Золотая сойка

Глава 1. Изуродованное перо

…Дороти и её друзья были ошеломлены сверканием этого удивительного города.

Она вылупилась! Монкес не мог поверить: то, над чем он столько работал, столько бился… Вот оно: хрупкое, нежное, крохотное, пускай еще неживое – но чуть-чуть, близко… Оно, такое до боли родное, как… да почему «как»? Родное дитя! В стерильной камере, под стеклянным колпаком, на ладони манипулятора сидела и смотрела на создателя чёрными семечками глаз маленькая желтая птичка с хохолком и чёрными полосками на крыльях, совсем натуральная, почти что живая – его «Золотая сойка»!

– Вы довольны, господин Монкес? – услужливо спросил из-за спины низенький полненький оператор биопринтера, такой ласковый и скользкий, как жаба. – По техническим параметрам изделие идеально, но мы старались учесть все ваши пожелания и пожелания господина Кишера.

– Кишера? – вздрогнул Монкес.

– Да, господин Кишер заходил на этапе создания программы биопечати и просил внести несущественные коррективы.

– Какие? Какие коррективы?! – вскричал Монкес, перекашивая свою тяжёлую, заросшую двухнедельной бородой челюсть. – Почему меня не предупредили? Я здесь днюю и ночую ради этой птахи, понимаешь, ты… – Монкес глянул на криво пристёгнутую к салатовому халату лабораторной жабы табличку с именем этой мерзкой рептилии, но в ярости не смог прочесть ни одной буквы. – Я столько добивался идеальных параметров, и тут является этот Кишер, который не понимает ни в чём кроме своей микробиологии, не знает ничего, кроме своих проклятых бактерий; он тыкает пальцем, и вы тут же меняете мои расчёты? – буквально захлебнулся негодованием Монкес, наступая на лаборанта.

– Господин Монкес, господин Монкес, – закрываясь лапками и отступая залепетала лабораторная жаба. – Я – человек подневольный, мне сказали сделать ячейки для транспортировки – я сделал. Если бы мне сказали их не делать – я бы не…

– Ячейки? – замер Монкес, вперившись огненным взглядом в хрупкую птичку на роботизированной ладони.

Сойка смотрела своими блестящими, полными влаги глазами и, казалось, готова была немедленно вспорхнуть и помчаться по лаборатории, заливаясь весёлым щебетом.

– Ячейки, – выдохнул Монкес и поспешил к микроскопу. – Где? – рявкнул он, настраивая электронное око.

– Мы всё сделали аккуратно, – залебезила рядом салатовая жаба. – Всего на двух пёрышках. Задействовали самые нижние на ножках. На одну лапку влезло всего-то пятнадцать квадриллионов ячеек, и на другую – столько же, но они такие лёгкие, с крышечками… Господин Кишер уверял, что вес совсем не будет чувствоваться. Да вы сами взгляните: изделие не превосходит расчётных весовых параметров. Вот. Вот, посмотрите, господин Монкес, – лаборант просунул свои холодные пухлые лапки амфибии под руками Монкеса к компьютеру, ловко подогнал ладонь манипулятора под микроскоп и одним движением вывел на экран изображение основания самого нижнего пера птичьей ноги.

На необъятной, не вмещающейся в монитор жёлтой полосе ровными рядами красовались прирощенные к синтетической целлюлозе аккуратные призмы контейнеров. Между ними тянулись тончайшие линии электрических кабелей, предусмотрительно забранные в также специально созданные коробы, подведённые к идеальным кубам зачехлённых распределительных коробок. Создавалось впечатление городской застройки с домами, кварталами, с поперечными улицами поуже и широкими продольными проспектами, с будочками соединительных узлов-регулировщиков на перекрёстках, с ярко жёлтыми тротуарами и мостовыми. Под микроскопом раскинулся настоящий город солнца, блестящий теплом и уютом идеал мечты, еще пустой, но готовый принять в любой момент квадриллионы квадриллионов бактерий, распределить их по домам-контейнерам, расселить по типовым ячейкам-квартирам, с крышечками вместо потолков.

