- -
- 100%
- +
– Скажу тебе прямо, Степан, не могу я сейчас податься к вам в лес. Если кому понадобится моя помощь, завсегда готова помочь, как бы там ни было, а поехать не могу. Здесь тоже люди в горе живут, им тяжко, Степан. Вам там трудно, на вас как на зверей охотятся и немцы, и полицаи, всякие козни строят, только не получится у них ничего, пока люди вам в деревнях помогают, а они на вас надеются, что хоть какая защита от вас будет, и помогают вам. Я и полицаев лечу, и всех, кто меня просит хворь «на сухое болото отправить». Все мы, как ты говоришь, люди, так и передай Роману. И вы там его берегите, это моя личная просьба, Степан, к тебе. Я тоже чувствую, когда ты к моей хатке подбираешься, так что посматривай за ним – горячий он, не жалеет себя… Давно, Степан, у нас с тобой такого разговора не было, спасибо тебе.
– И тебе спасибо, Варка. Мне идти надо, дорога неблизкая.
Он засобирался и, выйдя за дверь сеней, исчез.
Варваре уже несколько ночей подряд во снах приходила сюда, на подворье, мать, стояла, улыбаясь, у калитки, хотела что-то сказать и тут же убегала. Появлялась матушка Марина, будто что-то искала молча, потом возникал красивый сад, похожий на сад в имении Грушевских, и она бежала навстречу тому, кто должен был появиться там, за поворотом. Конечно, это Вацлав. Но появлялся гестаповец Отто, стоял и, улыбаясь, указывал рукой в сторону. Там возникал огромный овраг, Варвара поворачивалась и хотела бежать, но ноги не слушались; она цеплялась руками за ветки кустов, позади слышался громкий и жуткий смех. В этот момент Варвара просыпалась, становилась на колени перед иконой и начинала молиться; жизнь вокруг останавливалась, уходили страхи и беспокойство, приходил сон.
Утром она выходила во двор, ноги сами направляли ее к лесу, а мысли набегали одна на одну, смешиваясь в клубок вопросов и ответов. Варвара чувствовала, что разговор со Степаном и сны были как-то связаны между собой. Может, ей надо было послушать его совета и уйти в лес, увидеть Романа? Матушка Марина унесла какую-то тайну, связанную с Вацлавом; ничего ей не рассказала и мать. Что стало с ребеночком, которого она родила? Никто ей не сказал, где он похоронен, а спросить у людей не давал стыд: ей приходилось слышать о себе, что она нагуляла дитя, вот оно и померло. Это были страшные для нее слова.
Матушка Марина всячески успокаивала и защищала ее:
– Ты, милая, не думай плохого ни о себе, ни о людях – не к тебе эти слова относятся. Бог дал – Бог и взял, его это промысел, и не нам судить дела его. – И тут же добавляла: – Все мы люди.
Варвара успокаивалась, дневные заботы, людские беды и радости уносили те мысли и стыд далеко-далеко.
Сейчас стыда не было, сейчас перед глазами возникали лучи похожих родинок на животе Романа и Вацлава. Только в набегавшие мысли вмешивался разговор ветра с ветвями деревьев, и можно было слышать их шепот: «Сын твой вырос, взрослым сделался, не посрамил тебя, воином стал, со злой силой схватился, раны опасные получил. Выходила ты его, от нечестивых спасла. Пусть он своей дорогой идет, встретит женщину достойную, да будет между ними любовь и согласие».
Зашатались деревья, прекратился шепот, дохнуло холодом, и Варвара заспешила к своей хатке, пришло успокоение и душевное спокойствие, и с мыслью: «Здесь мое место, здесь, что Бог пошлет, смиренно приму», – она вошла в хатку.
Радостную весть тогда принес Степан в отряд: сразу мог отряд увеличиться на три человека – получалось, можно было формировать целое боевое отделение. Пришлось ему еще раз пройти неблизкий путь в Сергеевку, но уже вместе с Устименко и Ваней. Долго они тогда беседовали с молодыми парнями, вначале поодиночке, а потом собрались все вместе. Устименко предложил им, пока зима, оставаться в деревне, узнавать о полицаях и немцах, аккуратно выяснять настроение людей. Эти сведения пусть собираются у Виталия, а его, когда нужно, попросит зайти к себе тетка Глаша. И нужно быть очень осторожными.
