно часто. Агнес, которой на момент написания этой книги исполнилось восемь лет, была средней из троих детей Мэриан, рожденных от разных отцов. Мать поддерживала некоторую связь с отцом своей старшей дочери, но с отцом младшего ребенка не виделась после того, как тот оставил ее ради другой женщины. Отец Агнес был наркоманом, который покинул Мэриан вскоре после того, как она родила, и редко давал о себе знать. Мэриан было трудно почувствовать привязанность к Агнес и сблизиться с ней с самого ее рождения, вероятно, потому, что она идентифицировала дочь с ненадежной и разочаровывающей фигурой ее отца.
Казалось, Мэриан выбрала мишенью для своей ярости Агнес, а впоследствии и свою старшую дочь, которая часто пыталась защитить сестру, вставая между ней и матерью и рассказывая о происходившем в их доме своей подруге, бывавшей у них в гостях. Подруга рассказала об этих подробностях в школе, работники которой в срочном порядке поставили в известность социальные службы. Подробное описание имевшей место жестокости было трудно вынести. Постепенно разворачивалась история о том, как Мэриан часто не пускала дочь в школу в течение нескольких дней, пока не проходили ее синяки, как она пинала, избивала, ежедневно ругала Агнес и совершала в ее отношении эмоциональное насилие. Агнес сорвалась, когда рассказывала социальным работникам об отношении к ней матери. Она была в должном порядке изъята у Мэриан вместе со своими братом и сестрой, и все трое были помещены под временную опеку по предварительному ордеру. Самый младший ребенок, мальчик, казалось, был любимым ребенком, однако им мать также пренебрегла, хотя он реже подвергался физическому наказанию с ее стороны. Старшая дочь сообщила о нескольких случаях физического насилия по отношению к себе, однако у нее была возможность убегать из семейного дома и проводить время со своим отцом, который, как она считала, защищал ее.
Отвержение и насилие ввергли Агнес в тяжелое диссоциированное и подавленное состояние, от которого она постепенно приходила в себя в приемной семье, рядом со своей защищающей и чрезмерно ответственной старшей сестрой. Но при этом она все еще жаждала от своей матери любви, заботы и признания своего «неправильного» поведения.
Можно понять психологию такого эмоционального и физического насилия с точки зрения попытки матери избавиться от глубоко неприемлемых чувств путем плохого обращения с другим человеком. Подобное насилие может быть рассмотрено как воссоздание происходившего с самой Мэриан в ее собственном детстве, которое она описала как «полное пренебрежения» и эмоционально бедное, поскольку ее младшему брату отдавалось значительное предпочтение, в то время как сама она чувствовала себя неуклюжей и глупой, «несчастным случаем» в семье, в противоположность долгожданному и заветному ребенку, ее брату.
Частые эпизоды словесного и физического насилия над Агнес казались Мэриан в какой-то степени захватывающими и опьяняющими, поскольку они позволили ей выразить свое разочарование и ярость, почувствовать силу и контроль над беспомощным и уязвимым ребенком. Агнес была выбрана на бессознательном уровне не только потому, что она была менее уверенной, напористой и привлекательной в глазах матери, чем двое других ее детей, но также и потому, что из-за этих уязвимых качеств дочери она видела себя в ней. Мэриан столкнулась с образом своего инфантильного Я и обнаружила, что эта идентификация невыносима. Свою дочь она видела «бесполезной», такой же, какой считали Мэриан ее родители, – в отличие от ее в высшей степени успешного брата. Чтобы избавиться от ужасного чувства своей никчемности, она переместила его вовне, в свою дочь, которую затем возненавидела и начала атаковать физически и вербально, практически не чувствуя угрызений совести. Когда она видела в глазах Агнес ужас и полное дурных предчувствий ожидание, это злило и возбуждало ее еще больше, отчего Мэриан подвергала свою дочь еще большему физическому и эмоциональному насилию. Агнес явно служила «контейнером с ядом» (deMause, 1990) для своей матери, что ярко иллюстрирует силу проективных механизмов, как основной движущей силы, лежащей в основе жестокого насилия в отношении детей.
В своем садистичном и жестоком насилии по отношению к Агнес Мэриан продолжала считать себя жертвой, а дочь – преследовательницей. Согласно предложенному Де Зулуета объяснению причин насилия, Мэриан чувствовала, что ее дочь каким-то образом заставляла ее саму войти в контакт с собственной невыносимой болью. И единственным доступным для нее способом облегчить свое психическое напряжение было насилие.
Насилие в отношении детей, как и другие акты насилия и извращенного поведения, представляет собой порочный круг. Сильный удар или эмоциональная тирада в адрес ребенка избавляет взрослого от подспудного ощущения беспомощности, подавленности и пустоты, обеспечивая временный выход из этих невыносимых душевных состояний. Вскоре, однако, чувство вины и дистресс возвращаются, теперь усиливаясь осознанием того, какой вред насильник причинил другому человеку. Это чувство вины быстро забывается, поскольку выносить его слишком сложно, а сам акт насилия теперь уже оправдывается как вполне «понятный» ответ на невозможное поведение «плохого ребенка». Когда ребенок единожды подвергается жестокому обращению, «телесные границы» нарушаются, и повторять подобное насильнику становится все легче, а искушение поступать таким образом становится все сильнее. Ребенок превращается для матери в олицетворение ее собственных токсичных чувств и рассматривается скорее как преследователь, а не как жертва. Подобный вид объективации позволяет людям на протяжении длительного времени осуществлять нападения в разных ситуациях, включая военные действия, он также характерен и для жестокого насилия в отношении детей. Агнес воспринималась ее матерью как «ядовитое существо», на котором она могла срывать свой гнев.
