Судный день

Серия «Слово Донбасса»

© Можаев А.Н., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Судный день

Вот уже второй месяц пошёл, как Валентина не выходит из дому. Как людям в глаза смотреть, когда случилось такое?..

«За что Господь наказал меня? – в отчаянье думала она по ночам, перебирая в памяти все свои прегрешения, и не находила такого, за которое могла последовать столь жестокая кара. – Уехать бы куда-нибудь с глаз долой от людей, да только от Бога не спрячешься…»

К ней, как к прокажённой, почти никто не приходил. Пару раз зашла соседка баба Люба. Словно оправдываясь за свой приход, говорила:

– А я гляжу – нет и нет тебя… Думаю, живая ль…

– Не знаю… – честно признаётся Валентина.

Когда-то, в прежней далёкой жизни, сын бабы Любы и муж Валентины работали на одной шахте, дружили, в один день и погибли в забое. Видимо, это и роднит их сейчас.

– Может, чего надо? – спрашивает баба Люба.

– Ничего не надо…

Баба Люба внимательно рассматривает Валентину, потом назидательным тоном старшего говорит:

– Не нравишься ты мне, бабонька. На тебя уж смотреть страшно…

– Чай не мёд, дитя похоронить… – неожиданно для себя самой отвечает Валентина.

– Колька, что ль?! – вскрикивает баба Люба.

– Вовчика… Колька, слава Богу, живой.

– И давно ж ты Вовчика схоронила? – строго допрашивает старуха.

– В один день с Сашкой Глушко…

Баба Люба долго с изумлением смотрит на Валентину, словно и не знала её до сей поры.

– Вон оно что… Схоронила значит?.. – произносит она сурово. – Ты себя не кори, бабочка. Нет здесь твоей вины. Кажен в посёлке знает, как ты жилы рвала, тянула их без мужа, на двух работах спины не разгибала. Кто ж виноват, что оно таким уродилось…

– Я ж и виновата… – наконец, осознав свой грех, вздыхает Валентина. – Кольке легче, он отца застал, на его примере рос… А я… Какой с меня воспитатель?.. Прибегу со второй смены, стелепаю что-то поесть и упаду неживая без задних ног до утренней смены. Об одном лишь и думаешь: чтоб накормленным был и чтоб одёжка не хуже, чем у людей… И на другой день и на третий… Колыбельную спеть некогда. А сказки ему уж телевизор рассказывал…

– Ну, так вот, слухай… Ты, подруга, так себя не накручивай, – вновь строго наказывает баба Люба. – Не накручивай, а то подохнешь и Кольку свого не увидишь. Я зараз с дедом в магазин еду, давай хоть муки тебе прикупим.

– Купите… – соглашается Валентина и тоже оправдывается: – А то Николай приедет, а мне ему и пышку не с чего спечь…

Старшенького Николая ждёт она ежечасно, ждёт, как последнюю надежду на спасение. Он воюет под Бахмутом, в казачьей бригаде, и от него долго уж нет никаких вестей. Ночами она вслушивается в далёкую канонаду, вздрагивает от каждого разрыва. Всё ей кажется, что все снаряды нацелены на её Коленьку. Она спешно шепчет молитвы, просит Господа сохранить его для неё.

«Вот приедет Коля, Коля умный, он всё правильно рассудит…» – успокаивая себя, с надеждой думала она, прежде чем забыться в тревожной дрёме.

В мыслях она пыталась придумать нужные слова, которые скажет Николаю при встрече, но всё, что она проговаривала про себя, тут же казалось пустым и нестоящим.

Наконец Господь услышал её молитвы, дверь распахнулась, и в комнату вошёл Николай, весёлый и бодрый, как в обыденной жизни. Бушлат нараспашку, папаха лихо заломлена на затылок.

«Значит, ещё ничего не знает», – повиснув у него на шее и выцеловывая колючие щёки, догадалась она.

