Судьбы людские. А что скажут люди?

– Что, ругались из-за Архипа?

От такого вопроса Гапка даже растерялась. И уже с любопытством спросила:

– А при чем здесь Архип?

Даша махнула рукой и выдала Гапке такое, что та села на край черена печи, свесив ноги.

– Какая же ты, Гапка, балда, спишь на печи, как куль соломенный, и ничего не знаешь. Он на нашу мамку очень заглядывается, а что, эта его Нюрка, она же, как доска тонкая, и у нее ничего бабского нет, а мамка наша красивая, вот он ходит за ней. Да на мамку председатель заглядывается, мамка говорит, он трусливый, а Архип мамке нравится, – завершила свой монолог Даша.

Гапка молчала, не зная, что сказать и что думать.

– А ты откуда это все знаешь? – наконец решилась она спросить.

– Так люди же говорят, да я один раз слышала их разговор, – не задумываясь, сообщила Даша и стала искать, что бы поесть.

– Так ты подслушиваешь и тебе не стыдно? – с жаром заговорила Гапка, но ее прервала сестра:

– Мне мамку жалко, она же одна, а такая красивая, пусть лучше она с этим Архипом встречается, чем придет какой-нибудь чужак и будет здесь жить и тыкать тебе и мне, а еще возьмет и нас выгонит. Ты что, этого хочешь?

Эти слова Гапку привели в полное замешательство и недоумение. Она, потупив глаза, как-то обмякла, ей захотелось снова лечь, в голове путались бессвязные мысли. Архип, председатель, чужак, мамка, мамка красивая и как Даша так может так говорить о матери? Тогда Гапка твердо решила, что не позволит ни одному парню и тем более мужчине к себе прикоснуться и ее не будут обзывать такими стыдными словами, как мамку.

Замелькали дни, Маланье казалось, вот только был понедельник, а уже суббота. Разных дел не убавлялось, а только прибавлялось: надо бежать на ферму, дома хозяйство и огород, еду сварить и снова на ферму, а тут эта свадьба еще! Как бы и небольшая ложилась на нее нагрузка: приедут невесту выкупать, заберут и увезут расписываться, а потом к сватам, где будут накрываться столы и свадьба будет. Только на деле получалось все сложнее и труднее: двор убрать надо, в доме тоже убрать, красоту навести вокруг, платье и нарядную одежду невесте надо, да и самой приодеться не мешает. А еще Даша придумала девичник устроить, вина купить особого требует. Люди зайдут, зайдут обязательно, на стол поставить надо и выпить, и закусить, а абы чего не поставишь, сразу по селу разговор пойдет, все обсудят люди. А тут еще жена Архипа зверем смотреть стала, видно, стала догадываться о наших встречах с ним. Вчера прошипела, что если заманивать буду его, косм на голове не оставит…

А Архип на свадьбе за отца будет. И тут Маланья вспомнила, что нужны будут рушники, чтобы через плечо перевязать для отметки сватов и крестного. И сколько еще всплывет таких неожиданностей, а помощи ожидать не от кого. Одна Гапка старается. Вспомнив Гапку, Маланья, уставшая и обессилевшая, присела под грушей на скамейке, которую смастерил еще муж, и тихо заплакала. Тяжко бабе без мужа, как же хочется притулить голову к плечу и почувствовать защиту да ласку. Маланья закрыла лицо руками и начала всхлипывать и про себя причитать. Ну пусть бы Архип взял и сказал: «Давай поженимся…» От неожиданности она вскрикнула, перестала плакать и стала себя корить. Мол, вот чего задумала, семью разбить хочешь, посмешище на всю округу устроить хочешь, дочек своих опозорить! А другой голос шептал: «А чем я хуже других?» Третий голос спрашивал: «А Гапка, дочь твоя, как же?» У Маланьи снова потекли слезы жалости к старшей дочери. Душевное успокоение к Маланье пришло, когда солнце уже скрылось за лесом. Вспомнила о свате. Хорошим человеком оказался сват, так спокойно все рассудил и помогает во всем, пусть бы и сын его таким был, хорошим мужем для Даши.

Чем ближе подходил день свадьбы, тем больше появлялось разных советов. Кого бы Маланья ни встретила, каждый давал совет. Больше всего донимали работницы на ферме: что надеть да куда положить, когда молодых провожать со двора будут, да как ступать, куда становиться, а куда не становиться ни в коем случае, как каравай делить, как держать его правильно?

