Жизнь и судьба инженера-строителя

В его преподавании учеников привлекали не столько блестящая форма изложения и великолепное владение материалом, как то, что он раскрывал, доводил до нашего сознания яркие гуманистические идеи русской литературы; часто, излагая материал, он пользовался своими институтскими конспектами, которые мы видели у него в руках, исподволь готовил нас к поступлению в вузы, где были огромные конкурсы; например, знакомил нас со статьями Добролюбова, а изучая произведения Чернышевского, он подробно, иногда помимо уроков, знакомил не только с неординарной биографией революционера-демократа, но и с его диссертацией «Эстетические отношения искусства к действительности», логика и стиль которой произвели на меня сильное впечатление; знакомил с рассказами и повестями Гоголя, с гражданской поэзией Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Шевченко; он наиболее ярко и полно выразил Маяковского как поэта эпохи, особенно за его дореволюционные стихи, осуждающие буржуазную мораль и его растущее презрение к буржуазным ценностям; теперь изучение словесности стало увлекательным и серьёзным делом; «пока молод, сердцем ты чистым слова впитывай и вверяйся мудрейшим, запах, который впитал ещё новый сосуд, сохранится долгое время» (Гораций); художественная литература перестала быть в моих глазах только развлечением; учитель сумел разжечь и раздуть наши душевные эмоции в яркое пламя; у него было инстинктивное чутьё юности и талант; всё, что он говорил и делал, приобретало в наших глазах особенное значение; в душе моей до сих пор, как аромат цветка, сохранилось особое ощущение, которое я уносил с собой после уроков литературы, ощущение любви, уважения, молодой радости раскрывающегося ума и благодарности за эту радость; но этим не ограничивалось его влияние на нас, учитель приводил нам слова Анатолия Франса: «Не считайте себя незваными гостями на пиру мудрецов, займите там уготованное вам место. И тогда, с глазу на глаз с прекрасными творениями поэтов, учёных, артистов, историков всех времён и народов, вы правильно оцените свои способности, и вашим взорам откроются новые, широкие, неведомые горизонты».

Мы замечали, что Вадиму нравилось общение с ребятами нашего класса, которые, несмотря на свои разные способности, были развитыми, весёлыми, благодарными своему учителю за науку; я много фотографировал всех, особенно во время демонстраций 1 мая и 7 ноября, и в моём альбоме сохранилась наглядная память об учителе, обладающем мягкой улыбкой; часто во время нашего общения вне школы, Учитель, хорошо понимавший шутку и юмор, заразительно смеялся, и тогда от его серьёзности, о которой я говорил выше, не оставалось следа; он не был для нас машиной, задающей уроки, а был человеком, в жизни которого мы принимали как бы некоторое участие. Однажды в классе мы стали договариваться о воскресной лыжной прогулке в Забоку, и Вадим высказал пожелание присоединиться к нам; когда мы увидели его на лыжах, то поняли, что ходить не умеет, плохо передвигается на лыжах и всё время был в хвосте группы; тем не менее, мы показали ему, как надо двигаться и у него стало лучше получаться; в Забоке скатывались с невысокого берега старицы соорудив маленький трамплин; рыхлого снега очень много, и выбираться наверх нелегко; Вадим тоже скатывался с горки, где не было трамплина, падал, мы помогали ему поправить крепления, он упорно поднимался наверх, правда, дураками мы были: подсмеивались по поводу его неумения; а однажды вообще оставили его одного, когда он упал и копошился в снегу; подумали: вылезет и доберётся самостоятельно, развернулись и ушли домой; в понедельник на уроке литературы он вызвал первым Виталия и, не дослушав ответ, поставил не двойку, а кол; такая же участь постигла всех «лыжников» – это была его месть за то, что бросили его в лесу одного; обиды на него не было, ведь мы понимали, что он «выпускал пар» за вчерашнее; остальные ученики в классе были в недоумении, нам же стало стыдно за себя, а эти колы в дневнике всё время напоминали о неблаговидном поступке; и опять проявилась в нас эта злосчастная послевоенная мальчишеская жестокость: мы были грубыми подростками, рожденными в грубой действительности; вспоминать всё это тяжело, но уже ничего не исправишь; как ни совестно мне в этом признаться, всё это врезалось в мою память; в дальнейшем Вадим часто катался с нами, постепенно эти эпизоды исчезали из памяти, но какая-то ниточка своеобразной симпатии, завязавшейся между новым учителем и классом, осталась; он вызывал совершенно особый душевный настрой, который непреднамеренным контрастом оттенял и подчёркивал обычный строй школьной жизни; мы это хорошо чувствовали и сильно уважали учителя; так учил он нас изо дня в день два года этот достойный человек, которого я рекомендую не исключать со счёта при перечне наших школьных праведников; влияние его на меня было огромным, это был высокообразованный и доброжелательный человек, которому я обязан больше всех; именно Вадиму я пожизненно благодарен за то, что он, как апостол Пётр, открыл своим ключом дверь, за которой хранится лучшее, что создал человек, водя пером по бумаге; место входа у каждого человека своё собственное: но я ни разу не встретил человека, который самостоятельно, без учителя – книжного или реального, – смог бы найти этот вход, да и не все и находят.