– Я на часок всего, мама, на минутку… – смущённо бормотал Николай. Смахнул с головы папаху, не глядя швырнул её на вешалку. – Мы проездом тут… Вот заскочил…

– Ох, да что же я… – спохватилась Валентина.

Налила борща, поставила греть.

– Хлеба нет. Сейчас пышку спеку…

– Что, к вам хлеб до сих пор не завозят? – удивился Николай.

– Завозят. Да я уж привыкла пышки… Помнишь, тебе в детстве нравились пышки?..

– Нравились… – улыбается Николай.

– Что тут в посёлке нового? – спросил за обедом Николай.

– Да какие там с меня новости… – растерялась Валентина. – Я ж тут на отшибе, с дерезы не вылазю…

Она уж пожалела, что не стала делиться с сыном своей бедой, но тот задал новый вопрос:

– Как там наш «укропчик»?

Она давно ждала этот вопрос, но всё равно он застал врасплох. Валентина вздохнула и промолчала.

– Звонит?

– Звонит… – снова вздохнула она.

– Ну?

– Он там совсем умом тронулся…

– Меня поминает?

– Поминает…

– Ну и?..

– Грозит… Орками нас называет…

– А сам кто? – усмехнулся Николай.

– И я ему про то… Обижен на весь белый свет.

– Чем же мы его разобидели? – с вызовом спросил Николай.

– А-а… – махнула рукой мать. – Всякие обиды придумывает, а обиды те глупые и пустые… Всё пустое… – повторила она. – То не так его приветили, то слово не то сказали… Всё припомнил… Никто, мол, не любит его, не почитает…

– А там, в «Азове», стало быть, его уважают? – усмехнулся Николай.

– Там он в почёте. «Все вы тут, – говорит, – тупое рашистское быдло, орки… Орками нас называет… – повторила она. – Всё грозится с тобой повстречаться. Мол, я этого орка… А я ему: «А сам ты, Вовчик, не орк? Уже забыл, кто ты родом? Забыл, как Колька тебя с малечку вынянчивал, с рук не спускал?..» А тот как безумный – ничего не слышит. Только своё…

– Ма, не бери дурное в голову. Это и в сам деле пустое. Перемелется…

– Это-то да… – согласилась Валентина. – Это пустое… Тут беда, так беда… Он, Коль, такое… Я скоро сама очумею. Уж и не знаю, говорить тебе или нет… Не скажу, так сам же узнаешь. В посёлке все до единого знают… Я и за хлебом к магазину не хожу, чтоб людям в глаза не глянуть… Беда…

– Что ещё? – вздёрнул голову Николай.

– Ты ж Людку Дрюкову знаешь…

– Чего ж не знать – знаю! Вовчик за ней ухлёстывал.

– А она замуж за Сашку Глушко пошла…

– Во, как жизнь напутляла… – задумчиво произнёс Николай. – За одной партой сидели, Вовчик его «хохлёнком» дразнил. «Хохлёнок» с нами ушёл, а Вовчик… Во как! – словно дивясь своим словам, повторил он. – Сашка со мной в одной роте. Его под Клещеевкой ранило, не успел отойти, в плен попал… Ничего, обменяем. Мы ихних тоже нахватали…

– Не обменяете уж… Вовчик…

Валентина вдруг заголосила. Растрепав волосы, мотала головой, как от наваждения махала руками.

– Ну, ну, чего ты? – обняв за плечи, прижал её к себе Николай. – Что там?

– Вовчик изгалялся над ним…

– Ну, это у них, как правило…

– Коля! Он ему живьём голову отрезал! – закричала она, отшатнувшись от сына. – Он… он…

– Ну что ты, мам, что ты такое?.. – вновь прижал её к себе Николай.

– Коля, – выбившись из сил, Валентина перешла на шёпот. – Он заснял всё, и видео Людке прислал. Весь посёлок пересмотрел и мне показали… Вот, мол, смотри, мать, чего воспитала!.. Как я досмотрела это, не знаю. Одурела, хоть в гроб ложись… Коленька, как жить после этого?.. Если б не ты у меня – руки на себя наложила б…

Они долго сидели молча. Николай тупо смотрел в окно, она на потрескивающую лампадку под иконой Спасителя. Потом Николаю позвонили.