Часто советы противоречили друг другу, тогда вокруг Маланьи начиналась ругань и крик, где понять уже было ничего нельзя. Каждый хотел перетянуть Маланью на свою сторону, доказать свою правоту, тогда появлялся заведующий фермы и успокаивал разбушевавшихся окриком, а то и матом крыл. Маланья после таких разговоров оставалась растерянной и грустной, а заведующий говорил меньше слушать этих балаболок, а делать, как получается. И будет правильно. Встретила Маланья, как-то возвращаясь с работы, Веру Павловну, жену председателя колхоза Ефима Ивановича. Работала та в сельском клубе библиотекарем, была женщиной почитаемой и уважаемой не только в Макарах, а и во всех окрест лежащих деревнях. К словам Веры Павловны прислушивались, а кто мог сказать ей поперек слово, так это Фрося. Фросины слова можно было слышать во всех концах улиц Макаров, а слова жены председателя передавались неслышно, но шума делали много. Маланья в первый момент стушевалась и даже покраснела, а Вера Павловна, неожиданно взяв ее под руку, заговорила своим несколько грубоватым голосом:

– Здравствуй, Маланья, слышала, что ты свою младшую дочь замуж отдаешь. Поздравляю тебя с таким событием.

И они, как подруги, увлеченные разговором, пошли по улице в сторону дома.

– Ой, Вера Павловна, вот заявила «выхожу замуж» и все. Они молодые, сейчас никого не спрашивают, может, был бы отец жив, так побаивались бы его, а так, что я ей сделаю?

– Пусть выходит, меньше тебе забот будет, а там дети пойдут, заботы появятся, мысли разные да танцы из головы и вылетят.

– Оно-то так, да одной свадьбу устроить непросто, да чтобы это было по-людски. А так, что потом люди скажут? – Вера Павловна остановилась и улыбнулась: – Все у тебя получится, – сказала и зашагала своей мужской походкой в сторону клуба. Маланья ничего не ответила, в душе остался неприятный осадок от встречи. «И чего ей надо от меня?» – успокаиваясь, подумала Маланья, открывая во двор калитку.

Гапка старалась матери помогать во всем, быстро кормила своих телят, спешила домой, убирала двор, чистила посуду, мыла полы в хате, и, как сказал Архип, стала хозяйкой в доме. Даша редко стала разговаривать с Гапкой, она все куда-то бежала, то примерять, то подшивать, несколько раз ездила в город, покупала все, как она считала, самое необходимое. Мать с грустью, но все же деньги на ее покупки давала, иногда только скажет: «Ты не трать гроши на абы что».

Свадьба удалась, гостей собралось немало, правда, со стороны невесты были ее родные, крестный с женой, Маланья пригласила заведующего фермой, и еще несколько женщин, с которыми работала на ферме. Остальные гости были со стороны жениха. К вечеру, уже после выпитой не одной чарки самогона приехал председатель колхоза Ефим Иванович, снова кричали «Горько», говорили пожелания, которые уже мало кто слушал. За столами образовались группки гостей по интересам, где произносили тосты, шли обсуждения. Ефим Иванович встал во второй раз, попросил тишины, для чего ему пришлось постучать ложкой по графину с самогонкой, и произнес тост за отца Даши, фронтовика Федора, и его жену Маланью, которая вырастила такую красавицу дочь. Тихо стало за столом, только нарушило тишину всхлипывание Маланьи. Потом сразу все заговорили о своем, а вокруг столов ходил сват вместе со своим братом, пытаясь удержать общий настрой. И когда, казалось, уже никто никого не слушал, заиграл баян, в начале аккорды несмело пробивались сквозь сплошной говор и шум, а потом зазвучали все сильней, и зазвучала песня.

Пели в основном женщины, песни лились одна за другой, были и танцы с топотом, криком, свистом. Специально для танцев был сколочен навес с полом, на случай дождя. Для танца невесты с женихом там образовался круг, а в это время под деревьями возник жаркий спор, который перерастал уже в драку, но вовремя появился сват, драчунов развели. А танцам, казалось, не будет конца. Маланья, раскрасневшаяся, радостная и уже уставшая от суеты, веселья и напряженного ожидания подошла к куму, чтобы поблагодарить его, что так складно получилось все. И неожиданно для себя обняла его, вокруг весело заговорили и запели частушки про кума и куму, а у крайнего стола, где стояли две женщины, можно было услышать:

– Смотри, смотри на нее, напилась и весь стыд потеряла, посмотри, как повисла на нем!

