Путешествие в Аэдор

Я покачала головой и медленно опустила руки.

— Послушай, — мой голос стал тише, лишившись сарказма. В нём проступила усталость, накопленная за годы работы с мёртвыми. — Я здесь не для того, чтобы ссориться. Я здесь, чтобы отправить тебя за грань. К семье.

Резкий, безумный смех пронесся над погостом. Он был похож на скрежет ржавых петель.

— Ты? — её голос сорвался на злобный выкрик. — Как ты можешь мне помочь? Ты — мерзость! Тёмная дрянь! Ты даже смерти не нужна!

Она резко оборвала смех, и на кладбище повисла звенящая тишина.

Я вздохнула. Устало. По-настоящему.

— Расскажи мне, — твёрдо произнесла я.

Нариса замерла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Что?

— Расскажи всё, что произошло с тобой. Как ты умерла. Почему ты здесь.

Женщина зависла в воздухе. Было видно, что она борется сама с собой. Её призрачная фигура то становилась чётче, то снова подёргивалась дымкой.

— Нет! — прозвучал резкий протест.

И уже тише, почти шёпотом:

— Я покажу тебе.

Я поморщилась. Погружение в чужие воспоминания — это всегда риск. Это как нырять в ледяную воду с головой: можно захлебнуться чужими эмоциями и никогда не вынырнуть. Но выбора не было.

Сделав глубокий вдох, от которого защипало в носу от запаха сырой земли и гари, я кивнула.

— Ладно. Давай. Показывай свой ад.

Мир вокруг схлопнулся, как гнилая ткань. На мгновение я ослепла и оглохла, а потом реальность разлетелась на осколки, и я провалилась в чужую жизнь.

___________________________

Воздух пах не сыростью и тленом, а сеном, свежей выпечкой и чистым бельём. Я открыла глаза в залитой солнцем комнате. Пылинки танцевали в золотом луче. Я смотрела на мир глазами Нарисы.

Она стояла у окна, сжимая в побелевших пальцах письмо. Бумага дрожала. Я чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Это был почерк мужа. С границы. «...держимся из последних сил... враг у ворот... жди меня...».

Мир дрогнул. Теперь на ней тёмное платье для верховой езды. Ветер рвал волосы, когда она мчалась через лес. В глазах застыл ужас. Она нашла его. Герцог Гранд лежал на земле, а лекарь, склонившись над телом, качал головой.

Нариса спрыгнула с лошади, рухнула в грязь на колени и закричала. Но звука не было. Только вязкая, звенящая тишина.

А потом — темнота.

Годы спустя. Комната Дэи. Девочка лежала на кровати, бледная как полотно. Вены под кожей казались чёрными нитями. Нариса сидела рядом, вцепившись в её руку, и шептала что-то бессвязное.

Вошёл он. Эрвин. Его улыбка была мерзкой. Он положил руку ей на плечо.

— Нариса... Ты ведь знаешь, я всегда могу помочь.

Она дёрнулась, словно от удара током.

— Не прикасайся ко мне.

Её голос был тихим, но в нём звенела сталь.

Снова скачок. Столичная гостиная. Нариса уже не та сломленная вдова. На ней дорогое платье, но взгляд пустой. Она сидела за столом напротив Эрвина. Он говорил и смеялся, но она смотрела сквозь него.

Наверху раздался детский крик.

Нариса сорвалась с места, взлетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Дверь в комнату дочери была приоткрыта.

Картинка стала чёткой до тошноты.

Эрвин лежал на полу без сознания. В углу, сжавшись в дрожащий комок, сидела Дэя. Ей было лет двенадцать. Она смотрела на мать огромными глазами, полными ужаса.

Нариса не закричала. Она просто подошла к дочери и обняла её так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Бежим.

Видение таяло. Я увидела их вдвоём в карете, уезжающих прочь из столицы.

А потом — дуб.

Та же герцогиня лежала под развесистой кроной, на могиле своей дочери. Слёзы падали на свежевскопанную землю. Последнее дыхание вырвалось из груди Нарисы беззвучным стоном. Тело обмякло.