– Сейчас еду, – сказал он, хриплым чужим голосом, но какое-то время ещё продолжал в раздумье смотреть в окно.

Наконец он поднялся. Долго, как слепой, шарил рукой по вешалке, не мог найти своей папахи.

– Ты ничего не ел… – прошептала мать.

– Да я не голодный. Там нас хорошо кормят…

Постоял немного в раздумье.

– Что ж, хочет со мной повидаться?.. – вновь глядя в оконную даль, тихо произнёс он. – Повидаемся…

– Коля! Коля!.. Что ты придумал?! – совсем обезумев, закричала мать. – Даже думать не смей! Кто мы такие, чтоб осуждать чужой грех?.. На это суд есть. Божий и людской… А ты не смей!

– Я ему и буду судом…

– Коля! Смерти моей хочешь?..

– Мам…

– Обещай матери, что не тронешь!.. Ну, не молчи, обещай!.. – трясла она его за край бушлата. – Пусть кто угодно, но не ты… Обещай…

– Обещаю… – оглохшим голосом выдавил из себя Николай. – Не трону… Людке приволоку – она его без ножа раздерёт на части. И ты вот что… Ты глаза от людей не прячь, у тебя я есть…

Сквозь оконное стекло она видела, как сгорбившись, пошатываясь и спотыкаясь, Николай брёл к калитке. Папаха сползла ему на глаза, и он плохо различал дорогу. Пока он не скрылся с глаз, она успела несколько раз перекрестить его, потом тяжело повалившись на стул, уронив голову на руки, долго по-звериному скулила и выла, плакала до икоты, до спазм в горле, до дикого кашля, но слёз уже не было.

Поезд

Светлой памяти Николая Шипилова

Скажите, доводилось ли вам когда-нибудь ездить в Чеботовском поезде? Даже не слышали о таком?! Бедный, несчастный мой собеседник. Кто не ездил Чеботовским поездом, тот навряд ли знает Россию. Впрочем, может, я и не прав. Я познавал её лишь по своим доступным приметам, и она у меня своя.

Уже давно нет той железной дороги – растащили на металлолом, и поезд мой ушёл на свалку, а я всё мчусь по пьяным ухабам России в своём древнем разбитом вагоне. Трещат рубахи, хрипит в диком мате мой сумасшедший вагон; и лишь смежаются веки, клонится в забытьи голова, юродивый Ваня треплет меня за плечо, улыбается беззубым ртом.

нервно выкрикивает свои куплеты.

Изумлённый, смотрю на него в упор; пытаюсь прогнать наваждение, но в моём воспалённом мозгу навеки перемешались бред и реальность.

Ревизия в нашем поезде всегда случалась на первых минутах пути. Уже через четверть часа пойдут заводские остановки. Народ там всё больше неспокойный, – не угадаешь, что может выкинуть. На заводских полустанках давно уж за ненадобностью убрали билетные кассы, и, чтоб не искушать судьбу, ревизоры и милиция загодя покидают поезд.

Едва скрипнули колёса и, качнувшись, поплыл за оконными стёклами перрон, в вагон вошел невзрачного вида пожилой мужчина. Достав из старой затёртой папки красную повязку, он надел её на руку, неспешно разгладил края, и внезапно преобразившись, объявил зычным командным голосом:

– Приготовить билеты!

Пройдя меж рядов, ревизор быстро обнаружил «зайцев»: длинновязого лохматого парня и его размалёванную спутницу.

Ничуть не смущаясь, парень, раскинувшись на своём сиденье, с вызовом и усмешкой разглядывал контролёра.

– Уплатите штраф! – коротко объявил тот.