В конце беседы Устименко представил Ваню со словами:
– Если что, вот он и придет за вами, будет ваш командир, – отчего Ваня радостно заулыбался.
4
По-другому сложился поход Федора в Лотошино, раскинувшееся одной улицей недалеко от дороги, которая соединяла Высокое и Новое Замостье. С самого детства вместе с родителями приезжали они сюда в гости на престольный праздник к родственникам матери, а родственников было там немало, дворов пять-шесть, и в каждом детей не меньше четырех-пяти; а когда подрос, приходилось туда добираться самому, чтобы помочь в посевную, да и так, если в чем-то надо было подсобить по хозяйству, особенно тетке Ольге, у которой муж инвалид и одни девки родились, – нуждалась она в подмоге.
С охотой посещал родственников Федор, везде его встречали с радостью, а самым ярким воспоминанием были детские игры, походы большой ватагой в лес и просто по полям в поисках птичьих гнезд, летом – грибов, ягод земляники, черники, да мало ли чего там не было. Сперва в одном дворе день проведет, потом в другом, и так, пока у всех теток и дядей побудет в Лотошино, целая неделя пройдет, домой потянет. Потом, перед войной, реже стал бывать, потянулся к науке, задумал учителем стать – считай, года два там уже не был.
Федор, докладывая о походе в Лотошино, питал надежду найти там людей, которых можно было привлечь в их полк. С таким настроением он вышел на рассвете из Новоселок, намереваясь к вечеру подобраться ко двору тетки Ольги. Рискованная это была затея: вестей из тех мест в Новоселки практически не доходило, это был другой район, да и порядки там были другие. Они относились к немецким властям, которые находились в Киеве, хотя немцы и полицаи – они везде одинаковые.
Забор из жердей, окружавший огород тетки Ольги, тянулся вдоль небольшого выгона, переходящего в узкую балку, которая пересекала улицу и делила ее на две почти равные части. К этому забору и пробирался Федор. Ему пришлось для этого сделать немалый крюк по лесу, и к закату дня он, уже уставший, пробрался к сараю и наблюдал за двором. Во дворах наступило время догляда за хозяйской живностью.
Тетку Ольгу он заметил сразу, как только она сошла с ганочек и направилась в сарай. Федор, шагнув к невысокой калитке дощатого забора и приподняв над ней голову, негромко произнес:
– Тетка Ольга, добрый вечер, это я, Федор.
Хозяйка на миг остановилась и, увидев знакомую голову, быстро подошла к калитке.
– Здравствуй, Федя! Да ты с ружьем.
Засуетившись, она открыла дверку, тревожно оглянувшись, предложила пройти и, указывая рукой на открытые ворота сарая, заговорила почти шепотом:
– Ты, Федя, вижу, партизанишь, лучше в хату тебе не заходить. Тут такое дело: моя средняя дочка, Люба, вышла замуж за полицая, и человек он вроде хороший, а подался в полицаи. Да и брат мой, Сидор, тоже в полицию записался, а другой, Миша, тот в партизаны подался, так его дня три назад в нашем овраге полицаи ловили, стреляли, а он кричит: «Не возьмете, сами сгинете», – и ускользнул от них. Такие, Федечка, у нас дела невеселые. Ты лучше здесь не задерживайся, злые они стали, партизан боятся.
– А многие в полицию подались?
– Да дворов пять наберется, живут по хатам, а так у них своя контора есть, там их старший и человек пять с других деревень прибилось сюда. Так ты, Федечка, лучше уходи.
– А немцы у вас есть? – продолжал допытываться Федор, направляясь к выходу.
– Наезжают, все расстрелами пугают и предлагают в Неметчину ехать, а так их сейчас нет. Ты не обижайся, Федя, за такой прием, иди своей дорогой – так лучше будет.
Только Федор ступил за калитку, как послышался женский голос:
– С кем это ты, мама, там разговариваешь?
– А с кем мне разговаривать, как не с коровой, она тоже человеческий голос слышать хочет.
Федор, не мешкая, уже по темноте, по своим следам, видневшимся на снегу, заспешил назад. Мрачные мысли нес он с собой: деревня небольшая, люди такие приветливые были, дружно жили, друг другу помогали, а пришла беда – поменяла людей. Это же надо такому случиться: дочка тетки Ольги замуж за полицая вышла, брат в полицию подался, а другой – в партизаны, почти как в Калиновке. Вот и пойми этих людей, что у них там в душе творится; тут и в своей душе не всегда разберешься, а в чужой тем более. Как ни утешал он себя, а раздражение и злоба на Лотошино не проходила, надо бы полком напасть на полицаев да погонять хорошенько – глядишь, и другим наука была бы.