Появление в девятом классе нового учителя и его действия совпали по времени с моим стремлением подтянуть учёбу вообще, чтобы не быть в отстающих; ведь до девятого класса я учился откровенно плохо и, хотя изредка переживал по поводу двоек и троек, но фанатично увлекаясь спортом, быстро проходили это переживания; переходил из класса в класс, да и ладно; но после того, как я осенью на городской школьной спартакиаде заслужил «взрослый» значок ГТО, стал игроком сборной школы по баскетболу, не говоря о лидерстве в лёгкой атлетике, задумался, и с некоторым изумлением для себя, во время зимних каникул 1953 г. вдруг осознал: «Почему же я, опережая в классе всех ребят в спортивных достижениях, являюсь вечным троечником и по учёбе плетусь в хвосте?». Стало мне обидно, ведь лидерство и волю я в себе уже воспитал, неужели не смогу справиться с учёбой? Рассуждать научил меня Вадим, и это тоже помогло мне задуматься о себе; «Разум растёт у людей в соответствии с мира познаньем» (Пушкин); я решил преодолеть укоренившуюся во мне робость, с невероятным упорством взялся за осуществление своего плана: стал внимательно готовить уроки, участвовать в полемике и обсуждениях на уроках, и вскоре обнаружил, что робость моя мало-помалу исчезает.

Что сделало и кто сделал из несмышленого юноши человека – это спорт и Вадим; видимо, спортивные достижения изменили мой характер, и произошёл перелом в моём сознании; первым реальным шагом стали дополнительные занятия, организованные новым учителем русского языка и литературы; стал я серьёзно относиться к другим предметам, старался очень и пошли четвёрки на уроках, оценки за четверть; в этот период и произошёл момент своего существования, когда первый раз во мне произошло отчётливое представление о своём собственном я, – первый проблеск сознательной жизни. И ещё. Грамотно писать я стал благодаря учителю, в сочинении на аттестат зрелости, объёмом десять страниц, я сделал лишь одну стилистическую ошибку – в большой цитате из Маяковского пропустил запятую и получил четвёрку; сдавая вступительные экзамены в институт, я и за сочинение, и за устный ответ получил пятёрки; в дальнейшем, когда приходилось писать дипломную работу в вузе, диссертацию, научно-технические отчёты в НИИ, статьи, разрабатывать рекомендации строителям и писать методические указания для студентов, я всегда помнил, кому обязан и благодарен – своему Учителю.

Недавно одна из лучших наших учеников-литераторов, Женевьева Флеккель, прислала мне из Израиля весточку о Вадиме; он после нас проработал в школе до 1966 года, затем окончил аспирантуру, досрочно защитил диссертацию по «теории педагогики», работал на кафедре родного пединститута в Барнауле, стал профессором и заведующим кафедрой педагогики. Вадим Эммануилович ушёл из жизни в 2006 году в возрасте 77 лет; он жил и умер честным человеком, без пятна и упрёка; но этого мало: это всё ещё идёт под чертою простой, хотя, правда, весьма высокой честности, которой достигают немногие, однако всё это только честность; в некрологе есть такие слова: «… он автор более 200 научных работ по актуальным вопросам школьной и вузовской педагогики, многие из которых опубликованы в центральных журналах, а также в материалах Парижского, Токийского, Лейпцигского международных психологических конгрессов…»; хочу привести строки из стихотворения выпускника школы № 9 Кулагина:

Теперь, познав земные страсти

И воспитав своих детей,

Узнали мы и то отчасти,

Что стоит труд учителей.