Из-за стелы вышел он.

Эрвин подошёл к телу и тихо произнёс:

— Ты виновата в их смерти. Только ты.

Его слова были ядом для мёртвых ушей.

Последнее видение истаяло, оставив после себя лишь вязкую тьму. Её ещё звенящий отголосок заглушили грубые голоса:

— Ну ты, долго копаться будешь? Тут пусто!— Хватит, паши отседоха...— Ща-а...

Картинка обрела чёткость. Трое мужчин в лохмотьях стояли среди разрытых могил. На плечах висели туго набитые мешки с тряпьём и побрякушками. Долговязый только что вылез из свежей ямы, сжимая в руке золотую цепочку с подвеской — ту самую, с семейного портрета.

Он хмыкнул и показал находку товарищам.

— И ради этой херни столько копался?

Двое заржали и пошли прочь по тропинке к выходу с кладбища.

Долговязый остался один. Он смачно харкнул в яму и громко высморкался. Сунув подвеску в карман, он потянулся и начал расстёгивать штаны.

Желание свернуть ему шею вспыхнуло мгновенно горячей волной, скрутив скулы до боли.

Но мысль не успела оформиться в действие, как мародёр вдруг дёрнулся всем телом. Его глаза расширились от ужаса, он издал нечеловеческий вопль и рванул со спущенными штанами к воротам цитадели.

Я перевела взгляд на старый дуб у ограды. Там, среди теней, клубилась тьма — густая, живая. Разъярённый дух Нарисы преследовал вора по пятам.

Лесную тишину разорвали короткие, пронзительные крики ужаса. А затем повеяло холодом — пахнуло смертью.

___________________________

Я резко вдохнула холодный воздух кладбища и пошатнулась. Земля под ногами была твёрдой и реальной. Пентакль всё ещё светился холодным зелёным светом.

Нариса стояла напротив меня. Её призрачный силуэт дрожал, но она больше не пыталась напасть. Она просто смотрела.

Я вытерла рукавом выступивший на лбу пот.

— Вот значит как... — мой голос был хриплым.

Она молчала.

Я посмотрела ей прямо в глаза — теперь я знала, что искать.

— Ты не просто мстишь мародёрам за могилы, Нариса.

Её губы дрогнули.

— Они все одинаковы...

— Нет! — отрезала я жёстко. — Не все. Ты мстишь ему. Эрвину. Но он давно мёртв и сгнил в земле. А ты убиваешь живых людей только за то, что они мужчины и зашли на твою территорию.

Она вздрогнула, как от пощёчины.

— Ты не даёшь им шанса! Ты не разбираешься! Ты просто... выпускаешь свою боль на всех подряд!

В её глазах, белых и пустых, на мгновение мелькнуло что-то человеческое — то ли стыд, то ли гнев на правду. Но она тут же спрятала это за привычной маской презрения.

— Они все одинаковы, — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, вскинув подбородок. — Ты не понимаешь. Ты не знаешь, каково это — потерять всё. Потерять себя.

Я усмехнулась, и в моём смехе не было ни капли веселья.

— Знаю, — холодно сказала я.

Она замолчала. Её взгляд скользнул по мне, оценивая, ища брешь в броне. В её глазах читалось недоверие.

— Ты? — она фыркнула, и изо рта вырвалось облачко призрачного пара. — Ты, живая? Ты, которая ходит под солнцем, ест, пьёт, спит? Ты не знаешь ничего.

Я шагнула ближе к барьеру. Моё лицо оставалось непроницаемым, но костяшки пальцев, сжатых в кулак, побелели.

— Знаю, — повторила я. Голос был тихим, но каждое слово падало тяжело, как камень. — Я тоже потеряла всё. Когда-то давно. Много раз.

Нариса смотрела на меня — долго, пристально. Она искала ложь в моих глазах, но находила лишь отражение собственной боли.

— И что ты сделала? — спросила она наконец. Голос стал тише, в нём проскользнул интерес. — Что ты сделала, когда потеряла всё?