– Замечательно! – нежно похвалил собственную работу оператор. – Взгляните, господин Монкес, какой филигранности нам удалось добиться: отклонения от параллелей составляют не более одной в минус сорок второй степени угла. Это на три десятых процента точнее, чем знаменитая башня Дрифта в Таниане. А цвет? Стенки ячеек почти не отличаются от цвета основного материала. И крышечки, – всплеснул ручками лаборант, – они уникальны. Двойные, герметичные и не отстреливаются, как предполагалось вначале, но являют собой пневматические раздвижные заслонки, захлопывающиеся сразу после срабатывания поршня по выталкиванию содержимого. Это самая быстрая в работе система поршнево-заслонного механизма таких размеров. Она сейчас патентуется вместе со всем остальным, – и жаба так сладко улыбнулась своими «губошлёпами», что увидь это Монкес – он бы не сдержался. Но Монкес не увидел. И ничего не услышал.

Он прилип к экрану и заворожённо рассматривал идеальный солнечный город, расположившийся на пёрышке его сойки, его детища, так легко предавшего его, так легко изменившего свою сущность, стоило лишь этому дьяволу Кишеру приблизиться к ней. И чем больше вглядывался робототехник, один из ведущих специалистов пятой секретной лаборатории Военного ведомства Квинтерры Гиз Монкес в изуродованное, заражённое перо своей птицы, чем больше готовых к заселению кварталов проходило перед его взором, тем явственнее и сильнее представало перед ним одичавшее в безумстве голода, перекорёженное ненавистью, проклинающее всё сущее, неумолимое лицо будущего – лицо тотальной катастрофы. Но не это пугало его, нет. Больше всего страшило то, что на фоне этого дикого исступлённого лика он видел себя: обманутого, оболганного и обобранного нищего, вышвырнутого с сытых обеспеченных высот в грязь человеческого непотребства. Взвились в его голове последние слова салатовой жабы, эхом раскатились в сознании: «Она сейчас патентуется…». Она патентуется… Она! Что-то тяжкое перевернулось, болью застонало в его груди, и громче возопило негодование.

– Но ведь это самоубийство! – наконец прошептал он одними губами, отрывая от монитора обезумевший взгляд красных от недосыпа и усталости глаз и устремляя его на лаборанта.

– Что? – переспросила салатовая жаба.

Но Монкес не ответил.

Глава 2. Настойчивый сосед

Весь его облик, вся повадка ассоциировались с последней бодрой стадией того, что люди постарше называют скоротечной чахоткой.

К входным дверям обширного стеклянного холла выскочил расторопный молоденький швейцар и, пружинно пригибаясь, принял у клиента пальто, шляпу, кашне. Он ощутил ладонью мягкость и тепло натурального фетра, натурального кашемира и невольно заулыбался шире столь приятному для кожи, непривычному касанию.

– У вас заказан столик, господин… – протянул он, стараясь продемонстрировать собой всё радушие фирмы.

– Монкес, – резко представился посетитель (человек высокий, сутулый, по-прежнему угловатый и вдобавок начинающий полнеть). – У меня постоянный столик, и вы обязаны это знать! – грозно добавил он. – Вы обязаны знать в лицо постоянных клиентов.

– Господин Монкес, – словно из неоткуда выступил один из управляющих заведением – аккуратный лакированный брюнет с коротенькими завитыми усиками, в атласном синем пиджаке старшего персонала и белоснежной рубашке с остренькими манжетиками. – Приношу извинения. Этот швейцар работает первый день. Он еще крайне неопытен, – растянулся управляющий гуттаперчевой улыбкой, пренебрежительно упирая на слово «швейцар». – Позвольте проводить вас, – сделал он пригласительный жест и, так, чтобы не заметил посетитель, одарил провинившегося новичка удавкой взгляда.

– Извольте, Бих – холодно бросил Монкес и двинулся вперёд по мраморной лестнице. – Гарионна здесь?

– Она прибудет через три четверти часа. Вы пожелаете Морской зал, Красный зал или кабинет? – спросил Бих и, оборотив незаметно для Монкеса улыбку в оскал, процедил швейцару: – Одна оплошность – и ты уволен. Звони Гаро!

Его улыбка тут же вновь закачалась искусной гимнасткой на изящной трапеции усиков, и он обратился к клиенту:

– В Морском зале сейчас господин премьер-министр и его гости – братья Претторни. Уверен, что господин премьер-министр будет не против, если вы вместе с госпожой Гарионной присоединитесь к нему и к братьям Претторни. Вы наверняка видели этих талантливых юношей в фаллос-шоу?

– Не видел, – огрызнулся Монкес.