– А ты что, не знала, он же к ней каженный день ходит. Как только терпит такое Нюрка? – отвечала, посмеиваясь, вторая женщина.

Гапка, спрятавшись в тени деревьев, стояла недалеко от женщин и слышала их разговор. Ей хотелось закрыть уши, глаза и убежать от этих разговоров, шума, суеты, а главное – от одиночества. Незадолго до свадьбы Даша попросила ее показать платье и туфли, в каких она будет на ее свадьбе. Пошить платье Гапку заставила Маланья, а за туфлями Гапка ездила в районный центр, и сама себе их долго выбирала. Наряд Даше понравился, оставшись одна в хате, Гапка еще долго ходила в нем, рассматривая себя в зеркале. Ей казалось, что в таком наряде на нее обязательно посмотрит тот, о котором она втайне мечтала и ждала, что он пригласит ее на танцы, и они будут танцевать весь вечер и почти половину ночи, а потом он проводит ее домой и обнимет. А она скажет: «Нет», – и убежит. Вот сейчас она стояла в том наряде одна, к ней никто не подходил, ничего не спрашивал, не приглашали на танцы, и она, чтобы совсем не разревется, стала помогать двум женщинам, которые были за свадебным столом и поварами, и разносчиками посуды, и приглашатыми. Сначала женщины отмахивались от помощи Гапки, а потом, увидев, что она делает все быстро и старательно, успокоились. Потом одна сказала: «И как бы мы без тебя, красавица, управились с такой оравой людей?». Услышав слово «красавица», Гапка сразу повеселела, и тут начались танцы.

Она любила танцевать, особенно польку, в этом танце она забывала обо всем, ей казалось, что она становится совсем другой – самой красивой, веселой и такой привлекательной! Она могла подряд без передышки сплясать несколько таких танцев. После последнего взмаха руки и притопа каблучком туфли о пол настила к Гапке вдруг опять вернулось одиночество, невидимой шалью ее накрывала тоска.

На второй день свадьбы гостей было значительно меньше, к обеду появились молодые, уже не так нарядно одетые, снова гости кричали «Горько», танцевали под навесом, но без вчерашнего задора, а за столами в разнобой запели женщины. Песня прерывалась, чей-то голос начинал другую, но не вытягивал взятую ноту, и песня стихала. Гапка на второй день свадьбы работала на ферме, надо было досматривать телят своих и матери, к вечеру ей казалось, что вчерашняя свадьба – это сон, и он снился давно и почти уже стерся в памяти. Жизнь входила в привычное русло, казалось, наступит весна или пойдут проливные дожди, забурлит река, а придет лето и зной – окажется неподвижной и сонной, а зимой закует мороз воду в студеный лед. Так и жизнь Гапки, казалось, замерла после свадьбы.

Даша с мужем были заняты подготовкой к переезду в районный центр и ожиданием ребенка, а для Маланьи и Гапки каждый день начинался одними и теми же занятиями на ферме, в огороде и по дому. Все поменялось, когда Даша родила мальчика. То была большая радость не только для родителей. Больше всего радовалась Гапка. Даша, занятая заботами о переезде, часто приезжала к матери с Родькой, Гапка, быстро сделав работу на ферме, бежала домой, чтобы побыть с Родькой. Маланья тоже помогала Даше, но, увидев, как радуется Гапка, когда она остается с маленьким, стала досматривать часть ее телят. Она после свадьбы ни разу не перекинулась словом с Архипом, приходила мысль, что может и закончится, и забудется ее тайная любовь, уйдет в небытие и растает, как дым. С рождением внука произошло что-то у нее внутри, пропало то зовущее желание.

В ту осень «бабье лето» было на удивление жарким и продолжительным. Уже выкопали в огородах и колхозных полях картошку, убрали зерновые, обмолотили лен. В том году в колхозе заготовили много сена, и правление колхоза решило разделить на дворы отаву на покосах. Достался надел отавы и Маланье, только вот управляться косой она не умела, считала, что это не женское дело. Но сухая трава нужна была – и бурт с картошкой закрыть, и подстил в сарае нужен был. Вот и приходилось просить кого-то выкосить свой надел. Чаще всего делал эту работу Архип.