Я не ответила словами. Я просто позволила ей увидеть. На долю секунды мои глаза потемнели, и в них отразились тёмные коридоры и холодные тела. Шёпот тьмы, который не даёт спать по ночам.

— Я стала тем, кем стала, — ответила я, разрывая зрительный контакт.

Мы стояли друг напротив друга — две женщины, обе знавшие боль. Одна — живая, с сердцем, бьющимся в груди. Другая — мёртвая, с душой, разорванной на части.

— Я не могу отпустить тебя, — произнесла я наконец. В моём голосе звучала сталь. — Ты слишком опасна. Слишком многих ты уже убила.

— Убила? — она рассмеялась снова — сухо и горько. — Я защищалась! Я мстила!

Я шагнула к барьеру и положила ладонь на невидимую стену прямо напротив её лица. Она не отшатнулась.

— Твоя боль не исчезнет от того, что ты перестанешь убивать случайных путников. Она останется с тобой навсегда. Но ты можешь перестать быть чудовищем для тех, кто ни в чём не виноват.

Она закрыла глаза.

— Я... я не знаю как...

Я опустила руку и отступила на шаг.

— Я знаю как, — тихо сказала я. Вокруг нас начал клубиться туман. — Я могу провести ритуал упокоения. Но ты должна отпустить свою ярость добровольно. Иначе это место останется твоей тюрьмой.

Она открыла глаза. В них больше не было ярости — только бесконечная усталость.

— Ты другая... — её взгляд выражал признание.

Действительно, любой другой некромант развеял бы её дух и ушёл. Это заставило мои брови сойтись на переносице.

— Тут уже были некроманты до меня?

Она медленно кивнула. «Хренов Аушка... Значит планировал убить! Гадёныш!»— Ты... убила их?

Ещё один кивок, но теперь в нём не было гордости — лишь констатация факта.

Перед глазами встало лицо наставника Бальера: «Если призрак убил одного из нас — он должен заплатить».

— К демонам Бальера и его правила, — процедила я сквозь зубы. — Его здесь нет.

Нариса посмотрела на меня с любопытством.

— О ком ты говоришь?Я отмахнулась:

— Неважно.

Как только часы пробили полночь, я воздела руки к небу и начала читать заклинание упокоения. Слова были древними и тяжёлыми.Последние строчки слетели с губ. Открыв глаза — герцогиня всё так же смотрела на меня из центра пентакля.

Я шагнула вперёд.

— Ты застряла

Нариса замерла. Её силуэт дрогнул — впервые с тех пор, как она появилась.

— И что ты предлагаешь? — голос Нарисы был тише обычного. Слабее. — Убить меня? Изгнать? Отправить в небытие?

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Отпусти ярость!

Её силуэт задрожал сильнее. На мгновение я увидела её такой, какой она была при жизни: молодой женщиной с надеждой в глазах и любовью в сердце. Но в следующий миг всё изменилось. Её образ вспыхнул изнутри адским пламенем. Волосы разметались невидимым ураганом. Лицо исказила уродливая гримаса безумия.

— Никогда!

Её голос прогремел так резко и громко, что я невольно отступила на шаг назад. Звук был похож на раскат грома среди ясного неба — внезапный и оглушающий.

Она не хочет уходить. Она не хочет прощать. Ей нужна кровь.

Я смотрела на искажённое яростью лицо Нарисы и понимала: обычные ритуалы здесь бессильны. Её душа не просто не упокоена — она проклята собственной ненавистью. Она стала частью этого места, его сердцем, его ядом. Разорвать эту связь можно было только одним способом.

Я выпрямилась, чувствуя, как по венам разливается знакомый холод. Это было опасное решение. Крайне опасное. Но другого выхода не осталось.

— Значит, будет так, — прошептала я, и мой голос прозвучал глухо в наступившей тишине.

Я достала из сумки кусок мела, чёрный, как уголь, и начала чертить новый круг. Не защитный. Призывной.

— Что ты делаешь? — её голос был настороженным.

— То, что должна, — отрезала я, не поднимая головы. Линии ложились ровно, замыкая сложный узор. — Ты не оставляешь мне выбора.