– Ты чё, в натуре?.. – удивлённо таращился на него парень. – Опаздывали, не успели взять…

– Все так говорят, – не думая сходить с места, спокойно отвечал ревизор. – Билеты брать не хотят…

– Во даёт! – парень встряхивал своей гривой и в горячке говорил таким тоном, словно всем абсолютно понятно, что на него возводят напраслину. – Да-ё-ё-т… Стал бы я тут с тобой из-за полтинника базар разводить!..

– Штраф… – не отступал ревизор.

С незапамятных времён наш народ носит в своей крови нелюбовь к карающим органам. Для него нет большой разницы: милиция это, контролёр или несговорчивый вахтёр в женском общежитии.

– Во въедливый!.. – послышались голоса. – Люди может и вправду спешили… Теперь с них три шкуры драть…

– А что ему до того, что ты со смены бегишь, – он только и ждёт, чтоб не успел обилетиться. Иначе, какой же ему навар, если всё благополучно…

– Эти, что ль, со смены летели? – весело шевельнул своими прокуренными усами какой-то рябой от застарелой оспы старик. Но его никто не услышал.

– Попристраивались при поездах, а работать – кто-нибудь… – роптал вагон.

Контролер никого не слышал. Сутулый пожилой человек держал перед собой на вытянутой руке компостер. Ждал.

Парень тоскливо глянул в окно, – до завода ещё далеко, значит, не скоро отвяжется.

– Может, вызвать наряд? – предложил контролёр.

– Стасик, да заплати ему – пусть отцепится, – наконец проговорила девушка.

– Ладно, отстегну трёху, пусть ест, – доставая деньги, криво усмехнулся тот. – Квитанции не надо – оставь на старость…

Ревизор взял деньги, аккуратно заполнил квитанцию, протянул пассажирам, те отвернулись к окну. Положив квитанцию на колени девушки, он тихо вышел.

– Вот погань, – всё ещё не оборачиваясь, сказала та и брезгливо смахнула квитанцию на пол.

– Не мои дети, – я б им «отстегнул»… – снова заворчал рябой старик.

Его старуха, поймав долгий взгляд Стаса, дёрнула старика за рукав, зашептала скороговоркой:

– Молчи, оно тебе надо… Влипаешь…

Закачался вагон, гудят по проходу тяжёлые ботинки и керзачи; гам, шум, смех, мат – заводская братва садится.

Протискиваясь сквозь толпу, движется по проходу со своею гармоникой всем известный дурачок Ваня Шлак. Он знает в этом поезде каждого и каждый знает его. Любит народ Ваню, без него и поезд не поезд, и дорога длинней.

Я знаю Ваню больше других, вместе учились в университете. Уже тогда в нём неожиданно проявилась чудинка. На четвёртом курсе овладела им мало кому понятная блажь – стал проситься добровольцем в Афган. Там, где-то под Урузганом, его и контузило. Перемешались в голове все его умные книжки – с тех пор не угасает улыбка на Ванином добром лице. Да и не Ваня он вовсе, не Шлак, но разве важно, как его звали в прошедшей жизни.

– Здравствуй, Ваня, – говорю я ему.

– Здравствуй, – радостно улыбнётся в ответ.

Нет у Вани ни родни, ни дома. Кроме креста, под рваной рубахой да подаренной кем-то гармошки – нет ничего. Для него каждый встречный – родня, и поезд наш – ему дом. Здесь его и приветят, и покормят, и слово доброе скажут. Тем и счастлив.

Шумит поезд, хрипит сотнями голосов, звенят стаканы – не слышно стука колёс.

Напротив меня упал на сиденье какой-то растерзанный мужичонка: воротник оторван, на бушлате одна чудом удержавшаяся пуговица, на лице отметины давних и ближних сражений.

– Шалого знаешь? – глядя на меня стеклянными глазами, грозно спросил он.