х х х

Зимние каникулы мы уже могли проводить на недавно построенном стадионе; там залили каток с прекрасной беговой дорожкой, её всегда чистили от снега, следили за качеством льда, ухаживали; построили из досок большой сарай, где коньки с ботинками выдавали на прокат по совсем небольшой цене; в просторном, хотя и холодном помещении, установили вдоль стен лавки для переобувания – это был уже прогресс по сравнению с катанием на реке; мы выезжали на лёд, укладывали на сугроб валенки, пальто и катались неограниченное время; на катке я освоил скоростной бег на «дутышах»; особенно хорошо получались виражи, когда сильно наклонившись вперёд, левую руку закладываешь за спину, а правой делаешь большую отмашку в такт с шагом; на школьных соревнованиях обгонял соперниках именно на виражах; этому я учился, внимательно наблюдая за Ромой Вальдманом (прозвище Ромэо), который был на класс старше, он здорово катался на беговых м̀астерских коньках «норвегах, норвежский спорт», участвовал в городских соревнованиях за нашу школу; но однажды на зимних каникулах случилась неприятность; был не очень морозный день и я катался до наступления темноты, даже когда многие ребята уже ушли домой; когда стал снимать очень тесные ботинки, заподозрил, что ноги отморозил; надел валенки и быстро зашагал домой; почувствовал на улице холод, и как позже выяснилось, в тот день во второй половине дня температура резко снизилась до минус тридцати градусов, а я, увлёкшись бегом на коньках, не ощущал этого; шёл домой и в валенках не чувствовал, что ноги согреваются, сразу понял, что отморозил их и дома грозит скандал; так и получилось: мама увидела побелевшие отмороженные ступни ног, сначала поругала, как следует, а потом вместе с Тихоновной стала оттирать ступни, чтобы восстановить кровообращение, и смазывать гусиным жиром; так до конца каникул я стал «не выходным из дома»; последствия обморожения ощущал потом всю жизнь: даже при низкой положительной температуре мои ноги мёрзнут.

х х х

После зимних каникул началась самая трудная и решающая третья четверть, тем не менее, общественная жизнь в школе бурлила; как и везде, в нашем классе был «актив» и «пассив» в отношении общественной работы; я, естественно, относился к пассиву – каких-то талантов у меня не было, да и жалко было тратить время на кружки, спевки, самодеятельность; однако комсомольские поручения нужно было выполнять, и я выбрал доклад, посвящённый жизни Бетховена, о котором до этого ничего не знал, кроме его заздравной песни: «Налей, налей бокалы полней…»; времени на подготовку было достаточно и я, взяв литературу в библиотеке, стал читать; оказалось, что его биография очень интересная, и я увлёкся; посоветовался с мамой, составил план доклада, подработал текст; дома несколько раз прочитал маме на время, и сделал 30-минутный доклад перед публикой в спортзале; после доклада Софа Ясногородская и Женя Флеккель в четыре руки сыграли что-то из Бетховена; всё прошло нормально, публике понравилось; в студенческие годы, благодаря влиянию моего товарища Гены Ковалёва, я на концертах симфонической музыки в ростовской филармонии ближе познакомился с творчеством Бетховена; в 1959 г., уезжая на работу в Красноярск, купил пластинки с моими любимыми симфониями – третьей, пятой и девятой, увёз с собой и часто слушал их. Как-то поручили мне сделать доклад о неевклидовой геометрии Лобачевского; самостоятельный разбор материала оказался трудным, но я справился; после доклада у доски ответил на все вопросы слушателей и сам получил большое удовлетворение, в т.ч. от знакомства с биографией великого учёного.