Я чувствовала её взгляд, прожигающий спину.

— Ты... ты боишься меня?

Я фыркнула, не прекращая работы.

— Я боюсь не тебя, Нариса. Я боюсь того, кого мне придётся позвать, чтобы справиться с тобой.

Круг был готов. Я достала кинжал — простое лезвие без украшений, но с историей, написанной кровью. Сделала надрез на ладони, не поморщившись. Алая капля упала в центр узора.

Пламя вспыхнуло мгновенно. Не зелёное, как обычно, а чёрное с багровыми прожилками. Воздух в круге сгустился, стал тяжёлым и вязким.

Нариса отшатнулась.

— Нет... Ты не посмеешь!

— Уже посмела.

Я начала читать призыв. Слова были древнее камней этой крепости, тяжелее свинца. Они царапали горло и заставляли дрожать землю под ногами.

«Te invocamus te adoramus te laudamus o beata trinitas... Ego sum ille cui libertatem dedisti, ut messem messem tuam».

Ветер стих. Птицы замолчали. Весь мир затаил дыхание.

Тьма внутри круга перестала быть просто отсутствием света. Она стала чем-то. Обрела плотность и волю. А затем тьма заговорила.

— Ты редко просишь о помощи, — голос был похож на шёпот осеннего ветра в сухой листве и скрежет металла по стеклу одновременно. Он звучал отовсюду и ниоткуда.

Она шагнула из тени так легко, словно всегда стояла там, просто была невидима для глаз смертных. Высокая, стройная, в платье цвета звёздной ночи, которое переливалось синими и фиолетовыми оттенками. Золотой корсет в виде костяной руки обвивал её талию, а волосы струились жидким серебром.

Морана. Смерть.

Её взгляд был пепельным и бесконечно усталым. Она посмотрела на меня — коротко, оценивающе — и перевела взгляд на Нарису.

Герцогиня попятилась, её призрачная форма начала мерцать.— Прошу... Великая... Нет!

Морана сделала плавный шаг вперёд. Её движения были грациозны и лишены всякой спешки. Взмах рукой, и магические оковы Нарисы рассыпались серебристой пылью.

Смерть взяла герцогиню за подбородок холодными пальцами и заставила смотреть себе в глаза.

Это длилось вечность. Никто не шевелился. Я видела, как по щеке Нарисы катится призрачная слеза — не от страха, а от осознания. Морана читала её жизнь, её боль, её ошибки так же легко, как я читаю открытую книгу.

Наконец Смерть отпустила её и отступила на шаг. В её руке появился древний кинжал, лезвие которое казалось старше самого мира.

Нариса упала на колени в сырую траву.

— Прошу... — её голос сорвался на шёпот. В нём больше не было ни ярости, ни надменности — только бесконечная усталость и мольба. — Дай хоть одним глазком увидеть их... мужа... дочь...

Морана ничего не сказала. Она просто смотрела на неё с непроницаемым лицом.А затем одним плавным движением взмахнула кинжалом.Не было ни звука удара, ни вспышки света.

Я осталась одна посреди кладбища. Рука болела, ладонь была испачкана кровью и пеплом. На душе было пусто. Но впервые за эту долгую ночь я чувствовала странное, звенящее спокойствие. Дело было сделано.

Я перевела взгляд на то место, где только что стояла Нариса. Там ничего не было. Ни призрака, ни искр, ни даже лёгкого колебания воздуха. Она не ушла. Она не отправилась за грань к семье. Она просто... перестала быть.

Её душа не рассыпалась мириадами светлячков, уносящих свет в небеса. Она растворилась, как капля чернил в океане вечности. Беззвучно. Безвозвратно. Её ярость, её боль, её любовь — всё это стало частью великой пустоты. Стерто. Уничтожено. Не прощено, а именно стёрто из ткани бытия.

Нариса не нашла покоя. Покой — это дар, а ей досталось забвение. Вечность без возможности перерождения, без шанса на новую искру. Просто... конец.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Это была не победа. Это была зачистка.