– Тогда кабинет, – тут же предложил Бих. – Свободны «Небесные кущи», «Ночной бриз» и «Рандеву».

– «Конеанские девы»?

– Увы, господин Монкес, ничего не смогу сделать, там сейчас очень важная персона. По секрету, – Бих приподнялся на цыпочки и прошептал клиенту в самое ухо: – сам господин Тио Сиупелли…

– Общий зал! – тут же отрезал Монкес и широко зашагал по лестнице наверх, в убранный позолотой и натуральным деревом, уставленный по мозаичному паркету шестью десятками изысканных столиков роскошный Белый зал.

Посетителей в столь поздний, вернее, в столь ранний час в зале было крайне мало. Все они как-то очень удачно сосредоточились в конце зала, противоположном от столика, облюбованного господином Гизом Тимригом Монкесом – респектабельным учёным, имеющим уже восемь патентов на собственные изобретения и богатеющим за счёт своего ума и таланта. Но по-прежнему не очень модного, не очень глаженного, порой не всегда чистого и вдобавок – нелюдимого, страдающего мизантропией, клинически усилившейся за четыре сезона работы в пятой лаборатории Квинтерры. Его постоянный столик с надписью «зарезервировано» был недалеко от входа, за толстой колонной, как бы в закутке у стены, под умиротворяющим нездешним сельским пейзажем с речушкой, водяной мельницей, с группой милых обнажённых пастушек и пастушков, расположившихся у воды, в тени огромного древа, на фривольный послеобеденный отдых.

Монкес уронил усталое тело в кресло и неприязненно посмотрел на розовощёких филлид.

– Желаете завтракать или ужинать? – осторожно спросил Бих.

– Подавайте то, что в данный момент не нуждается в приготовлении, – заказал Монкес, вальяжно вытягивая под столом ноги. – И виски.

– Одну минуту, – исчез администратор.

Монкес развалился в кресле ровно на столько, на сколько ресторанное кресло позволяло это сделать, и презрительно уставился на пасторальный пейзаж.

– Виски… – неожиданно раздался из-за колонны подвыпивший голос. – У вас дурной вкус. В том состоянии, в каком вы находитесь, нужно пить водку и только водку!

– Откуда вы знаете, в каком состоянии я нахожусь? – раздражённо спросил Монкес, продолжая обозревать разнежившихся от полуденного томления дев.

Их тела были так белы, рассыпчаты, они полулежали в столь откровенных позах: едва прикрытые прозрачными туниками, едва игривые и едва зовущие; а пастухи были так атлетичны, так уверены в себе и так нетерпеливы, что Монкесу стало противно.

– Когда человеку нашего с вами положения всё равно, что употреблять в пищу, да и, признайтесь, всё равно, употреблять ли пищу вообще, то это говорит только о том, что вы в прескверном настроении, сосед, – продолжил пьяный голос из-за колонны. – Позвольте представиться: писатель, и по совместительству профессор истории здешнего, а, стало быть, столичного университета – Йозеф Стэнли. Да, уважаемый сосед, вы не ослышались: Йозеф Стэнли.

– Никогда о вас не слышал, – грубо отозвался Монкес, однако оторвался от пастушек, несколько подобрался в кресле и перевёл взгляд на колонну.

За ней стоял столик, который в своё время Монкес очень хотел зарезервировать для себя, но не сумел по причине его постоянной занятости неким «внезапнобывающим» клиентом. И вот теперь тот самый «внезапнобывающий» наконец внезапно объявился в крепком подпитии и желал поболтать. Монкеса охватило чувство неимоверной досады.

– Вам не хочется со мной разговаривать? – спросил Стэнли.

– Нет. Мне хочется побыть одному, – откровенно признался Монкес колонне.

– Это есть неправда, – возразил Стэнли. – Если бы человеку нашего с вами круга хотелось бы побыть одному и при этом выпить, – он бы, скорее всего, отправился домой, в уютные тихие апартаменты, где молчаливый предупредительный лакей бесшумно подал бы коньяк и хорошую закуску; или, например, поехал бы за город в тишину здешней природы: лесов, озёр, лужаек – поближе к восходу, поближе к поэзии; на худой конец он бы взял в ресторане отдельный кабинет, но никак не выбрал бы общий зал. Вы успели подсчитать сколько «бы» было в предложении? – и, не дожидаясь ответа, перескочил на другую тему: – Однако, вы первый человек, наверное, за последние сорок пять – пятьдесят сезонов, который не удивляется моему имени.