Я не ответил, перевёл взгляд на рябого старика. Тот оживился и, придвинувшись ко мне, тихо по-свойски заговорил:

– Нас отцы в совести воспитали – Боже упаси на чужое зариться. Щас, видал, чего вытворяют? – кивнул он на место, где недавно сидели выявленные контролёром «зайцы». – Плюнь в глаза – им Божья роса. Я как приехал в город в ФЗУ поступать – в первый раз транвай увидел. Сел, кондуктор: «Купляйте билеты». Купил. Остановку проехали, люди кто вышел, кто новый вошёл. Кондуктор опять: «Покупайте билеты». Я снова купляю. Следующая остановка. «Не забывайте билетик купить». Стыдно не купить, а ехать через весь город. Так я за раз все гроши, что мать дала, и прокатал в том транвае. Последнию остановку не доехал – пешки пошёл. Характер у меня такой: чтоб дать – пожалуйста, взять – упаси Господи…

– Он у меня дурак вроде Вани, – комментирует его старуха.

– Бывало, квартировал в городе, – продолжает старик. – Время голодное; стипендия двести рублей, а булка хлеба – сто. Хошь сразу умни, хошь по частям – седно голодный. Привезу от матери оклунок картошки – на месяц. Сваришь «мундиры» для экономии, соль, лук… Сяду вечерять, а хозяева глянут, глянут, да скорей отвертаются. А мне не по себе, словно украл. Давай их зову. Две недели проходит – нет картошки. Вот они меня кличут. Супик какой-либо стелепают и кличут. Я ни в какую. У самого кишки пляшут, а не могу. Это седно, что обобрать людей. Им самим жрать нечего, – тут ещё ты, нахлебник. На улицу выбегу. Мороженое – лёд подкрашенный, благо дешёвое. Набью живот, приморожу кишки – легче…

– Нет, батя, ты конкретный дурак, – не оглядываясь на старика, дышит мне в лицо перегаром Шалый. – Конкретный…

– Он у меня весь век такой вот – дуралей, – подтверждает старуха. – И зубы порастерял, и язву нажил… Бывало, ботинки сошьёт из старых солдатских халяв – не нарадуется им. Бережёт – лишний раз ступить дорожит…

– А кого виноватить – время такое было, – смутившись, оправдывается старик. – Всем так жилось.

– Нет, не всем! – неожиданно рявкает Шалый – Коммунякам и тогда жилось!..

– Ты лучше поглянь, как нынешние «демократы» прижились – коммунякам и не снилося так… – послышались голоса.

– Порастеряли срам, – соглашается рябой старик. – Сталина б на них надо…

– Во, ещё один «сталинский сокол» откопался, – подключаются новые голоса. – Хватит, побоговали…

– А ему, может, угодил Сталин. Хе?

– Мне Сталин не угождал, не для того он был, – снова посмотрел мне в глаза и, как бы обращаясь лишь ко мне, одному сказал мой попутчик.

– Чтоб ты ему угождал?

– Для порядку. Чтоб не разнуздывались…

– По старым порядкам соскучился?

– А порядок, каким бы он ни был – лучше, чем беспорядок, – спокойно отвечал старик. – Мне что Сталин, что Берия, что Маленков… Я их дел не знаю. Но время их добрее в нас было; совесть в людях жила. Я б если не успевал билета купить, сроду б в поезд не сел, пусть хоть пожар горит…

– Этих коммунистов давно надо передавить как клопов, – лихо мотнул чубом какой-то подвыпивший мужичок. – Позасели кругом, присосались и тормозят…

– Ты гляди, давильщик отыскался… – распаляется поезд. – Чтоб тебя не придавили. Вынырнул недобиток…

– Вынырнул… Скоро вы поныряете!.. Хватит на шее сидеть…

– Это кто ж, я на твоей шее сижу?! Да я тридцать лет в литейном отпахал. Во! – человек вскинул потрескавшиеся от мозолей руки. – А ты, спекулянт, картошкой торгуешь…

– Кабы я не торговал, ты б уже с голоду подох в своём коммунизме.

– В литейном вас нет, а тут повыныривали…

– Ты, товарищ, своими мозолями не медаль, нам тоже есть чего показать, – заговорил ещё кто-то. – А то, что вы, коммуняки засели кругом и тормозите – все видят.