В конце февраля 1953 г. целыми днями радио передавало музыку и сводки о болезни Сталина, а пятого марта в день его смерти все классы построили в школьном коридоре; нам вдалбливали: «общественное выше личного, а Сталина следует любить больше родителей»; многие искренне плакали, была минута молчания, речей не было; затем учеников отпустили домой; на улицах из репродукторов постоянно неслась похоронная музыка, все дни до девятого марта проходили в этих адских, душу раздирающих звуках; впечатление о смерти Сталина в нашей семье было очень сильное, глубокое и горестное; папа неожиданно для себя, сидя за столом, разрыдался, затем быстро зашёл в уборную и заперся, долго там находился, плакал; папа не любил ничьих слёз – ни чужих, ни собственных, – но, наверное, без этого трудно было даже ему самому объяснить меру потрясения; он плакал не от горя, не от жалости к умершему, это не были сентиментальные слёзы, это были слёзы потрясения; в его жизни что-то так перевернулось, потрясение от этого переворота было таким огромным, что оно должно было проявиться как-то и физически, в данном случае судорогой рыданий, которые некоторое время колотили его; нам было слышно, все в квартире притихли.

х х х

Возвращаюсь к спорту. Волейбол стал культивироваться в посёлке сразу после войны; большой драгоценностью был мяч, и если кто-то позволял себе коснуться его ногой, тому крепко за это доставалось, его часто выгоняли с площадки; сетка была самодельная, но качественная и с тросом. С приездом на каникулы студентов волейбольные баталии в школьном дворе продолжались до самой темноты; особенно массовым стал волейбол с появлением в продаже настоящих мячей, которых школа закупила в достатке; наш Иван Матвеевич был отличным игроком и поддерживал моё увлечение; из девятиклассников, благодаря своему высокому росту, играл в волейбол я один, и старшие принимали меня в свои команды; особенно хорошо получалась игра на 4-м и 2-м номерах в нападении, в защите – слабее; игрокам, стоящим на четвёртом и втором номерах нравились мои набрасывания с 3-го номера, когда я был у сетки; стоя в центре на шестом номере, я внимательно подстраховывал нападающих при ударе или блокировании, следил за возможной «покупкой» со стороны противника; желающих поиграть было много, поэтому играли «на вылет»; тогда же впервые услышал от взрослых, что можно играть «на интерес», например, на дюжину пива (но, конечно, не для учеников); кто не попадал на площадку, играли в кружок, отрабатывали точные и сильные удары; но всё это на школьной площадке, а однажды на городском стадионе состоялся матч по волейболу между «Наукой» из Свердловска и сборной Рубцовска; свердловчане, в основном студенты УПИ, среди которых, возможно, был высокорослый и отличный игрок Борис Ельцын, показали класс игры, разгромив вчистую сборную нашего города.

Летом я с ребятами много времени посвящали баскетболу; мы привели в порядок площадку, разметили её и почти каждый вечер играли команда на команду; помню, в первые дни сентября начались игры между классами, и чтобы обыгрывать десятиклассников, я купил в КОГИЗе небольшую только недавно изданную маленькую книжонку по методике игры в баскетбол; с Виталием внимательно изучили содержание и иллюстрации, взяли на вооружение ряд приёмов (обводку, финты, заслоны, броски и пр.), стали разучивать их на тренировках; эта купленная мною книжонка была личинкой – вот в этом её назначение; из личинки же родится мысль; особое внимание уделяли зонной защите, передачам, быстрым проходам под кольцо, броскам издалека; у меня был свой коронный приём: я бежал с мячом рядом с боковой линией до самого угла, а защитники, естественно, не нападали и ждали, когда я передам мяч другому нападающему или сам начну входить в зону под щит; на самом деле я с угла в прыжке одной рукой широким крюком (драйв) через голову сильно посылал мяч прямо в кольцо; отрабатывая этот приём на тренировках, я добивался 80% попаданий; у Виталия, капитана нашей команды, который часто увлекался индивидуальной игрой, лучше получались результативные проходы под кольцо; фактически в это лето мы стали настоящими фанатами игры; преданность идее, как это называла моя мама, укоренилась во мне глубоко; я понимаю, это звучит как сентиментальная банальность, но это действительно так; мы влюбились в баскетбол, и нам не надо никакого другого – шахмат, марок, самодеятельности, мы в основном были «пассив»; часто вместо того, чтобы после уроков идти домой, случалось нам так увлечься игрой в баскетбол, что мы ничего больше не замечали; и пока кто-то из родителей ребят, живших возле школы, не накрывал нас на месте преступления, игра не оканчивалась; естественно, наш класс лидировал в своей школе по баскетболу. Однажды Иван Матвеевич организовал нам встречу с командой из городского техникума на их поле; в упорной борьбе мы проиграли, но это не главное; судил матч их тренер, великолепный баскетболист, недавно прибывший из Омского института физкультуры; он после игры дал нам несколько полезных советов и показал ряд новых приёмов; нас очень удивил один его фокус: с места штрафного он укладывал мяч на свою огромную ладонь и движением лишь кисти, бросал и попадал в кольцо, потрясающе! А эта книжонка о баскетболе была для нас маленьким ритуалом, важным для меня, я её хранил все школьные годы, а потом взял с собой в Ростов.