– А что не так с вашим именем? – спросил Монкес, критически глядя на принесённую отбивную, картофель под экзотическим соусом и салаты, живописно разложенные по ячейкам фарфоровой тарелки.

– Йозеф Стэнли, – повторил пьяный голос из-за колонны. – Неужели вы вправду не находите ничего странного?

– Абсолютно, – ответил Монкес, жестом показывая Биху, что заказ его устраивает и тот может удалиться.

Из-за колонны выглянула седая взлохмаченная голова с квадратным лицом, мясистым носом, полными губами. Бородка была вопиюще остра, а под висками болтались две тощие косички, перехваченные ярко розовыми защипками. И эта наглая, неприятная Монкесу голова с нескрываемым потрясением воззрилась на него, вращая огромными чёрными глазами под не менее огромными очками в платиновой оправе с вкраплениями мелких рубинов.

– Йозеф Стэнли, – настойчиво произнесла голова, и не получив ровным счётом никакой реакции, обиженно добавила: – Это земное имя.

Глава 3. Гора Т-таантитктити

Они пришли и заняли удивительные голубые земли и всему дали свои имена.

– … Первая проблема этой планеты – её аборигены. Они как бегали в набедренных повязках за дичью с копьями и пращами миллион лет назад, так и бегают до сих пор. Совершенно неспособные к цивилизации существа. Как, однако, ловко мы их потеснили, а? Вам известна эта история, Монкес? Известна, конечно, её в школах преподают, но я вам напомню. Я вам напомню, Монкес, потому что с годами забывается, а вы к тому же еще и обыватель, хотя и узконаправленный технарь, а обывателям история без надобности. Вообще, чем ниже интеллектуальный уровень масс, тем они податливее, доверчивее, как эти самые дикари в набедренных повязках. Это великим правителям, радеющим о благе государства, а не о своём личном кармане, выгодно иметь развитую во всех отношениях нацию. Для тех же, для кого страна в первую очередь – дойная корова, а народ – ухаживающий за этой коровой фермер, – для таких уровень знаний масс должен оставаться в разряде чтения, письма и ряда полезных наук для отдельных, наиболее одарённых индивидуумов – например, для вас, – Стэнли застыл с поднятой вилкой, внимательно всматриваясь в кусок насаженной на неё отбивной.

Его затянутые хмельным смогом зрачки мутно покачивались в красных от полопавшихся сосудов белках. Они будто выпучивались над тонкими окружностями радужек, прилипали к стёклам дорогих очков и тут же отклеивались от них, и вновь ныряли назад, в муть пьяных омутов. Это были удивительные глаза, по крайней мере, после многих и многих порций виски Монкесу казалось, что они устроены так же, как устроены зрачки огромных омаров, что сидели для развлечения публики в аквариуме на Центральном вокзале. Чудны́е животные при необходимости могли выпучить зрачок из глаза так, что он начинал плавать чёрной горошиной поверх радужки, а потом они разворачивали его на все двести сорок градусов, обозревая наперекрёст свой затылок. Глаза омаров поразили Монкеса, когда он девять сезонов назад вышел на столичную землю из танианского поезда и впервые увидел их. Он не забыл этих глаз: крупных круглых орехов на коротких толстых стеблях, ставших прообразами его «Всевидящего ока» – его первого патента, который Ро Гар считал бесперспективным и не давал ему хода, но который с азартом был принят в пятой лаборатории. Да, Кишер тогда был в восторге. Он поливал Монкеса комплиментами, словно лил вино из рога изобилия. Это он помог «ценнейшему Гизу» с первым патентом, даже себе «Ока» не прикарманил, и потом еще не раз помогал форсировать проекты Монкеса, но мелкие проекты. Главный – «Золотую сойку» – Кишер сейчас рвал себе!

– Этому мясу не хватает харизмы, – неожиданно изрёк Стэнли, раскрыл пасть с белоснежнейшими ровнейшими резцами, отправил бездарное мясо в рот и задвигал челюстями. Остренькая бородка тут же запрыгала и зажила собственной довольной и холёной жизнью, а розовые защипки косичек под висками запрыгали в яром танце. – Так вот, Монкес, я вам всё равно напомню, – продолжал Стэнли, проглотив кусок, – дикари подписали знаменитую Декларацию территорий, согласно которой…