С такими думами появился он на второй день в лагере, доклад его был безрадостный. Успокоил всех Устименко:
– Ты же, Федор, важные сведения принес: оказывается, и там партизаны есть, и знаем, сколько там полицаев, и кого они боятся, тоже заем. Это важные сведения, надо будет установить нам связь с теми партизанами.
Его поддержал Лукин, сообщив, что в Новоселках три человека рвутся в их полк, а Федор высказал свою думу:
– Не мешало бы туда всем полком сходить да показать людям, что советская власть – она жива.
Его предложение почему-то осталось незамеченным.
В землянке у Лукина шло совещание, возникало немало вопросов в связи с возможным пополнением. Получалось, что их полк может вырасти на шесть-семь человек сразу, а это уже будет большая сила, только надо решить, когда их забирать сюда, в лагерь. С их размещением проблем не было, хуже обстояло дело с пропитанием, но особенно всех озадачил своим уже не раз обозначенным вопросом Грушевский:
– Сколько будем сидеть вот так, сложа руки, когда идет война?
Этот вопрос обсуждался горячо, часто поднимался крик, и тогда Лукин успокаивал крикунов командирским тоном.
Наконец пришли к согласию, что новичков надо призвать через месяц, не раньше, а еще наладить связь с Иваном Захаровичем, которая оборвалась после гибели Ивана, и продолжить работу в деревнях.
Заставил задуматься многих вопрос Федора:
– Приближается весна, будем ли помогать людям в Калиновке и Новоселках в посевной?
В этом вопросе получилось полное согласие: надо помогать.
5
Приближалась весна, она будоражила, звала, вселяла надежды на новое и радостное. Почти всех в семейном лагере и лагере военных можно было видеть возле землянок. Около Степана почти всегда вертелся Змитрок, старался помочь ему управиться с коровой и конем, а животные тоже жаждали движения и свободы.
Степан запрягал коня в сани – надо было подвезти стожок сена, что он присмотрел, когда возвращался из Сергеевки; чей этот стожок, он не знал, но что делать, если корма оставалось всего дня на два-три. Змитрок взялся за самую ответственную работу – заправить дугу в оглобли саней, а Степан украдкой наблюдал за этой нехитрой, но ответственной операцией по упряжке лошади в сани и с радостью отмечал: молодец внук, уже сам сможет, если надо, запрячь коня.
– Ну, Змитрок, тебя уже скоро можно в партизаны брать – коня запрягать умеешь, – радостно улыбаясь, произнес Степан и чуть не упал, поскользнувшись на кочке, укрытой подтаявшим снегом. – Вот скажи, чуть не упал! Мало что скользко в бахилах, так еще и весна глаза ворует.
– Дед, а как это весна «глаза ворует», – удивленно спросил Змитрок.
– В такую пору, когда весна наступает, ты на снег или вверх смотришь, и глаза сами прижмуриваются, а то и закрываются – так она и ворует их. Ты, Змитрок, оставайся дома – будешь матери помогать. Да за коровой смотри, напоишь ее вечером водой, может, найдете, что в воду подмешать. Я вернусь, скорей всего, завтра к вечеру.
Змитрок надеялся, что дед возьмет его с собой и разрешит ему ехать с винтовкой, а получилось совсем наоборот: опять надо с сестрой быть, да вот еще и корову обихаживать, – но деду перечить не стал.
Степан доложил Лукину, что надо ехать за сеном, и попросил взять с собой Петьку Чижа – мало ли что может быть, дорога неблизкая. Получив согласие, они выехали сразу после обеда, намереваясь найти стожок к ночи.
До места, где предположительно стояли стожки сена, они благополучно добрались еще засветло. Надо было съезжать с дороги и двигаться по заснеженной целине. Степан решил остановиться и найти подъезды к одному из стожков. Коня он остановил под разлапистой сосной, что росла вместе с березой у самой дороги. Петька разминал ноги, а Степан закинул за плечи винтовку и прошел несколько шагов вперед.