– Ага, мы вот засели и тормозим… Вот засел я с этими мозолями…

– Стрелять, стрелять надо!.. – выпучив пустые глаза, хрипит Шалый.

Крестится в углу перепуганная старушка.

– Кого стрелять будем? – весело окликают моего растерзанного соседа.

– Всех стрелять!.. Всех!.. – мотает тот головой.

– Кабы не коммунисты, – вы б давно уже Россию продали за кусок колбасы, – не унимается ветеран. – Это ваших демократов душить пора… Великую державу развалили…

– Она и без вас великой была. Вы сами с нею чего сделали?.. Ишь, колбасой попрекает, а сами, небось, нахапали…

– Это я нахапал?! Да я тебе щас в рожу заеду…

– Заедь-заедь – вам не привыкать, вы нам семьдесят лет рожи чистили. Сколько мильонов сгубили?..

– Сгубили… А сам где был?..

– Сам… Очереди своей дожидался… А теперя на, понюхай, чтоб я в эту очередь снова стал – вас туда сунем… Светлым будущим манили, коммунизмом. Да он давно уже для вашего брата – коммунизм. Во ряха какая!..

– Продали Россию, ещё и задираются!.. – кричит какой-то рыжий мужик.

– И этот дурак туда же влипает… – ворчит его баба. – Сами пропили Россию, а теперь ищут, кого б свиноватить.

– Молчи! – зарычал тот. – Лучше молчи!..

Умудрённая жизненным опытом, баба не стала перечить. Благоразумие взяло верх, и она послушно умолкла. А рыжий мужик, вдруг озарённый своей догадкой, встрепенулся, даже лязгнул зубами.

– Это ты! Это всё ты!.. – выпучив глаза на свою бабу, заорал он.

– Тю на тебя, Иван. Что ты такое приплёл?.. – испуганно зачастила та.

– Это всё твой меченый чёрт!.. С него всё пошло!

– Чаво ты такое придумал?.. Чавой-то он мой?

– Ты его нахваливала… Ты! «Ах, какой умница-разумница».

– Хвалила… Так умно ж говорил… – не отрекается баба. – Кто ж знал, что оно таким боком пойдёт…

– Так вот теперь и расхлёбывай!

– Сам не доглядел, а на других пеняешь, – смеётся вагон.

– Чаво это не доглядел? – недоумевает рыжий.

– «Чаво-чаво». Не доглядел, как жена Россию Чабайсам продавала. Чёрта беспалого выбирала, а тебе и байдюжи было, спал в камышах.

– А ты не выбирал?!

– Так обдурили ж… Теперь на марсабесах ездют, а мы тут чубы дерём. Разве ж в нашем поезде их искать?..

– Зато эти подгавкивают… Поджидки…

Какой-то интеллигентного вида очкарик запальчиво рассказывал о вселенском еврейском заговоре и о доктрине Даллеса. Толпа слушала его урывками и избранно реагировала лишь на самые понятные ей тезисы.

– Стреля-я-ять!.. – Шалый зачем-то смотрит на меня в упор тяжёлым остановившимся взглядом, и холодок бежит по моей спине – столь реальны кажутся его намерения.

– Вы, коммуняки, отца моего сгноили…

– А вы жидам продались.

– Это Ельцину что ли?

– И Ельцину, с его Чабайсами да Абормовичами… Откуда они взялись на нашу голову?..

– И ведь только подумать – какое живучее племя! – подхватывает кто-то. – Сперва одну революцию сочинили – коммунизмом крестили, а как не сладилось – они первые в демократах, и опять теми ж граблями крестят нас. А вы, дураки, лупцуйте друг друга!..

веселит народ своими песнями Ваня Шлак.

А вагон всё кипит, не унимается.

