Превратности любви. Психоаналитические истории

– Прошу всех к столу, – жизнерадостно провозгласил Вайсман.

Он поставил большое блюдо с уткой в центр круглого, накрытого праздничной скатертью и уставленного разнообразными закусками стола. Потом рассадил вокруг него своих гостей, для чего пришлось принести еще один стул из рабочего кабинета, так как не предполагалось, что в гостях будут пять человек.

Как радушный хозяин дома, Вайсман торжественно разрезал запеченную утку на несколько кусков и предложил начать рождественскую трапезу.

Наполнив всем бокалы шампанским, он предоставил первое слово профессору Лившицу, который, поблагодарив за приглашение в столь гостеприимный, как он выразился, дом, предложил выпить за отсутствующих, но прекрасных дам и прежде всего за хозяйку, создавшую в этом доме уют и, несомненно, приложившую значительные усилия для того, чтобы мужчины могли ощутить комфорт даже в ее отсутствие.

Все поддержали профессора, отдавая дань признательности жене Вайсмана, и стоя выпили за хозяйку дома. Отделываясь шутками по поводу своего благополучного семейного положения, Вайсман следил за тем, чтобы тарелки гостей не были пустыми, ненавязчиво предлагал им различные закуски и, заметив у кого-нибудь пустой бокал, старался незаметно пополнять его. Он был достаточно прост в общении со своими коллегами и предельно почтителен по отношению к профессору.

Благодаря его тонкому дипломатическому искусству поддержания непринужденной обстановки за рождественским столом все гости чувствовали себя действительно как дома.

– Черт возьми! До чего же хорошо находиться в семейном доме, – пробормотал размягченный от еды и выпитого коньяка Киреев.

– А ты, Валера, женись, и у тебя будет дом полная чаша, – стал подначивать своего коллегу Разумовский, который прекрасно знал, что тот является заядлым, принципиальным холостяком.

– Э, нет, не нашлось еще такой бабенки, которая смогла бы охомутать меня. Знаю я эту паскудную породу. Всем им надо лишь одно – деньги и побрякушки.

– Ну и что? – не то чтобы возразил, но не поддержал Киреева Вайсман. – Да, многие из них любят деньги и дорогие украшения. И пусть! На то они и женщины, прекрасный пол. Зато если жена хорошая хозяйка и понимающая супруга, то она создаст такой комфорт, что можно спокойно заниматься своими делами и ни о чем не беспокоиться.

– А что такое понимающая супруга? – осторожно спросил молодой психоаналитик.

– Понимающая супруга? Это… Впрочем, извините меня, вы женаты? – обратился Вайсман к молодому человеку.

– Пока нет, хотя подумываю и считаю, что в принципе у психоаналитика должен быть надежный тыл в лице верной жены.

– Чего, чего? – презрительно воскликнул Киреев. – Надежный тыл, верная жена. Это все только в принципе, а на деле все бабы вертихвостки. Прошу прощения, уважаемый профессор, но это не относится к вашей жене, которая является приятным исключением.

Профессор Лившиц ничего не ответил и лишь покачал головой в знак несогласия с подобной общей оценкой женщин, хотя ему было приятно слышать от такого противника семейной жизни, как Киреев, что его жена составляет исключение.

Он слышал от своих коллег, что в молодые годы Киреев был что называется по уши влюблен в одну девушку. Та вроде бы тоже отвечала ему взаимностью. Однако девушка предпочла ему, в то время бедному студенту, какого-то состоятельного пожилого мужчину, то ли директора комбината, то ли партийного функционера. С тех пор Киреев стал ярым противником каких-либо семейных отношений, считая женщин, как он сам неоднократно заявлял, продажными потаскухами.

Так ли это было на самом деле или нет, профессор Лившиц точно не знал, да и не стремился к подобному знанию. Однако после однажды услышанной от кого-то истории о несчастной любви Киреева он стал относиться к нему более терпимо, чем ранее, и не реагировал слишком уж резко ни на его язвительные высказывания в адрес женщин, ни на его подчас экстравагантное поведение, ни на его колкости, связанные с дискуссиями по поводу эффективности психоаналитической терапии и профессионального статуса психоаналитиков.

– Нет, лучше уж общаться у себя дома со своим вторым Я, чем выслушивать требования и капризы несносных баб, патологически мечтающих о замужестве, – продолжал Киреев.

– Постой, Валера, ведь ты только что признал, как хорошо находиться в семейном доме, наслаждаться коньяком и жареной уткой, – прервал монолог Киреева Разумовский.

– Не передергивай, Вадим. Я сказал, что хорошо быть в семейном доме, имея в виду гостеприимный дом, в который можно прийти с друзьями и насладиться всем тем, чем мы сейчас наслаждаемся. Но я не говорил, что ради жареной утки готов впустить какую-то женщину в свой холостяцкий дом. Мне это совсем ни к чему, тем более что в данный момент я имею возможность отведать это вкусное блюдо, за что, Аркаша, тебе особое спасибо.

– На здоровье, дорогой! Кушай, не стесняйся! – с нарочито грузинским акцентом произнес Вайсман.

– Но давай вернемся, извини за каламбур, к нашим баранам. Молодой коллега спросил, что значит понимающая жена. И я хочу ответить ему.

Мне думается, что понимающая жена – это та, которая прощает некоторые вполне допустимые шалости мужа и, несмотря на ревность и обиду, остается верной супругой и хранителем семейного очага.

Сделав небольшую паузу и выразительно посмотрев в глаза молодого психоаналитика, Вайсман спросил его:

– Надеюсь, я понятно выразился?

Молодой психоаналитик не успел ничего ответить, как подал голос Разумовский:

– Аркаша! Не пудри мозги молодежи! Оставь свою философию при себе! Молодой человек серьезно относится к предстоящему браку, и нечего его смущать.

– Кто смущает его, Вадим? Я ведь говорю о прозе жизни. Кстати, для человека еще не женатого, но собирающегося создавать семью, полезно будет послушать старый, как говорится, с бородой, но, надеюсь, не менее актуальный и сегодня анекдот про еврея, который никак не мог принять окончательного решения относительно женитьбы:

«Жениться мне или нет, как ты думаешь, Иосиф, – попросил совета Абрам. «Конечно, женись, рядом будет любимая женщина», – посоветовал тот. «Любимая женщина – это хорошо, но вдруг она будет неверной мне», – рассуждает Абрам. «Ну, так не женись», – говорит Иосиф. «С любимой женщиной хорошо, она и обед сварит и постирает», – размышляет Абрам. «Тогда женись», – говорит Иосиф. «Женишься, дети пойдут, а их надо кормить», – возражает Абрам. «Тогда не женись», – говорит Иосиф. «Не будет детей, тогда в старости никто стакан воды не подаст», – горестно отвечает Абрам».

Коллеги не раз слышали этот анекдот от Вайсмана, но он с таким неподражаемым еврейским акцентом рассказывал его, что они не могли не засмеяться. Поскольку анекдот адресовался молодому психоаналитику, то он тоже поддался общему веселью, хотя и довольно сдержанно, поскольку, судя по всему, ему было не так уж и смешно.

Вайсман же, довольный смехом коллег, продолжал:

– Так вот я и говорю, что понимающая жена всегда простит, назовем все своими именами, измену мужа. Простит и стерпит ради сохранения семьи.

– А что? В этом что-то есть, – подхватил высказанное соображение Разумовский. – В отличие от женщины мужчина по своей природе полигамен. Так что ему сам бог разрешает иметь кроме жены и наряду с ней других сексуальных партнеров.

– Иметь или не иметь? Вот в чем вопрос, – перефразировал Шекспира Киреев. – По мне, так лучше иметь их всех вместе взятых вместо того, чтобы иметь какую-либо одну бабенку в качестве жены. Как говорится, лучше оставаться пусть голодным, но свободным, чем быть сытым, но связанным по рукам и ногам. Или, прошу извинить меня, уважаемый профессор, за молодежный сленг, лучше трахать других, чем быть рогоносцем самому.

– Не так ли, коллега? – обратился он с вопросом к молодому психоаналитику.

Тот не сразу ответил, не решаясь высказать свое мнение по этому вопросу в присутствии профессора Лившица.

Да и что он мог сказать старшим коллегам, когда в отличие от многих своих сверстников, свободно вступающих в любые сексуальные отношения с любыми партнерами мужского и женского пола и имеющих жен и детей, у него самого не было стабильной сексуальной жизни.

Его собственный сексуальный опыт ограничивался довольно непродолжительными близкими отношениями с двумя зрелыми женщинами, и с ними, кроме элементарной сексуальной разрядки, он не чувствовал ничего такого, что могло бы захватить его с головой.

В его представлениях о высокой любви, чувственность должна органически сочетаться с нежностью к тому единственному человеку, оргазм с которым был бы величайшим наслаждением на земле. А этого-то как раз и не было в его отношениях с замужними женщинами, которым, судя по всему, он доставлял сексуальное наслаждение, но сам не испытывал того, что ему представлялось верхом блаженства. Поэтому, не говоря о том, имеет ли смысл трахаться без настоящей любви, молодой психоаналитик предпринял попытку перевести разговор на другую тему.

– Существует ли какое-либо психоаналитическое, а не расхожее объяснение тому, почему мужчина полигамен, а женщина моногамна? – задал он вопрос своим старшим коллегам, не адресуясь лично к кому-то из них.

Киреев, будучи женоненавистником, но отнюдь не аскетом, без всяких раздумий обронил:

– Какие тут нужны психоаналитические объяснения, которые по большей части являются интеллектуальной туфтой! Запад есть Запад. Восток есть Восток. То же самое и в отношении мужчин и женщин. Первые полигамны, вторые моногамны. Человеческую природу не переделаешь. Так было во все века, и страдающие комплексом кастрации феминистки явное тому подтверждение. Ведь их активная, направленная против доминирования мужчин деятельность является не чем иным как рационализацией сексуально озабоченных женщин, не желающих признаться в том, что их гложет извечная зависть к пенису.

– Так-то оно так, – задумчиво произнес Разумовский. – Только современные женщины оказываются не менее полигамными, чем мужчины. Во всяком случае в отличие от дам предшествующих столетий они не только вызывающе сексуально активны, но и не скрывают своих похождений.

Это раньше говорили, что некоторые мужчины меняют женщин как перчатки. Сегодня данное изречение подходит, скорее, к женщинам, которые нередко меняют мужчин, действительно, как перчатки.

Быть может, именно инфантильная зависть к пенису во взрослом возрасте все чаще толкает их к поиску разнообразных пенисов. Отсюда и их полигамность, которая, судя по всему, отнюдь не меньше, чем полигамность мужчин. Во всяком случае, в этом отношении женщины несомненно добились равенства с мужчинами.

На эту тираду Разумовского Вайсман с присущей ему обворожительной улыбкой, мягко заметил:

– Друзья! Я думаю, что полигамность полигамности рознь. Мужчина может позволить себе не только легкий флирт со многими женщинами, но и длительные сексуальные отношения с некоторыми из них. А вот женщине, особенно если она замужем, не пристало ходить по мужикам. Лучше пусть ублажает своего мужа, являясь для него не только матерью их детей или хозяйкой, доставляющей удовольствие от добротной и вкусно приготовленной пищи, но и настоящей любовницей, владеющей всеми приемами эротического искусства. И пусть жена испытывает зависть к пенису именно своего мужчины, а не гоняется за чужими пенисами в поисках чего-то сверхъестественного! Так что полигамность мужчины должна дополняться такой полигамностью женщины, которая включает в себя не другие пенисы, а разнообразные позы собственного тела, где один и тот же пенис сможет доставить ей многократное удовлетворение, для чего ей следует холить и лелеять божественные причиндалы мужа как непреходящую и наивысшую ценность их семейной жизни.

Профессор Лившиц внимательно, как казалось, слушал своих коллег. На самом же деле его забавлял этот психоаналитический треп, который, по его разумению, не имел никакого отношения к существу дела.

Комплекс кастрации, зависть к пенису – открытия гениального Фрейда, обратившего внимание на новый, ранее неведомый человечеству пласт бессознательного психического. Но тот же Фрейд был вынужден признать, что после сорока лет изучения человеческой психики он так и не смог понять до конца, чего же хочет женщина, этот «темный континент» человечества.

Когда-то в молодости, получая психоаналитическое образование, Лившиц сам принимал эти фрейдовские новации за универсальные составляющие, равным образом действенные для всех мужчин и женщин.

Но со временем, основываясь как на клинической практике, так и на собственном опыте сорокапятилетней совместной жизни со своей женой, умеющей не только вкусно готовить, но и без каких-либо комплексов наслаждаться интимными отношениями с ним, он понял, что кастрационный комплекс и зависть к пенису – не более чем интеллектуальные конструкции, далеко не всегда и тем более исчерпывающим образом объясняющие мышление и поведение обоих полов.

Какая-то дерзкая мысль пронзила его сознание, но в этот момент непредсказуемый Киреев постучал вилкой по бокалу с коньяком и в своей откровенно иронической манере, не лишенной в то же время нарочито показного почтения, обратился к сидящим за столом коллегам со словами:

– А что скажет по этому поводу наш уважаемый профессор, который, надо полагать, несомненно внесет ясность в наши дилетантские рассуждения по столь деликатному вопросу, как полигамность и моногамность различных представителей человеческого рода? Давайте послушаем многоуважаемого коллегу, ставшего известным психоаналитиком еще до того времени, когда кое-кто из нас ходил под стол пешком.

Профессор Лившиц не собирался вступать в стихийно развернувшуюся дискуссию. Но Киреев с его подковырками не оставлял ему другого выбора, в результате чего он был вынужден высказать свои соображения по данному вопросу:

– Я не думаю, – начал он, медленно подбирая слова, – что мужчины исключительно полигамны, а женщины – моногамны. Исторически так сложилось, что начиная с патриархата мужчинам позволялось такое проявление сексуальности, которое осуждалось по отношению к женщинам. Допускалась и процветала так называемая двойная сексуальная мораль, о чем писал в свое время Фрейд. Эта мораль подпитывалась фаллоцентрической культурой, возвышающей статус мужчины и принижающей положение женщины в обществе. Однако уже в начале ХХ века некоторые женщины-психоаналитики, включая Карен Хорни, выступили с критическим переосмыслением ценностей фаллоцентрической культуры. Не думаю, что мне стоит останавливаться на данном историческом срезе, поскольку вы все не только обладаете достаточными знаниями, связанными с развитием психоаналитического движения, но, полагаю, где-то в глубине души ощущаете изъяны фаллоцентрического образа мышления. Но мне хотелось бы сказать несколько слов о другом. К сожалению, до сих пор нет каких-либо основательных эмпирических исследований, посвященных изучению мужской и женской полигамии. Но мой скромный клинический опыт привел меня к предположению, согласно которому наши привычные представления не соответствуют существу человеческой природы. Когда я говорю о собственном скромном клиническом опыте, то, поверьте мне, я вовсе не лукавлю и не напрашиваюсь на комплименты. Действительно, ну сколько пациентов может взять на излечение каждый из нас за всю, в общем-то, не столь длительную по времени профессиональную деятельность? 50, 100, 300, пусть даже 500? Но это капля в море, если учесть, что не все объясняется патологией и что насчитывается несколько миллиардов жителей на нашей планете. Поэтому клинический опыт каждого психоаналитика, будучи по своей специфике уникальным, не может покрыть все разнообразие проявлений человеческой природы.

Профессор Лившиц прервал свое говорение, налил в пустой бокал из стоящей рядом с ним бутылки минеральную воду, неспешно сделал несколько глотков и продолжил свою речь:

– Так вот, на основе своего скромного клинического опыта и собственной семейной жизни я склонен полагать, что по своей природе более полигамны именно женщины, а не мужчины, как это принято считать. И дело не только в том, что, по выражению Юнга, мужчина, как правило, имеет образ одной Анимы, а женщина – несколько образов Анимуса. Более существенно то, что при всем своем поиске сексуального разнообразия большинство мужчин ищут ту единственную женщину, которая сможет заменить им всех остальных, в то время как большинство женщин, желая иметь в качестве супруга одного мужчину, в тайне мечтают о многих. Другое дело, что в сексуальном отношении мужчины чаще имеют связи с разными партнерами в реальной жизни, в то время как женщины – в своем воображении.

– Неужели это правда? – спросил молодой психоаналитик, воспользовавшийся наступившим молчанием за рождественским столом.

– Честно сказать, – степенно ответил профессор, – я не могу утверждать это со стопроцентной уверенностью. Могу констатировать лишь то, что мне неоднократно приходилось сталкиваться с красочными фантазиями и сновидениями самых порядочных во всех отношениях женщин, в которых они имели, по их собственному признанию, многочисленные сексуальные акты с разнообразными партнерами, причем подчас одновременно. Фантазии и сновидения мужчин в этом отношении слишком бедные и блеклые, я бы сказал, элементарно примитивные по сравнению с сексуально окрашенными фантазиями и сновидениями женщин. Правда, мужчины, чаще, чем женщины, реализуют свои находящие отражение в их фантазиях и сновидениях сексуальные проявления в обыденной реальной жизни. Я уже не говорю о том хвастовстве своими сексуальными подвигами перед другими, которое свойственно некоторым мужчинам, стремящимся тем самым компенсировать свои собственные страхи, тревоги, сексуальные сбои и неудачи.