Он ощутил мир тишины и таинственных звуков природы, а в глаза бросились следы, оставленные на слабо наезженной и присыпанной снегом дороге; дальше они сворачивали в сторону, куда намеревался двинуться и сам Степан. Похоже, прошло человека два-три, и видно, что не военные: шли беспечно, шаркали ногами, хотя один след мог принадлежать человеку еще молодому.
Степан, размышляя и прислушиваясь, стоял минут пять, он чувствовал, что люди здесь недалеко, может быть даже возле стожков, и тихо пошел назад. Петька, увидев Степана, насторожился. Он уже рисовал благостную картину, как они подъедут к стожку, перекусят и заваляться спать до утра в сене, а конь от сена никуда не пойдет, но планы, похоже, резко менялись.
Съехав чуть с дороги, Степан оставил сани под Петькину ответственность, а сам вернулся к следам на дороге. Небо нахмурилось, задувал ветерок, может и снежок посыпать. «Что заставило людей прийти сюда в ночи?» – вертелась в голове мысль, но тревоги она не вызывала, и Степан довольно быстро почувствовал, что люди совсем рядом, вон у того стожка, который выделялся на снегу в нескольких шагах. Он снял с плеча винтовку, взял ее в руки, быстро и шумно зашагал к стожку.
Там зашевелились, и раздался тревожный, но негромкий женский голос:
– Ты кто такой? Что тебе здесь надо?
– А вы кто такие? – тоже негромко и спокойно прозвучал голос Степана, и наступила минутная тишина – видно, там думали, что ответить.
– Мы беглецы, шли в Сергеевку да заблудились.
– Вы не бойтесь, я такой же беглец.
Это оказалась женщина с двумя детьми лет по четырнадцать-пятнадцать, дочкой и племянником. Возле стожка они устроили подобие шалаша, накрытого сеном, где можно было укрыться от непогоды. Женщина рассказала, что бежали из Высокого, там немцы устроили облаву, забрали много молодых людей, брали и таких, как ее дочка, погрузили в машины и увезли в район – говорят, паровозом дальше к германцам направят.
Рассказ был сбивчивым, она начинала говорить о семьях полицаев, те своих детей увезли уже давно куда-то, о своем свекре, что остался сторожить хату, о том, как было страшно убегать и они еле успели скрыться, хорошо, сосед предупредил. А потом заговорила, что придется сюда переносить свой скарб и жить здесь, в лесу – полицаи и немцы в лес побаивались заходить, – и неожиданно спросила:
– А от кого ты убегаешь и прячешься? И откуда у тебя ружье?
Степан поведал, что они прячутся по лесам еще с осени, а без ружья в лесу никак, то зверье попугать надо, а если что, защита от полицаев и немцев тоже нужна – у них сейчас сила, но и жить под такой властью невозможно.
Дальше разговор их пошел более спокойно и мирно, словно уже между давно знакомыми людьми. Степан узнал, что в этих местах покосы жителей Высокого, здесь они уже давно ставят стожки, а стожок, в котором они остановились, складывал ее свекор. Степан рассказал, что приехали они сюда за сеном: летом не было никакой возможности накосить, вот и заставляет нужда искать брошенное, но раз это стожки людские, то утром придется ехать искать дальше. Женщина, видно, почувствовала, что прибывшие к ним люди плохого не сделают, сказала, что два крайних стожка можно уже забирать – не стало тех людей, и горестно вздохнула.
Пока Степан вел разговоры, Петька беззаботно спал, зарывшись в стожок. Надо было подумать о ночлеге и охране – время-то военное, мало ли что. Степан решил Петьку не будить, а бодрствовать сам. Он подложил сена коню, привязал его вожжами к березе, а когда вернулся к шалашу, там уже спали.
В лагерь они вернулись во второй половине дня. Сложив сено и накормив корову, Степан направился в лагерь военных, к Лукину: надо было доложить о прибытии, а главное, сообщить об облаве, которую устроили немцы в Высоком.
Лукину об облаве уже доложил Федор, он вернулся с Ваней из Калиновки – ходили за продуктами, там им и рассказали об этом. В землянке Лукина был Грушевский, они радостно приветствовали Степана, но его вид и замкнутость несколько омрачили их радужное настроение.
Докладывал Степан неторопливо, высказывал свои предположения и замечания, а в конце сказал:
– Надо спасать людей, иначе прощения нам не будет.