– Коммуняки у нас отняли всё, деда моего с куреня на мороз выгнали, а Чабайс ваучер дал…

– Вас жиды за тридцать сребреников покупают, потом Америке всех гамузом сдадут…

– Ну что ты такое мелешь, нужны мы той Америке своим гамузом…

– Погодь, ещё отрыгнётся вам той ваучер. Отрыгнётся…

– А он теперь на той ваучер домик в Париже купит, – хохочет народ.

– Погоди куплять – жопу подтереть нечем будет…

– Стрелять!.. Всех стрелять!.. – сжимает кулаки Шалый, и снова крестится старуха в дальнем углу.

– А ты резолюцию 28-го партсъезда читал?.. – по-прежнему пытается что-то доказать своему невидимому оппоненту багровый, как боевое знамя, ветеран.

– Матерь-родная – какие люди с нами здесь ездиют!.. Резолюции помнят и чтут!.. – гогочут вокруг.

Шумит, задыхается в мате поезд, идёт по вагону весёлый дурак Ваня, улыбается своим пустым ртом.

хрипит дырявая гармошка в его руках.

– Давай, братва!.. – трясёт он своим седым свалявшимся чубом. – В рыло друг друга, в рыло… – веселей дорога! Бей своих, чтоб чужие боялись!..

– Ваня, сядь, посиди, родимый, не мыкайся, – берёт дурака за руку старуха. – Дыхни чуть, пока не упал. Небось, нынче и крошки во рту не держал?

– Спаси Господи, – отвечает Ваня. – Не голоден…

– Ты хоть скажи: что с нами сталось? – спрашивает старуха.

– Я тебе, бабушка, притчу вспомню, – говорит Ваня. – В аду старый бес поучает молодого: «Вот три котла с грешниками. С первого глаз не своди – того и гляди разбегутся. На второй одним глазом поглядывай, там, если кто и выскочит за бутылкой, тут же назад заскочит, а за третьим котлом можешь совсем не смотреть, в нем, если кому и вздумается выпрыгнуть – его свои ж за ноги и втянут обратно». Мы, бабушка, сейчас в третьем котле кипим…

А поезд шумит, хрипит, вопит… Спорят люди, рвут на себе последние рубахи…

Я не стал вмешиваться в их спор. Кто из них прав, кто виноват, я не знал, да и поныне не знаю. Ваня Шлак наверняка знал. Но нет уж того ревущего поезда, разобраны рельсы, пропиты шпалы, разрушены последние полустанки. Вместе с ними сгинул и Ваня – некому теперь рассудить.

Чиканы

Хутор, в котором я родился и провёл своё детство, стоял глубоко в степи, обочь больших дорог. Когда-то в нём проживало более тысячи душ народа. «На воскресных службах в церкви негде было стоять», – рассказывала бабушка. Потом расказачиванье, раскулачиванье… Храм приспособили под свинарник, и Господь навсегда забыл об этом месте.

Сейчас хутор уже исчез. Осталась от него лишь гряда кредяных бугорков, петляющая вдоль Терновой балки, заросшее бурьяном кладбище, да ещё присказка, живущая в моём сердце:

…Присказка и картинки моего детства…

Каждый краёк в хуторе имел свое прозвище: Кобели, Матрёновка, Бугаевка… Наш куток звали Чиканами. Это прозвище прилипло к нам из-за двух старух Чиканих, проживающих по соседству с нами, в крохотном флигельке, подаренном им колхозом.

Мы жили в большом, но уже покосившемся от времени курене. В семье нас было трое: я, моя мать и бабушка Дуня. Отца я не помню, он утонул пьяным в колхозном ставке, когда я был ещё слишком мал, чтобы помнить.

Напротив нас – усадьба деда Орла. Орёл жил один. Ещё в коллективизацию его со всею семьёй ссылали в Сибирь. Там от болезней погибли жена и все пять его дочерей. С Орлом я крепко дружил. Когда-то он научил меня вязать к леске крючки и в зиму ставить на зайца петли. Бывало, пристраивает петлю на тропе и приговаривает:

– Гляди, покуда живой… Вот так! Понял… чем дед бабку донял?