В этот раз Маланья часто ловила себя на мысли, что не надо просить Архипа. Только получалось так, что мужчины, которые раньше помогали ей косить, были заняты своими делами и обещали сделать ее работу попозже. С Архипом они мимоходом уже давно не встречались, а идти во двор она боялась, зная о разговорах, которые гуляли по деревне после свадьбы Даши. Встретились они неожиданно. Маланья только вышла из сарая, где стояли телята, которых доглядывала Гапка, как увидела Архипа. Она испугалась встречи и хотела вернуться в сарай.

– Что-то ты, Маланья, бегаешь от меня последнее время. Уже почти месяц как не здоровались, а живем по-соседски.

– Так ты же знаешь, забот у нас прибавилось, Даша родила, Гапка помогает ей, а я телят сама досматриваю, да и самой с маленьким побыть охота. А на огороде и во дворе дел полно, а еще отаву косить надо, может, помог бы ты мне ее скосить, Архип? – высказала все сразу Маланья.

– А чего не помочь тебе, кума? Помогу, много с тебя не возьму, как-то рассчитаешься, – улыбаясь, ответил Архип.

– Мне выделили надел рядом с твоим, я, правда, там не была, но так сказал Федька Устиньин, он размечал наделы.

– Не переживай, кума, найду и выкошу твой надел, а складывать отаву будем вместе, так что выбирай день, когда пойдем на покос, – с хрипотцой в голосе произнес Архип. На том и разошлись.

Архип передал через Гапку, что складывать отаву надо идти в субботу, дальше откладывать некуда, могут пойти дожди. Не хотела идти Маланья на покос и складывать сено в копну, а идти надо было. Оказалось, нечем было укрывать картошку, которую закапывали в бурт, можно было отправить туда Гапку, но та наотрез отказалась, заявив, что заведующий поручил ей заниматься в этот день взвешиванием телят. До болота от деревни было километра два, часть дороги надо было идти проселочной дорожкой, вдоль которой росли березы, дальше начинался подлесок, а за ним болото. Маланья собрала себе обед, взяла грабли, помогла Гапке накормить телят и прямо с фермы направилась на болото.

Она вышла на дорогу и сразу почувствовала чистоту воздуха, без запаха фермы, а еще ее поразила тишина. Она даже остановилась, ей показалась, что она попала в другой мир: до чего же красиво, а солнце какое! Забылись усталость и все гнетущие душу мысли, радостная улыбка украсила ее все еще молодое лицо. Маланья вдруг обратила внимание на старую березу, что росла чуть поодаль от дороги. На березе были видны ветки с золотистой листвой. «Словно пряди седины в волосах», – подумала Маланья, и снова появилась грусть. Она чувствовала себя еще молодой и сильной, ей легко работалось, только вот быстро выросли дочки и уже родился внук, как это все быстро произошло! Ей захотелось присесть и отдохнуть. Нехорошее у нее появилось предчувствие. Устала-не устала, только кто же будет тебе сено привозить, картошку в бурт закапывать, тыквы на огороде собирать, да еще работ сто по дому делать? Отогнала она от себя набежавшую слабость и незаметно вышла к болоту.

Архип уже был на покосах и повернул валки травы, чтобы она быстрее подсыхала от утренней росы. Он первым увидел Маланью и, радуясь встрече, замахал ей рукой, указывая, куда идти. Здесь, на просторе, к Маланье вернулось хорошее настроение. Увидев Архипа, она заулыбалась и вскоре была на своем покосе.

– О, да ты, кум, уже почти половину работы сделал, – произнесла, улыбаясь, Маланья.

– Половину не сделал, а трава уже подсохла и можно начинать ее грести и в копы складывать. Давай, кума, начнем делом заниматься, – в тон ей ответил Архип.

Работалось Маланье легко и радостно, она нагребала небольшие валки сена, а Архип собирал его вилами и складывал в копу. Еще осеннее солнце не перевалило на вторую половину дня, а сено уже было сложено в две копы.

– Ну, мы с тобой, Архип, прямо стахановцы, быстро управились. Давай присядем да перекусим, да мне надо к телятам бежать, тяжело там одной Гапке за ними управляться.

Пока Архип завершал копу, складывал вилы и грабли, Маланья расстелила платок, в котором принесла еду, и разложила ее.

– Садись Архип, перекусим, чем Бог послал, да я побегу назад.