Тихо стало в землянке, а от последних слов Степана у Грушевского по телу пробежала мелкая дрожь, вызвав неприятный зуд на коже в местах зарубцевавшихся ожогов. Он заговорил первым:
– Да, сидеть нам нельзя, людей силой увозят в Германию, в рабство. Мы военные и должны помочь людям, иначе – ты прав Степан – они нам не простят.
Лукин молчал, он понимал горячность окрепшего после длительного выздоровления комиссара, только, кроме горячности, надо бы рассчитывать на имеющиеся силы, а они совсем скудные. Можно, конечно, напасть на полицейский гарнизон в Высоком и сложить там свои головы, но тогда и этого лагеря с людьми не будет – их не пощадят. Надо обсудить ситуацию со всеми. Он встал и, прервав Грушевского, резко произнес:
– Давай, комиссар, собирай кого нужно сегодня сразу после ужина – и будем решать, что делать.
Лукин, лежа с мрачным настроением на нарах, поджидал свой командный состав. Ему хотелось настроить их на деловой разговор, без криков, упреков и самобичеваний, а это зависело от первых сказанных им слов перед собравшимися, вот он и обдумывал эти первые слова. Послышались голоса, в землянку вошли Грушевский с Устименко. Увидев лежащего командира, они замолчали в некоторой растерянности.
– Что остановились? Проходите, садитесь! – воскликнул суховатым голосом Лукин; тут же появился Федор. – Все в сборе или еще кого будем ждать? – не меняя позы на нарах, продолжил командир.
– Больше никого не приглашали, товарищ майор, – в тон ему ответил Устименко.
Лукин встал и, разминаясь, сел на свое привычное место.
– Товарищи командиры стрелкового полка Красной армии, вместе с красноармейцами нас наберется одно стрелковое отделение – вот и все наши наявные силы. Нам надо решить, как правильно распорядиться этими силами, чтобы внести свой вклад в разгром ненавистного нам врага и его приспешников. За нас это никто другой не решит. – Свою речь Лукин оборвал так же неожиданно, как и начал.
В землянке повисло тягостное молчание. Устименко уже не раз прокручивал в голове их возможные действия и все время натыкался на единственную проблему: такими силами, даже если придет пополнение, можно нападать на небольшие команды полицаев, одиночные немецкие машины или мотоциклы, можно попробовать изготавливать мины и устанавливать их на дорогах, – а дальше у него возникала картина боя в окружении.
Федор оставался под впечатлением разговора с Артемом в землянке, где жила Фрося с детьми: «Не дадут нам немчура и полицаи отсиживаться в этих местах. Скоро они нас здесь нащупают и начнут гонять по лесу. Встали мы против них, а они этого не любят. А полицаи – они хуже немцев, им пути назад нет. И у нас иного пути нет, кроме как силой мериться». Такой получился странный разговор, и он продолжился здесь, у Лукина.
Грушевскому хотелось побыстрее высказать свою мысль о необходимости показать людям, что они солдаты и умеют сражаться с этой нечистью, и тогда люди поверят им и пойдут за ними, но молчание других сдерживало его порыв начать разговор первым. Молчание затягивалось.
– Разрешите курить, товарищ майор? – доставая из кармана приготовленный для всех курцов Артемом самосад, произнес Устименко.
Лукин кивнул головой в знак согласия, и через минуту-другую над дощатым столом уже поднимались сизые пасмы дыма.
– Надо искать Ивана Захаровича и с ним планировать нападение на полицаев в Высоком или Заречье, а за время поисков призвать отобранное в деревнях пополнение и поучить его военному делу, – словно скрепляя пазы бревен землянки, выложил свои предложения Устименко.
– Кого направим на поиски председателя колхоза? – как бы уже соглашаясь с предложением начальника штаба, задал вопрос Лукин.
– Лучше всего направить Веньку с Зиной, они все ходы и выходы в лесах знают, а еще Иван говорил о каком-то ветеринаре в Дубровице – может, он что подскажет, – вступил в обсуждение Федор.
– Дельное предложение, – заметил Лукин. Кивнул головой и Устименко. – Надо будет с ними обстоятельно поговорить да легенду для них придумать на всякий случай. Поход их будет непростым. Поручается тебе, комиссар, с ними провести беседу, а потом еще раз обсудим этот вопрос и наметим, когда отправляться им в разведку.