Реакция Агнес на происходящее была полна все возрастающего чувства страха и отчаяния, и, поскольку ее мать сталкивалась с проективной идентификацией, согласно которой она воспринимала Агнес как существо ненавистное и презренное, девочка ожидала насилия в ответ на свои действия и никак не могла угодить своей матери. При существующей долгосрочной возможности возникновения отклонений в развитии ребенка, подвергающегося насилию, как и во многих случаях небезопасной привязанности, ребенок, с которым обращались сурово, даже безжалостно, все более отчаянно нуждается в любви и одобрении и принимает как должное ту жестокость, с которой с ним обходятся.
С течением времени Мэриан становилась все более безразличной к выражаемым Агнес отчаянию и боли; она эмоционально отстранилась от нее, не видя в ней страдающую личность, а лишь используя дочь как объект, на который можно проецировать свои собственные разочарование и гнев. Тем не менее Мэриан нуждалась в этом ребенке как в проективном контейнере для своих токсичных чувств. Переживание своей собственной силы и власти обеспечивало Мэриан временное избавление от ее внутреннего ощущения пустоты, предлагая захватывающее, хотя и недолгое облегчение. Она сама признавала, что чувствовала облегчение и радость, после того как наказывала Агнес, видя, как дочь тянется за ее любовью, несмотря на то что мать устроила ей «взбучку». Поскольку уровень осознанности Мэриан был очень низким и боль от признания правды, заключавшейся в обвинениях ее детей против нее, очень велика, она предпочла отделиться от них, рассматривая их всех как предателей и лжецов. Она снова разместила свои неприемлемые чувства в них, а не в себе самой, освобождая себя от виновности и вновь преображаясь в жертву, покинутую теми, кому она доверяла.
Роль свидетельских показаний эксперта
В контексте сложной британской правовой базы судебных и детских клинических психологов, психиатров, социальных работников, других специалистов по медицине и уходу за детьми часто просят выступить в качестве независимых экспертов и представить суду свои клинические заключения и рекомендации. Роль свидетельских показаний эксперта в делах по защите детей отягощена рядом факторов этического, профессионального и личного характера. Эдсхед отмечает, что «страдание и беспокойство по поводу жестокого обращения с детьми влияют на всех участников процесса свершения правосудия и могут искажать его ход» (Adshead, 2005). В своей статье, посвященной защите профессора сэра Роя Мидоу, который был исключен из Реестра Генерального медицинского совета в 2005 г., прежде чем апелляция о его восстановлении в должности была выиграна, редактор «The Lancet» Ричард Хортон описывает характер проблем, с которыми сталкиваются эксперты, подтверждающие факты насилия:
В докладе 2003 года, посвященном смерти Виктории Климби, лорд Лэминг зафиксировал свидетельства, которые доказали, что ненадлежащее и жестокое обращение «является самой главной причиной заболеваемости среди детей». Он продолжил: «Кажется очевидным, что, рассматривая вопрос о намеренном причинении вреда детям, нужно иметь в виду, что речь идет не просто о крайних случаях, которые иногда приводят к проведению публичных расследований, таким как это, но и об огромном количестве случаев, в которых здоровье и развитие детей ухудшаются в результате жестокого обращения… И я практически уверен, что масштабы этой проблемы превышают масштабы таких распространенных проблем со здоровьем у детей, как диабет или астма».
Риторика доклада Лэминга является понятной и однозначной, но вызывающей глубокую обеспокоенность в обществе. Эта риторика, по-видимому, вызывает такое беспокойство при столкновении с ней в силу того, что она до сих пор в значительной степени замалчивается в нашем обществе. И поскольку дети признаются в той же степени заслуживающими нашей защиты, как и взрослые, а также они должны быть защищены от вреда, который могут причинить те же самые взрослые, родители неизбежно подпадают под подозрение в насилии. А это означает, что будут заданы сложные вопросы, собраны доказательства и выдвинуты профессиональные добросовестные суждения. Неизбежно будут случаи, когда первоначальные подозрения окажутся безосновательными. Но если дети по-настоящему защищены теми же законами, что и взрослые, общество должно принять тот неудобный факт, что будут и случаи, когда действия родителей подвергнутся расследованию, и иногда их можно будет обвинить в неправомерном нанесении вреда своему ребенку. Педиатры должны быть способны озвучить опасения, касающиеся безопасности ребенка, не беспокоясь о том, что они сами станут предметом расследования и встречного обвинения со стороны GMC.