– Куда ты все спешишь, Маланья, ты же посмотри на себя со стороны: не ходишь, а бегаешь, все торопишься. А куда торопишься, непонятно, – присаживаясь рядом, заговорил Архип. – Ты же еще молодая и такая красивая… (хотел сказать «баба», но вырвалось слово «женщина»).

Это заметила Маланья и покраснела, отвечать на слова Архипа не стала, они молча принялись за еду. Стоял чудный осенний день, на небе ни облачка, вокруг тишина, даже травинка не шелохнется, в такие минуты, после еды, в душе возникает умиротворение, хочется вытянуться во весь рост и отдаться этому спокойствию и тишине. Маланья и Архип, прислонившись спинами к копне сена, молчали.

– Ты же знаешь, Маланья, что нравишься мне, и тянет меня к тебе, и ничего сделать с собой не могу. Что бы о нас ни говорили и как бы меня не обзывала меня моя Нюра, тянет к тебе и все тут, – заговорил Архип, нарушив тишину и покой. Маланья выпрямилась, вся как-то съежилась, поправила на коленях сарафан.

– Говоришь, Архип, тебя жена и люди обзывают, а знаешь, как они меня обзывают? Какие твоя Нюра слова говорит и какие сплетни разносит про меня и про дочек моих? Ты думаешь, мне это легко слушать? Я по ночам от этого плачу, душа разрывается. Родила Даша мальчика, и дала я себе слово – больше никаких встреч ни с кем. И с тобой тоже, Архип.

– Постой, Маланья, как же так, я не хотел тебя обидеть, тянет меня к тебе, – Архип стал наклоняться к Маланье, пытаясь обхватить ее руками и обнять. Маланья вывернулась и вскочила. Поправляя сарафан, срывающимся голосом произнесла:

– Ты, Архип, не подходи ко мне, я тебе все сказала и давай разойдемся по-хорошему, по-людски.

Она отряхнула с одежды сухие травинки сена и начала собирать остатки пищи, складывая их в платок.

– Спасибо тебе, Архип, что помог, я рассчитаюсь с тобой за работу. Мне пора, – уже более спокойно закончила она трудный для себя разговор.

Архип, обескураженный и растерянный, продолжал сидеть у копны, он не ожидал такой решительности от Маланьи, но понял, что будет так, как она сказала. Он поднялся, когда Маланья уже почти вышла да дорогу, что вела с болота. В тишине, что стояла над болотом, за Маланьей и Архипом наблюдало несколько пар глаз.

– Потеряла всякий стыд, внук уже растет, а она, бесстыжая, за мужиками бегает, на поле с Архипом милуется, – слышался приглушенный шепоток.

Опять подбежала к забору Маланьи Нюра и кричала на всю мощь своего голоса:

– Бесстыжая ты и дочка твоя такая же, свадьба то была, может, месяцев шесть назад, а твоя меньшая уже родила. Совести у тебя нет никакой! Маланья молча с улыбкой стояла в своем дворе, и, казалось, с удивлением и радостью слушала грозные слова, которые летели через забор Архипа. Она тихо, больше защищая дочь, сказала, что Даша родила чуть раньше срока, почти через восемь месяцев после свадьбы. Спокойствие и равнодушие Маланьи окончательно вывели из равновесия Нюру, и та уже не кричала, а перешла на визг, от которого у соседей начался переполох. Много сил и здоровья забрал у Маланьи тогда тот крик жены Архипа, но он и успокоил людей, меньше стало разговоров о ней и Архипе, затихать стали даже самые злые языки в Макарах. Порой можно было даже слышать: «Да не бреши уже ты так про Маланью!». Поддержала такое мнение и Вера Павловна.

Только Маланью стало подводить здоровье: руки стали побаливать (попробуй потягай столько ведер да напои столько телят!). Была у Маланьи и большая радость: часто приезжала в деревню с Родькой Даша, тогда она преображалась, молодела лет на двадцать сразу. Но была у нее грусть и печаль о дочери Гапке.

Как-то в конце зимы прислала Даша письмо и очень просила в нем Гапку приехать к ней на неделю помочь в ее каких-то делах. Гапка отказывалась, понимая, что матери придется досматривать два стада телят, но Маланья настояла. Приехала Гапка домой с радостной вестью, у Даши скоро будет еще один ребеночек. Маланья уже второй день ходила на работу с температурой, весть обрадовала ее, и она будто почувствовала себя лучше, но на утро снова не смогла идти на работу. А через четыре дня ее увезли в районную больницу. Увезли навсегда.