х х х

Летом 1953 г., несмотря на то, что мы все уже давно были взрослыми комсомольцами, профком завода, в целях оздоровления будущих десятиклассников, а также, чтобы они не шатались в жарком и пыльном городе, организовал одну смену в пионерском лагере для большой группы великовозрастных «пионеров-переростков»; воспитателем нам приставили молодого мужчину, ходил он ещё в военной форме, оставшейся после службы в армии; от него мы много нового узнали о «настоящей жизни», в том числе после его службы в армии, в которой было «море азарта и лёгкой наживы»; мы заслушивались его задушевным повествованием, исполнением блатных песен, анекдотов; досуг наш был разнообразным, часто проходили футбольные матчи на первенство лагеря; хорошо помню лагерного аккордеониста, который несколько раз разрешал мне поиграть на аккордеоне и я без нот, не знал их никогда, с большим трудом впервые в жизни подобрал музыку и разучил песню о Ермаке: «…На диком бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой…», и совсем неплохо получилось.

На мой взгляд, написанное простым и доходчивым языком, производит самое сильное впечатление и его легче понять; впрочем, мне не совсем удобно высказывать своё мнение по этому поводу; «Острое копьё, – гласит пословица древних воинов, – не нужно точить»; на этом основании я осмеливаюсь надеяться, что правдивое изложение, каким бы странным оно не было, не нужно приукрашивать высокопарными словами. К чему я это, а вот к чему. Однажды, когда лагерь посетили приехавшие на каникулы студенты, мы совершили вылазку с ночёвкой; ушли от лагеря на 10км и на колхозном поле, где уже окончили сенокос, стали в траве находить и объедаться крупной земляникой; к вечеру остановились возле небольшого озера, где решили организовать ночлег; был прекрасный июльский закат солнца, когда оно и видней и шире, чем днём; мы искупались, затем разожгли костёр, поужинали и легли спать поблизости от костра; ночь была тихая и тёмная, хоть глаз выколи, такие ночи нередко бывают во второй половине июля; в степи за день земля прогревается так сильно, спать на ней совершенно безопасно, но чтобы к утру, когда воздух охлаждается, не простыть, решили оставлять двух человек дежурить посменно и поддерживать костёр в течение двух часов (дозор); среди ночи я проснулся, услышав ржание лошади, и затем раздался дрожащий испуганный голос одного из дежуривших у костра: «Стой, кто? Стой, кто идёт?»; все ребята сразу проснулись и встали; оказалось, что к нам на огонёк подошёл колхозный пастух и попросил закурить; посмеялись мы вместе с ним над испуганными дежурными; уже начало светать и спать не хотелось; вскоре спустились по тропинке к озеру, стали умываться, увидели, что из камышей выплыл чирок; один из студентов, долговязый Боря, стал быстро раздеваться и со словами: «Хорошо бы зажарить чирка на завтрак», кинулся в воду и поплыл за ним; затем мы увидели потревоженную шумом утку, которая вывела из камышей на водную гладь утят, ещё не умеющих летать; тем временем Боря уже подплывал к чирку и пытался ухватить за лапку, мечтая насладиться вкусной уточкой, обжаренной на костре; мы наблюдали с берега, полагая, что это место глухое и безлюдное; как вдруг увидели идущего к озеру мужика с рыболовными снастями, подойдя к нам, он спросил: «Зачем кто-то пугает хозяйских утят?», и мы хором крикнули Боре, чтобы он быстро вылез из воды, не хватало нам позора; когда ему сообщили, что утята не дикие, как вначале мы подумали, а хозяйские, он потихоньку стал отходить подальше от мужика; так закончился наш поход «в ночное». И наконец, я лишь вскользь упомянул о подобных лагерных событиях, многие из которых чрезвычайно любопытны; но основное время всё же, уделялось спорту; жаркие баталии шли на теннисных кортах, хотя ракетки были лишь у некоторых и они в целях сохранности никому их не давали, а остальные ребята играли фанерными ракетками и неплохо; устраивались шахматные турниры; в лагере впервые я познакомился со штангой и боксом; физруком в нашу смену работал черноволосый Михаил Эпштейн, 30-летний заводчанин, очень сильный, коренастый и плотный мужчина, который легко «баловался» двухпудовой гирей, выжимал её более 50 раз; Миша, как мы его звали, устроил деревянный помост и приглашал всех поднимать настоящую штангу; я тоже попробовал, но не смог взять даже минимального веса; штангу мне пришлось осваивать позже в студенческие годы, и об этом интересном опыте как-нибудь напишу.