Казалось, пора было заканчивать дебаты, но голос снова подал Федор. Не отпускала его мысль о полицаях из Лотошино, он ее и высказал. В землянке повисло молчание, но оно не было тягостным, предложение воспринималось как отдушина в накопившемся недовольстве от неопределенности и собственной неполноценности.
– А хорошо бы и правда погонять полицаев да напомнить им о Красной армии, – с радостной улыбкой произнес Грушевский.
Его шумно поддержали остальные.
– Давайте дождемся, когда вернутся наши разведчики от Ивана Захаровича, тогда и будем планировать такую операцию, – завершил Лукин обсуждение важных для полка вопросов.
Часть третья
1
Самым сложным в подготовке к отправке Веньки с дочкой в разведку оказалось уговорить его поменьше вести разговоров на эту тему в лагере и по пути в Дубровицу. Легенда родилась быстро: заключалась она в поиске лекаря для заболевшей коровы и того, кто продает телицу-трехлетку. Больше всех такому событию обрадовалась Зинка, она сияла. Еще бы, была возможность встретить того грамотного человека, который говорил о ней такие красивые слова после поездки в Новоселки.
В разведку они отправились, когда уже пообсохла земля, днем было тепло, а о зиме напоминали только утренние заморозки. К этому времени утихли обсуждения Венькиных тайных рассказов о его секретном и очень важном предприятии, и их уход из лагеря прошел буднично и незаметно. Да и для самих разведчиков в этом не оказалось ничего необычного: стадо коров уже выгоняли на пашу, в основном к низким местам, где появлялась уже зеленая трава, а ориентироваться в лесу для Веньки было проще простого. Так и шли они мимо дорог лесными тропами, за день отмахали немалое расстояние и, по прикидкам, вот-вот должны были подойти к намеченному пункту.
Подустали путники. Вдалеке послышался собачий лай и затих. Они вышли на опушку леса; невдалеке виднелась дорога, огибающая деревню и снова уходящая в лес, за ней чуть поодаль тянулась на юго-запад широкой полосой улица с огородами.
– Кажись, пришли, – топая на месте, изрек Венька, укрепляя свою значимость перед дочкой.
Им повезло: у крайней хаты сразу встретилась женщина, которая с любопытством посмотрела на незнакомых странников. Венька заметил этот проницательный взгляд и тут же решил внести ясность, кто они такие есть. Видно, соскучившись по общению с новыми людьми, он враз изложил и про корову и телицу, и про дочку, которая по своей неразумности собралась ехать в Неметчину, и про скудное стадо коров в их деревне и закат такой необходимой профессии, как пастух. Он бы еще много чего наговорил, но тут вставила слово Зинка:
– Да нам бы найти лекаря – корову полечить, нашего на фронт забрали.
Венька сразу как-то присмирел и стал поддакивать дочке, а женщина, узнав все интересующие ее вопросы, готова была расстаться с такими словоохотливыми людьми и указала двор, в котором проживал ветеринар со своей семьей. Вскоре они, сидя на скамейке во дворе, вели беседу с уважительным человеком, который задавал, как считал Венька, очень грамотные вопросы. Он несколько раз спросил об их председателе колхоза Иване Захаровиче, собеседник несколько стушевался и приумолк. Хозяин чувствовал, что незнакомцы что-то недоговаривают и, по-видимому, ищут председателя. Чтобы не задерживать путников, он посоветовал им идти в небольшую деревеньку Выселки – там человек продает телицу, а сам тут же вошел в сени и вернулся оттуда с небольшим пакетом.
– Здесь лекарства, будете подмешивать их вашей корове в пойло – должно помочь.
Венька сразу сообразил, что беседа окончена и им нужно быстрее двигаться в те самые Выселки, пока не стемнело.
Два километра – расстояние небольшое, но они дались разведчикам трудновато. Долго плутали, пока вышли на дорогу, о которой говорил лекарь; дорога оказалась ухабистой, и в подступающей темноте нога иногда проваливалась словно в пустоту, отчего сбивался шаг. Стала одолевать мысль: а может, надо было напросится к тому человеку на ночлег? Пусть бы даже разрешил им спать в сарае – им не привыкать, а так спотыкаешься по темноте и невесть сколько еще идти, да и кто там тебя ждет.
Эти безрадостные мысли Веньки прервал окрик: