Возмездие фаллоса. Психоаналитические истории

В медицине известны случаи, когда первая операция начинающего свою карьеру хирурга заканчивалась летальным исходом для пациента, а сам врач больше никогда не брался за скальпель. Попытка суицида пациентки Разумовского не выбила его из профессиональной колеи. Он не покинул стезю психоанализа. Напротив, тяжело пережив случившееся, он стал уделять все больше внимания изучению природы суицида. Направил все свои усилия не только на изучение этого феномена, но и на поиск более эффективных техник лечения людей, страдающих психическими расстройствами.

Вместе с тем данный случай не прошел для него бесследно. Он сказался на его внешнем облике и манере поведения, когда угрюмость, замкнутость и ярко выраженная отрешенность от каких-либо проявлений беззаботности и веселья стали не просто маской на его лице, а своеобразным проявлением жизни. До этого случая Разумовский не был женат. Однако спустя три месяца он неожиданно для своих коллег женился на женщине, которая, будучи по-своему симпатичной, привлекала к себе внимание тех, кто с ней знакомился, каким-то загадочно-лихорадочным блеском глаз.

Никто из его коллег не имел ни малейшего представления о том, что Разумовский женился на своей бывшей пациентке. Его женой стала именно та молодая женщина, которая предприняла неудачную попытку суицида и анализ которой был прекращен в связи с изменившимися обстоятельствами. Разумовский никому ничего не рассказывал ни о своей жене, ни об испытываемых чувствах к ней. Впрочем, он и сам не мог объяснить себе, почему он женился на своей пациентке и что их связывает между собой.

Лежало ли в основе его брака бессознательное чувство вины или сознание ответственности за неудачный анализ тридцатипятилетней женщины? Являлась ли для него женитьба своеобразной страховкой от возможных в будущем сексуальных притязаний со стороны пациенток, претендующих на руку и сердце холостого врача, или она служила бессознательной защитой от его собственных чувственных порывов, связанных с контрпереносом и искушением нарушить принцип абстиненции?

Разумовский не пытался ответить на подобные вопросы. Да он и не ставил их перед собой. Внезапно приняв решение жениться на своей бывшей пациентке, он реализовал его и никогда не возвращался к осмыслению того, зачем, почему и для чего он это сделал. Приняв семейную жизнь как нечто неизбежное, Разумовский в меру своих сил и возможностей выполнял обязанности мужа, включая супружеский долг. Однако всю свою нерастраченную энергию он отдавал своей профессиональной деятельности, со временем преуспев в терапевтической практике.

Через полтора года у него родился сын, не вызвавший, впрочем, особой радости у Разумовского. Поскольку его жена стала посвящать все свое время сыну, а материнская любовь способствовала устранению ряда невротических симптомов, он с чувством выполненного долга с головой ушел в работу. Сексуализация материнства и десексуализация его жены как женщины, ранее так пылко выражавшей свою страсть по отношению к мужу, но охладевшей после рождения ребенка, была только на руку Разумовскому. Он рано уходил на работу и поздно возвращался домой, что не вызывало каких-либо серьезных возражений у жены, тем более что почти все заработанные деньги он отдавал ей.

Его жена полностью посвятила себя воспитанию сына. Разумовский ни во что не вмешивался. Он был даже рад, что ему не приходится возиться с ребенком и жена не заставляет его это делать. Другое дело, что не до конца излеченная истеричная жена своей сексуализацией материнства способствовала такому развитию их ребенка, которое обернулось превращением его в маменькиного сынка, потребительски относящегося к своим родителям, не желающего ничего делать и добиваться чего-либо своим трудом.

Прошли годы. Разумовский давно махнул рукой на своего непутевого отпрыска, ставшего под влиянием слепой материнской любви лоботрясом и тунеядцем. Он не испытывал никаких чувств и по отношению к жене. Ее раздражительный тон совсем не задевал его. Не вступая ни в какие пререкания и споры с женой и сыном, он старался как можно меньше общаться с ними, предпочитая одиночество и погружение в свои мысли, связанные с профессиональной деятельностью. Давно появившаяся на его лице отрешенность от мирской суеты давала знать о себе не только на работе, но и в семье. Лишь с годами углубляющиеся морщины и никому не ведомая грусть делали его лицо непроницаемым, а чуть сгорбленную фигуру – олицетворением безучастности ко всему происходящему вокруг него.

Однако отражаемая на лице и во всей фигуре Разумовского безучастность была обманчивой. В кругу немногочисленных друзей, главным образом его коллег Вайсмана и Киреева, он по-своему раскрывался, «оттаивал» и не выглядел столь угрюмым, как это было обычно в окружении других людей. В отличие от психиатрической больницы, частная практика доставляла ему удовольствие, поскольку Разумовский мог не только соприкасаться с тайнами души своих пациентов, но и в ряде случаев оказывать им необходимую помощь, избавлять их от причиняющих боль страданий. Глубоко в себе он переживал за них и даже отчасти проживал их жизнь. Однако беспристрастное выражение его лица ничем не выдавало внутреннего чувства сострадания, сопричастности с несчастными судьбами пациентов и несомненной заинтересованности Разумовского в благоприятном исходе лечения. Расслабление мышц его лица, на котором проступали признаки благожелательности, происходило лишь тогда, когда он тихо сидел в своем кресле, расположенном вне поля зрения лежащего на кушетке пациента, и внимательно слушал исповедальное говорение последнего, придерживающегося метода свободных ассоциаций. Но как раз этого-то и не мог видеть пациент, привыкший к тому, что каждую сессию его встречает довольно строгий аналитик, не позволяющий себе ничего лишнего, тем более какой-либо фамильярности.

Словом, будни Разумовского были всецело заполнены профессиональной деятельностью в психиатрической больнице, в которой в последние годы он работал на полставке, и частной практикой, являющейся для него не только источником доходов, но и необходимой для его жизни отдушиной, составляющей главный смысл его существования. Что касается семьи, его жены и уже взрослого сына, то они меньше всего интересовали Разумовского, хотя по привычке он старался поддерживать видимость более или менее нормальных отношений. Профессиональная деятельность настолько поглощала его, что в конечном счете семейная жизнь воспринималась им как некий придаток к тому главному, чему он целиком и полностью посвящал себя. В этом смысле семейная жизнь не тяготила его, и он не помышлял о каких-либо возможных переменах.

Аркадий Григорьевич Вайсман был полной противоположностью Разумовскому. В отличие от последнего, ходившего с небрежно распущенными волосами, он сверкал лысиной, хотя был на пять лет моложе его. Но главное, в противоположность сумрачному и угрюмому Разумовскому Вайсман обладал завидной жизнерадостностью и хорошим расположением духа. Доброжелательная улыбка не сходила с его лица, а ироническая манера говорения выдавала в нем уроженца Одессы. При виде этого источавшего оптимизм мужчины невозможно было не поддаться обаянию его добродушного лица и располагающих к себе несколько театральных жестов, типичных для его повседневного поведения.

Вот и сейчас, находясь дома и сидя в своем кабинете, Вайсман блаженно улыбался, вспоминая те восхитительные мгновения, которые он испытал со своей любовницей несколько часов тому назад. Заглянувшая к нему жена, ни о чем не догадывающаяся и растаявшая от вида умиротворенного мужа, нежно спросила:

– Что приготовить на ужин, дорогой?

Вайсман с той же блаженной улыбкой привлек к себе жену, поцеловал в щечку и проворковал:

– Дорогая, может быть, сегодня обойдемся легким ужином?

Он не хотел есть, поскольку перед приходом домой побывал со своей любовницей в ресторане, но, чтобы не расстраивать жену, готов был доставить ей удовольствие от совместной вечерней трапезы.

– Легким ужином? – недоуменно переспросила супруга Вайсмана. – Неужели, дорогой, ты садишься на диету? Или, быть может, ты уже где-нибудь перекусил?

– Кстати, о диете. Старик и старуха находятся в раю. Сидят, блаженно улыбаются, наслаждаются покоем. Солнышко светит. Птички поют. Красота. И вдруг старик размахивается и отвешивает старухе подзатыльник. «Ты чего? – недоуменно спрашивает она старика. – Совсем сдурел, старый пень!». «Эх! – горестно отвечает он. – Если бы не твоя дурацкая диета, мы давно были бы в раю».

Вайсман рассмеялся, а его жена, даже не улыбнувшись, недовольно заметила:

– Вечно ты со своими шутками да анекдотами. Я серьезно спрашиваю. Ты что, действительно где-то перекусил?

– О, дорогая, ты, как всегда, прозорлива! – неторопливо ответил Вайсман, все еще сияя от рассказанного анекдота. Мне тут пришлось встретиться с одним коллегой. Чисто деловая встреча.

– Я его знаю?

– Не думаю, – поспешно ответил Вайсман. – Он из другого города и здесь проездом.

– Так надо было пригласить его к нам.

– Мне не хотелось тебя беспокоить, дорогая.

– Какое беспокойство! Ты же знаешь, что я всегда рада гостям.

Вайсман еще раз привлек к себе жену, обнял и, чтобы отвести от себя любые подозрения, громко рассмеялся.

– Ты чего? – недоуменно спросила она.

– Да вот вспомнил анекдот, который рассказал коллега. Представь себе такую картину. Автобус. Сидящая девушка нежно гладит котика, находящего у нее на коленях. Рядом сидит молодой человек, который видит, как этот котик млеет от удовольствия. «Как бы я хотел быть этим котиком!» – мечтательно говорит молодой человек, обращаясь к девушке. «Это вряд ли», – отвечает она. «Почему?» – недоуменно спрашивает молодой человек. «Потому, – отвечает девушка, – что я везу котика к ветеринару кастрировать».

Вайсман снова загоготал, а его жена улыбнулась, но, напустив на себя целомудренный вид, лишь заметила:

– Ну и шуточки у тебя, дорогой. Нет чтобы рассказать что-нибудь приличное.

– Так я здесь ни при чем. Это у моего коллеги такие анекдоты.

Довольный собой, Вайсман игриво шлепнул свою жену по попе, а она, заискрившись от удовольствия, погрозила ему пальцем и, вихляя бедрами, неспешной походкой направилась на кухню, готовить легкий ужин.

Вайсман был любителем и умелым рассказчиком анекдотов. Находящиеся с ним в компании мужчины получали удовольствие от искрометных шуток и многочисленных анекдотов, которые к подходящему случаю или вне такового срывались с его уст.

Рассказываемые им анекдоты не всегда имели явный или скрытый сексуальный подтекст, который вызывает, как правило, соответствующую реакцию у окружающих людей. В среде врачей он прибегал и к анекдотам, оттеняющим негативные стороны профессии медиков.

В частности, неоднократно можно было услышать от него такие короткие анекдоты:

«Несмотря на все старания врачей больной остался жив».

Или:

«В скорой помощи везут находящегося в коме мужчину. Неожиданно он пришел в себя и спрашивает сидящего рядом врача:

– Куда вы меня везете?

– В морг, – не моргнув глазом отвечает врач.

– Но я же еще жив, – возражает лежащий мужчина.

– Но мы еще и не довезли вас, – спокойно замечает врач».

Ласково-обворожительное обхождение Вайсмана со слабым полом, сопровождаемое постоянными комплиментами в адрес женщин, выдавало в нем истинного Дон Жуана, готового в любую минуту последовать за очередной юбкой, особенно если из-под нее выглядывают очаровательные ножки, прельщающие взор мужчины своей неотразимой грацией и изяществом. А если уж эти ножки, что называется, от ушей, то Вайсман готов пойти за ними куда угодно.

Неистощимый на выдумки и различного рода празднества, он был душой психоаналитического общества, члены которого ценили его не столько за ум и профессионализм, сколько за легкость и необременительность общения с ним, бесконфликтность и толерантность.

Некоторые сравнивали Вайсмана с венгерским психоаналитиком начала XX столетия Шандором Ференци. Такого же невысокого роста, располагающий к себе балагур, любитель женского пола, Вайсман действительно походил на Ференци. Правда, последний отличался тонким искусством владения техникой психоанализа и привнесением в него новых для того времени идей, тогда как первый блистал остроумием, но вряд ли его можно было причислить к числу тех, кто способствовал развитию теории и практики психоанализа.

Тем не менее Вайсман был сравнительно неплохим специалистом, в ряде случаев действительно оказывающим посильную помощь отдельным пациентам. Его профессиональная деятельность не отличалась ни творческим подходом, ни оригинальностью, ни нравственным совершенством. Но он был своего рода источником жизнерадостности и оптимизма, так необходимых для выздоровления людей, убежавших от скверны бытия в болезнь.

Его жизненный путь был довольно легким.

Воспитание в интеллигентной семье, детский сад, школа, институт, работа в одном из психологических центров, получение психоаналитического образования, частная практика в качестве психоаналитика – вот тот плавно движущийся вверх лифт, который обеспечил Вайсману карьерный рост. Тот карьерный рост, которого он достиг к своему 50-летию и который обеспечивал ему вполне приемлемый материальный достаток, необходимый для содержания не только семьи, но и любовницы.

Семейная жизнь Вайсмана складывалась не менее удачно, чем его профессиональная карьера. Обаятельный и легкий в общении, он не испытывал трудностей с женским полом. Доступные одноклассницы, обворожительные студентки, очаровательные зрелые женщины постоянно окружали его. Посвятив в таинства сексуального рая, они манили его своими прелестями, не раз посягая на его холостяцкую жизнь. Но он не спешил с женитьбой и, пользуясь расположением женщин, отрывался, как сам говорил в студенческие годы, на полную катушку и от души.

Вайсман женился в тридцатилетнем возрасте, когда на его пути искусителя женских сердец встретилась целомудренная, но перезревшая девица, которой к тому времени исполнилось 29 лет. Она не была красавицей, от которой мужчины сходят с ума. Напротив, не будучи дурнушкой, она в то же время не являлась достаточно сексапильной, чтобы привлечь внимание Вайсмана. Однако ее родители были влиятельными и обеспеченными людьми, что побудило Вайсмана к ухаживанию за их дочерью, которая не устояла перед его обаянием. Именно с ним она потеряла свою девственность, а ее родители сделали все для того, чтобы он стал законным мужем их дочери.

Приданым оказалась роскошная трехкомнатная квартира, обеспечившая новоиспеченному мужу статус везунчика в глазах таких же, как он, молодых людей, беззаботно шагающих по жизни и рассчитывающих на удачный брак. Так состоялась женитьба Вайсмана, на которую он пошел не по любви, но и без какого-либо принуждения со стороны его будущей жены или ее родителей, полагавших, что этот молодой, обаятельный мужчина действительно любит их дочь и несомненно сделает ее счастливой.

Вайсман знал, что жена обожает его, и подыгрывал ей, прикидываясь ласковым и верным супругом. Искушенный в любви, он пытался научить ее пользоваться своим телом и доставлять удовольствие мужу. Но она оказалась не только стеснительной, но и плохо обучаемой, что какое-то время даже забавляло Вайсмана. Однако вскоре он прекратил свои попытки пробуждения у жены чувственности, довольствовался тем малым, что она позволяла себе, и не требовал от нее чего-то большего.

Жена оказалась прекрасной хозяйкой. В доме был уют и достаток, что вполне устраивало Вайсмана, который за пределами их семейного очага всегда находил компенсацию недостающих ему сексуальных страстей. Рождение ребенка ничего не изменило в их семье. Жена по-прежнему боготворила своего неизменно веселого, остроумного мужа, а он дарил ей цветы, осыпал комплиментами, делал различные подарки, чему она была бесконечно рада.

Долгое время его жена не подозревала о том, что у верного и благородного, как ей казалось, супруга имеются на стороне другие женщины. Ей и в голову не могло прийти, что он одаривает подарками не только ее, но и своих многочисленных любовниц, причем делает им более дорогие, чем ей, подарки.

Вайсман так искусно скрывал свои любовные похождения, что его благоверная узнала о них лишь к своему сорокапятилетию. Точнее, она случайно обнаружила, что ее муж встречается с молоденькой девушкой, годившейся ему в дочери. Супруга закатила ему скандал. Однако он уверял, что между ним и молодой девушкой нет никакой интимной связи. Отношения между ними чисто дружеские. Он просто помогает бедной девушке поступить в институт.

Впоследствии жена Вайсмана обнаружила, что ее муж – типичный ходок по женщинам, как молодым, так и зрелым, как одиноким, так и замужним. Ее переживания по этому поводу были столь сильными, что поначалу она хотела развестись с ним. Однако он уверял жену в том, что любит только ее одну и никогда не оставит свою семью. В конечном счете его неизменно обходительное поведение с ней, сопровождаемое многочисленным подарками и ласками, сделали свое дело. Несчастная женщина примирилась с существующим положением вещей.

Страдая в глубине души, жена Вайсмана компенсировала неверность мужа кулинарными изысками, усиленной заботой о нем, содержанием дома в идеальной чистоте. В свою очередь, ее муж не помышлял о том, чтобы бросить семью и уйти к другой женщине. И если ее не вполне устраивала подобная ситуация, в результате чего у нее участились головные боли, то ее муж был, как всегда, жизнерадостным и успевающим сочетать свои любовные похождения с благоустроенной семейной жизнью и профессиональной деятельностью.

Для Вайсмана подобное сочетание было чем-то само собой разумеющимся. Он не отличался фанатизмом в работе, хотя и добросовестно выполнял все свои служебные и терапевтические обязанности. Причем их выполнение не мешало ни случайным любовным встречам, ни поддержанию продолжительных романов с молодыми девушками, ни повседневному общению с женой. Он жил в свое удовольствие и легко разрешал те немногочисленные любовные конфликты, которые подчас возникали в результате его неистощимой тяги к прекрасному полу. Ему без особых усилий удавалось не только сохранить семью, но и обходить острые углы, когда какая-нибудь из его очередных любовниц начинала претендовать на него как потенциального спутника жизни.

Его искусство обольщения и устранения зарождающегося в отношениях с женщинами напряжения достигло такого совершенства, что он всегда не только выходил сухим из воды, но и не вызывал у своих бывших любовниц желания мстить ему или делать его жизнь несносной.

Любовные похождения, семейная жизнь и профессиональная деятельность Вайсмана проходили параллельно друг другу. Для него самого по силе и значимости они располагались именно в такой последовательности. Однако в глазах других людей, особенно обращавшихся к нему за помощью пациентов, он был, прежде всего, располагающим к себе психоаналитиком и обаятельным человеком, которому можно доверить любые, даже самые сокровенные тайны.

К иному типу людей относился Киреев Валерий Юрьевич. Он был на четыре года моложе Вайсмана, вел холостяцкий образ жизни, не стремился к заведению любовных интрижек, предпочитая им одиночество, скрашиваемое философскими рассуждениями о смысле жизни. В отличие от Вайсмана высокий и худощавый Киреев не отличался обаянием, красноречием, жизнерадостностью. Но он был по-своему остроумным, вызывал интерес к себе и привлекал внимание людей своей прямотой, принципиальностью и нестандартным мышлением. Правда, его остроумие чаще всего сопровождалось ироничностью и язвительностью, прямота и принципиальность – ершистостью и бескомпромиссностью, а нестандартное мышление – не всегда понятными для простого смертного усложненными конструкциями, что отталкивало от него часть людей, предпочитавших не иметь с ним каких-либо дружеских отношений.

В этом смысле он заметно отличался от Вайсмана, умевшего расположить к себе любого человека, который встречался на его жизненном пути. Как ни странно, эти, казалось бы, антиподы дружили между собой, что объяснялось, скорее всего, умением Вайсмана не только приспосабливаться к любым жизненным ситуациям, но и добродушно, а порой и снисходительно относиться к любым колкостям и непредсказуемым реакциям, которых в любую минуту можно было ожидать от ершистого Киреева.

После рождественской встречи в гостеприимном доме Вайсмана Киреев пару дней расслаблялся. Закупив несколько бутылок пива, он беззаботно валялся на продавленном диване, прямо из горлышка утолял жажду и размышлял о смысле жизни.

Из беззаботного состояния его вывел телефонный звонок. Не испытывая в то время никакой потребности в общении с кем-либо, кроме своего второго Я, которое нет-нет да прорывалось в его замутненное сознание и задавало какие-то дурацкие вопросы, Киреев не откликнулся на звонок. Но нарастающий звук мобильника начал раздражать, и он попытался отыскать его под грудой книг, помятых брюк и свитера, в беспорядке лежащих на полу. Наконец-то найдя мобильник, Киреев поднес его к уху и глухо произнес:

– Слушаю.

– Господин Киреев? – спросил чей-то незнакомый и, судя по незначительной хрипоте, прокуренный женский голос.

– Да, – коротко ответил он.

– Несколько дней тому назад мы послали вам по электронной почте отредактированный материал, который необходимо срочно посмотреть и завизировать. Но мы не получили ответа, а время поджимает.

– Извините, – перебил Киреев, – но, к сожалению, в силу ряда обстоятельств я не имел возможности воспользоваться Интернетом и заглянуть на почту. Сейчас непременно это сделаю и посмотрю присланный вами материал.

– Хорошо, – все с той же бесстрастной интонацией проскрипел тот же голос. – Только не задерживайте материал, поскольку мы в цейтноте. В противном случае его публикация будет отложена на несколько месяцев.