Недотёпа. Книга о девочке, которую воспитывали, но не любили

«Девочка, улыбнись!»

Че-го?

Я и сейчас-то, невзирая на многочисленные тренировки и некоторый опыт концертных выступлений, по заказу улыбаться не умею. А тогда… Ничего весёлого в дяде фотографе не было. И в ситуации тоже. Пришли фотографироваться – так давайте, чего тут улыбаться-то? Чему?

Стереотипы. Дядя фотограф считал, что ребёнок на фотографии должен улыбаться. Ребёнок так не считал. Ну и оставьте вы девочку в покое. Сфотографируйте, как есть.

Но нет.

Фотограф смотрит на папу. Папа начинает уговаривать меня: «Юленька, надо улыбнуться».

«Кому – надо?» – думаю, наверное, я. И смотрю исподлобья и на папу, и на фотографа.

Фотограф нервничает: время идёт. Процесс стоит. «Ну папаша, сделайте что-нибудь, чтобы она улыбнулась!»

И тут папа делает абсолютно немыслимую вещь. Он начинает передо мной плясать вприсядку. Ничего более унизительного я в жизни не видела. Мой папа, большой начальник, которого все мужики на заводе боятся, вдруг делает какие-то странные движения. Мне стыдно, что папу заставили это делать. Ему такое действие совершенно не подходит. Мне обидно за папу. Неприятно. И страшно. А когда мне страшно – я реву.

Вот тут фотограф молодец. Он точно понял, что сейчас будет рёв. У меня только ещё слёзы собираться начали, а он уже остановил танцующего папу и сделал несколько кадров. Успел. Потому что вспышка меня удивила, и рёв встал на паузу. К тому же и папа снова стал прямостоящим папой, а не каким-то неизвестным «подпрыгунчиком» (да-да, именно с буквой «д»).

На фотографии почти не видно, что я собралась реветь. Почти. К слову, именно это фото брат забрал с собой в армию. Он называл меня «детёныш» и, может быть, даже по-своему любил. Только я этого не чувствовала. И с большим удивлением обнаружила на фотографии брата, которую он прислал из армии, своё фото над его рабочим столом.

У меня вообще есть странное качество: помню всё, что когда-либо меня удивило. И помню долго, порой всю жизнь. Причём, не просто помню, а яркими картинками, как кино смотрю. И приседающего папу в чёрном пальто с каракулевым воротником и в красном мохеровом шарфе я отчётливо вижу до сих пор.

Но кое-что помнится и так, без удивлений. Например, ночная Красная площадь, очередь в Мавзолей, и я сплю у кого-то на руках. Просыпаюсь, вижу людей вокруг, тёмно-синее небо над головой, и снова засыпаю. Почему я это помню? Ничего там меня не удивило. Не знаю, было ли это на самом деле, или приснилось. Спросить уже не у кого.

А ещё вспоминаю чёрно-белый телевизор и хоккей. Наш вратарь носил проволочную, почти открытую маску – по крайней мере, лицо Владислава Третьяка я отчётливо помню. А вратарь соперника – белую, целиком закрывающую лицо, с круглыми прорезями для глаз и рта. Я такого никогда не видела. Страшноватая маска, если честно. И я её боялась. Удирала с криком «Вратарь, вратарь!» Когда стала постарше, это уже превратилось в игру. Сначала убегала с криком, а потом выглядывала и хитро спрашивала: «Где вратарь?»

Боялась я и страшных звуков или голосов. Например, на пластинке «Ухти-Тухти» в дверь стучали какие-то «заказчики». Голоса у них были хриплые, и ежиха очень пугалась. А вместе с ней и я. Только она пугалась, потому что у неё «ещё ничего не готово». А мне казалось, что это какие-то разбойники.

На пластинке «Царевна-лягушка» в одном месте звучала внезапная страшная музыка, и я затыкала уши, чтобы её не слышать. А в сказке «Музыкальный магазинчик» муха и её дети разговаривали мерзкими, скрипучими голосами. Эту пластинку я не слушала совсем.

Были ещё «тревожные песни», как я их называла. На пластинках обычно по две песни на каждой стороне. Первая хорошая, а вторую нужно успеть выключить, иначе случится что-то страшное. У меня таких «вторых» песен было две.

«Скорый поезд, скорый поезд, опустевший вокзал» (ВИА «Весёлые ребята») – там можно хотя бы дослушать до припева.

Но самая жуткая, с первого аккорда – даже до сих пор замирает сердце, когда она начинается: «Прощай, мама» (ВИА «Поющие сердца»). Просто мороз по коже. Самое интересное, что дальше идёт вполне весёлая песенка. (Сегодня я впервые в жизни её послушала целиком.) Но припев… Как похоронный марш. Мне в детстве казалось, что так и есть: у кого-то умерла мама и с ней прощаются. Понятное дело, пластинка не для детей. Но всё равно.

Два случая «о страшном» вспомнила ещё. Один – у мамы на работе. Она работала на заводе и выходила через автоматическую проходную. Если пропуск не вставишь и кнопочку не нажмёшь – сработает датчик, и турникет захлопнется со страшным грохотом. Я совсем мелкая была, года три-четыре, наверное. Но это было ещё тогда, когда я при виде мамы кидалась её обнимать. С кем пришла маму встречать – не помню, но явно не одна. И вот идёт мама, я её увидела – и побежала навстречу. Тут-то меня турникетом и прихлопнуло. Не больно. Но обидно. И внезапно – а вот это уже страшно.

Второй случай, тоже с «прихлопыванием», случился на трамвайной остановке. Двери у трамваев тогда были гармошкой и открывались в разные стороны. Закрывались, соответственно, схлопыванием. И вот стоим мы с бабулей на остановке. Осень. Я в чёрных резиновых сапожках. Приезжает трамвай, бабуля поднимает меня под мышки. И ножками вперёд, перед собой, пытается занести в трамвай. В этот момент двери закрываются. И моя ножка в чёрном сапожке оказывается зажата между створками. Эту картинку тоже отчётливо вижу до сих пор: сапог, двери. Не больно совсем. Но страшно. Потому что моё воображение – уже тогда богатое! – нарисовало картину, как трамвай начинает движение, бабушка бежит за ним, но она старенькая, быстро бежать не сможет, вот она отпускает меня – и я вишу, болтаясь, вниз головой, а трамвай набирает скорость… Вот честное слово, не вру, всё это за секунду у меня в мыслях пронеслось. Но тут люди закричали, водителю постучали, двери открылись… Что дальше было – не помню, потому что там меня уже ничего не удивило и не напугало. Но, наверное, сели мы в этот трамвай и поехали в поликлинику. Потому что «надо».

Тут, видимо, стоит добавить про моё богатое воображение.

Почему-то очень часто в голове появляются такие отрицательные «картинки». Если кто-то дорогу перебегает – мне видится, что его сейчас машиной собьёт. Машина резко тормозит – жду звук удара. Всё время кажется, что сейчас что-то случится плохое. Ожидание страшного. Связано ли это с «пуганием» в детстве – не знаю. Но эта «опция» тоже со мной до сих пор. Ещё ничего не случилось, а у меня в голове уже целое кино прокрутилось. Происходит это автоматически и от меня совершенно не зависит. Я могу в тот момент быть в прекрасном настроении и вообще ни о чём плохом до этого не думать. Как убрать этот «баг» – понятия не имею. А хотелось бы. Очень мешает.