х х х

В лагере работал воспитатель Фёдор Петрович, преподаватель физкультуры из техникума; это был прекрасного телосложения сильный, настоящий атлет, и он организовал в лагере бокс; ещё до приезда в Рубцовск чемпионов страны Королёва и Щербакова, я был знаком с английским боксом по литературе, когда прочёл в шпионском романе о поединке боксёра с японцем, мастером джиу-джитцу; теперь мы натянули канаты, привязанные к четырём берёзам по углам, и соорудили ринг на травянистой лужайке; боксировал Ф.П. прекрасно, всех побеждал, даже в жестоком бою физрука Михаила Эпштейна; затем пригласил новичков надеть настоящие боксёрские перчатки со шнуровкой; сначала я наблюдал за другими ребятами, но когда увидел, что эти бои просто обучение и тренировка, решил попробовать; я боксировал с Ф.П. и через некоторое время он стал наносить мне удары в грудь всё сильнее и сильнее, это начало походить на избиение, а когда он ударил мне в лицо, я психанул и, «боксируя не по правилам», злой, попёр в атаку на него, смело размахивая кулаками; он не ожидал такой наглости от пассивного вначале и неумелого «боксёра», стал защищаться, но мне удалось ударить его в лицо и случайно разбить нос, из которого хлынула кровь; я страшно перепугался; Ф.П. ушёл с ринга, сказав что-то ругательное по поводу моего неумения драться; мне было стыдно, я с помощью ребят снял перчатки и быстро удалился в расположение нашего отряда, а к рингу уже больше не подходил. И ещё. Ф.П. был красавцем, и школьные старшеклассницы на него заглядывались; помню, ещё ранее, когда я в возрасте 15 лет был в третьем отряде, в старшем женском отряде была красивая и рано созревшая девятиклассница Лиля Бубликова; все шушукались о том, что она, с счастливым видом по ночам ходит в палатку к Ф.П.; «но, если б счастье заключалось в телесных удовольствиях, мы бы называли счастливыми быков, когда они находят горох для еды»; и однажды во время лагерных соревнований по лёгкой атлетике, в нашем присутствии, кто-то из воспитателей спросил его, почему Лиля, злоупотреблявшая утехами любви, прекратила ночные посещения, на что физрук ответил, дословно: «Нужно же мужу что-то оставить»; после окончания школы она училась в Киеве, вышла замуж за сына крупного партийного босса из ЦК партии, нарожала ему детей. В нашей школе однажды случилось ЧП: родная сестра Энки Басина, одного из лучших школьных штангистов, которая училась в девятом классе, родила ребёнка; по этому поводу с негодованием говорили учителя и директор школы, собирали педсовет; об этом «диком» случае сообщили в Гороно, вся школа осуждала школьницу, её хотели исключить из школы (или исключили?) и т.п.; мой папа однажды был приглашён в гости к Басиным и сфотографировал трёхмесячную черноглазую очень красивую малышку, рассказал нам дома, что поздравил её маму и посоветовал не обращать внимание на пересуды; когда папа отпечатал фотографию, все друзья моих родителей увидели этого замечательного ребёнка; его мама на следующий год продолжила учёбу и успешно окончила школу; впрочем, это к моему рассказу не относится.