– Позвольте, уважаемый профессор, – встрепенулся Киреев. – Не слишком ли вы сгущаете краски в отношении полигамии женщин? Ведь при всем моем почтении к вам ваш профессиональный и личный опыт тоже весьма ограничен, что вы не отрицаете сами. А вот у меня, например, бывают такие красочные сновидения полигамного характера, что подчас никак не хочется выходить из состояния сна.

Он не успел выразить до конца свою мысль, как Разумовский перебил его и, смеясь, заметил:

– Разумеется, Валера, после бутылки водки во сне могут привидеться такие очаровательные, сногсшибательные чертовки, которые способны измотать не только душу, но и тело настоящего мужчины, тем более закоренелого холостяка.

После реплики Разумовского добродушный Вайсман прыснул от смеха, молодой психоаналитик не удержался от улыбки, а профессор Лившиц лишь шевельнул уголками губ.

– Постой, дружище, не зубоскаль! Можно сколько угодно смеяться над бедным холостяком, но кто, как говорится, в натуре доказал, что женщины более полигамны, чем мужчины? Лично я не верю в такую перспективу, хотя признаю, что все бабы, прошу меня извинить за прямоту, сучки.

– Я не прошу вас, Валерий Юрьевич, верить в мое, еще раз повторю, предположение, основанное на личном профессиональном и семейном опыте. Ведь вы и сидящие здесь коллеги – квалифицированные психоаналитики. Вот и проверьте на клиническом материале высказанную мной гипотезу. И не только на клиническом материале. Хорошо бы провести соответствующие исследования на тех, кого мы считаем здоровыми. Причем следовало бы провести сравнительные исследования на материале различных обществ и культур.

– Да, все это заманчиво, но кто же будет финансировать подобные исследования. Богатеньких Буратино, насколько я понимаю, – промолвил Разумовский, – сейчас днем с огнем не сыщешь. Да и кто же из клиницистов станет заниматься сомнительными, тем более не приносящими материальный доход исследованиями!

Бессеребрников, увы, нет в эпоху развития дикого отечественного капитализма. Проще получать гонорары со своих пациентов и тратить их на все необходимое для жизни, включая прекрасных женщин.

– Кстати, – вмешался Киреев. – Если женщины, как вы, уважаемый профессор, утверждаете, более полигамны, чем мужчины, то, да прошу меня извинить за такую вольность, чисто гипотетически это может относиться и к вашей жене, при всем моем глубочайшем уважении к ней. Но разве такое положение не может вызывать у вас тревогу или по меньшей мере внутреннее беспокойство? Как можно оставаться спокойным, если знаешь, что все женщины полигамны?

В гостиной повисло молчание.

Молодой психоаналитик перестал жевать и осторожно положил на свою тарелку вилку с нанизанным на нее кусочком буженины, который он намеревался съесть. Он взглянул на профессора, затем, отведя поспешно свой взор от него, зачем-то начал мять до этого ровно сложенную салфетку, которая ранее лежала нетронутой возле его тарелки.

Разумовский, напротив, потянулся к бокалу с коньяком, отпил из него и, держа его в руке, стал ждать, как отреагирует профессор на столь дерзкий выпад со стороны Киреева. Ему было чертовски интересно послушать, как выкрутится из создавшегося положения этот, как называл его про себя Разумовский, «доисторический динозавр эпохи классического психоанализа».

Вайсман, только что съевший нежный кусочек осетрины, перестал ощущать ее божественный вкус. Почувствовав напряженность за столом, он лихорадочно соображал, как без ущемления достоинства профессора выйти из данной пикантной ситуации.

Только Киреев как ни в чем не бывало шмыгнул носом, потянулся к тарелке, на которой лежали маринованные огурцы, выбрал из них наиболее приглянувшийся ему, взял рукой, поднес ко рту и с хрустом откусил. Всем своим видом он давал понять, что ничего особенного не произошло и его адресованный вопрос профессору обычный, а главное, нормальный в ходе дружеского застолья.