(Horton, 2005, p. 277)Эксперту в сфере психологии и психиатрии, выступающему в качестве свидетеля в суде, часто приходится встречаться с просьбами оценки пригодности родителей к психотерапии, и этот вопрос, поставленный в контексте судебных разбирательств по делам опеки, носит порой безотлагательный характер, что может негативным образом сказываться на обычных клинических соображениях относительно целесообразности психотерапевтического вмешательства. Родители посещают эти интервью с ожиданием, что характер мнения эксперта определит решение о будущем их детей, и, действительно, «эксперт» может ощущать, что его или ее поставили в положение всеведущего. Как описывает Хортон, хотя мнение экспертов запрашивают достаточно часто и, как правило, к нему прислушиваются, недавние споры по поводу оснований для экспертного заключения, как и в случае делегированного синдрома Мюнхгаузена, подняли вопросы ложного чувства всеведения со стороны экспертов и чрезмерной зависимости решений от экспертных показаний в судах.
Дискредитация экспертов обсуждается далее в главе 4 и касается всех случаев гражданского и уголовного судопроизводства. Конечная судьба ребенка, попавшего в систему опеки, является неопределенной, и это налагает огромную ответственность на профессионалов в области психического здоровья, поскольку они должны как можно осторожнее и точнее оценить степень того риска, с которым ребенок сталкивается дома, принимая во внимание, что отделение от любимого, пусть даже жестокого либо пренебрегающего родителя практически всегда будет травмировать детей. Родители могут согласиться на лечение, чтобы облегчить реабилитацию своих детей. От терапевтов, предлагающих лечение, могут потребовать отображать прогресс в отчетах, подготавливаемых для судебных разбирательств, что иллюстрирует обусловленное характером этой работы противоречие между необходимостью соблюдать конфиденциальность и обязанностью защищать интересы детей. Существует также мощный элемент принуждения в тех случаях, когда родители соглашаются на терапию в контексте судебных разбирательств по делу опеки над их детьми. Это неизбежно играет определенную роль в формировании переносов в терапии и оказывает влияние на ее ход.
Данное описание роли свидетельств эксперта в делах по вопросам опеки над детьми иллюстрирует, насколько интеллектуально сложной и эмоционально нагруженной может быть задача подготовки оценок для суда. Судебный психотерапевт может сталкиваться с тем, что от него потребуется взять на себя роль адвоката или оппонента родителей, и он изо всех сил будет пытаться сохранить свой профессиональный нейтралитет. Фантазии о собственном избавительном всемогуществе и спасении подвергшихся насилию детей или пострадавших родителей могут помешать формированию объективных и независимых клинических суждений, которые обычно надо принимать в срочном порядке.
При составлении для суда любой психологической оценки состояния родителей психолог должен помнить, что наиважнейшим соображением в судебном разбирательстве является благополучие ребенка. Это само по себе может создать ситуацию своего рода вызова, когда терапевта просят рассмотреть ситуацию клиента по отношению к кому-то еще и сосредоточиться на вопросе риска для других. Тот факт, что всегда есть третья сторона, которая должна быть рассмотрена, а также идет оценивание собственных потребностей и трудностей клиента, создает определенную напряженность во время интервью, равно как и ограниченная степень предоставляемой клиенту конфиденциальности, что обусловлено подготовкой отчета для суда.
Мать, которая либо сама виновна в нанесении ребенку неслучайных травм, либо не смогла защитить ребенка от травм, нанесенных ее склонным к насилию партнером, может проходить оценку своего состояния отдельно от него. К числу главных вопросов, которые просят рассмотреть психолога или другого специалиста в области психического здоровья, относится, в частности, вопрос риска, которому подвергается ребенок либо дети, оставшиеся на попечении такой матери (учитывая сбор данных по неслучайным травмам в семье), психологические характеристики матери, ее пригодность к психотерапии и ее мотивированность пройти обследование, а также возможные последствия разлучения детей с матерью. Оценка фокусируется на способности матери защищать своего ребенка, понимать его потребности в безопасности и благополучии, а также на уровне импульсного контроля, способности ставить удовлетворение потребностей ребенка выше своих собственных и понимать необходимость изменений.
Пересечение между частной сферой женской власти и общественной ареной правового вмешательства и контроля четко проявляется в тех случаях, когда суды рассматривают будущее семьи и продолжение контактов матери и ребенка. Эмоциональный эффект, который оказывает на матерей признание их неспособными осуществлять уход за своими детьми, и психологический ущерб, наносимый детям, которым разрешено оставаться под опекой своих склонных к насилию матерей, в сравнении с эмоциональными последствиями разлучения с ними – вопросы тонкие и сложные. Фоном этой дискуссии является повсеместно распространенный миф об идеальной матери, с образом которой сопоставляется все остальное (Motz, 1997). Следует, однако, отметить, что большое количество случаев насилия в отношении детей не рассматривается судами, и многие совершающие его родители никогда не будут выявлены. Самоотчеты наших клиентов свидетельствуют о фактах серьезного раннего физического и эмоционального насилия, которые остаются незамеченными в жизни многих людей, некоторые же из них продолжают повторять эти модели поведения и со своими детьми.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.