- -
- 100%
- +
Вдруг, так же внезапно, как во время своих внеземных прогулок в её прежнем мире, Мина снова почувствовала, как тонкая нить грёз оборвалась. Реальность — теперь уже реальность Проны — вернулась, плотная и ощутимая. Она взглянула на Акира. От него по-прежнему не исходило никаких эмоций; в его внутреннем мире царил полный штиль, ровный и безмятежный, как гладь озера в безветренный день. Его уравновешенность, статность и мужественность, приправленные загадочностью, пробуждали в Мине неподдельный интерес. Она никогда ещё не встречала никого похожего — такого близкого по духу и в тот же момент такого недоступного, словно он принадлежал не только этому месту, но и какому-то иному, более таинственному пространству.
— Расскажи мне о своём мире…, — робко попросила Мина, будто боялась потревожить его покой одним лишь звуком своего голоса.
— Что именно тебя интересует? — дружественно уточнил Акир.
«Всё! Абсолютно всё!» — хотела выкрикнуть Мина, но сдержалась: ей вдруг показалось, что этот крик прозвучит здесь слишком резко, нарушит гармонию этого места.
— Какой сейчас год здесь, на Проне? — спросила она, стараясь завуалировать свой бесконечный интерес одним простым вопросом.
— Год? Мы не меряем нашу жизнь годами, как жители Верны. Мы исчисляем время другой единицей — сатосом, — рассказал Акир.
— И сколько дней в вашем сатосе? — поинтересовалась Мина.
— Сатос — это временной интервал между абсолютными солнечными затмениями. По вашим меркам это приблизительно десять лет, — ответил Акир.
— Десять лет?! — в голосе Мины прозвучало искреннее изумление. Она на мгновение замерла, осмысливая услышанное, и в её сознании тут же вспыхнули воспоминания о том, как, получается, часто на Верне случается такой праздник, как Новый год. — А у вас есть календарь, как вы понимаете, какой сегодня день? Как понять, что сегодня нужно на работу или что сегодня выходной?
— У нас есть Численник бытия — сводный перечень дней нашей жизни, созданный, чтобы не потеряться во времени. В любом случае, каждый день на Проне — это просто ещё один день. И в этот день мы, как и всегда, делаем то, что должны, то, что нам было определено при рождении, — спокойно и размеренно ответил Акир.
— А на Проне как-то празднуют особые события? Например, тот же день рождения? Много здесь праздников? — спросила Мина, втайне надеясь, что всё не так бездушно, как ей начало казаться.
— У нас есть лишь одно особое событие — Новый сатос, новый цикл нашей жизни. А день чьего-то рождения для нас не событие. Человек родился. Ему случайным образом дали имя и добавили новый пункт в «Единую книгу учёта записей о появлении людей». Также с помощью случайности определили его предназначение на жизненном пути, — будто зачитывая книгу поведал Акир.
От услышанного Мина испытала целую бурю смешанных чувств. Тот факт, что мир, такой красивый и невероятный, оказался одновременно каким-то отстранённым и ограниченным, вызывал в ней и грусть, и сожаление, и даже лёгкую злость. Жители Проны живут в потрясающем месте, полном красоты и возможностей, но при этом лишены самого драгоценного права — права выбора: кем быть, чем заниматься, какой след оставить в этом мире. Их дни текут ровно, словно вода по идеально выверенному руслу: никаких резких поворотов, никаких внезапных перепадов. Праздников не существует — каждый день здесь одинаково обычен, будто специально соткан из логики и порядка. В таком укладе таится великая мудрость — строгая, спокойная, словно высеченная из холодного мрамора. Но вместе с тем в нём живёт и глубокая, почти незаметная тоска.
Мина вспомнила праздники своего родного мира — маленькие, но такие важные события, которые люди берегли, как хрупкие огоньки в темноте. В праздники люди находили в себе силы радоваться и улыбаться, несмотря ни на что. Праздник был поводом сказать тёплые слова, которые в обычный день так и остались бы невысказанными. Это был повод собраться всем вместе, оставив в стороне все хлопоты и проблемы, и просто побыть рядом с теми, кто дорог.
Мина вновь взглянула в бездонные глаза Акира, пытаясь уловить в них хоть малейший отголосок эмоции, хоть что-то, что дало бы ей уверенность в том, что он живой, что умеет чувствовать, что его сердце тоже может биться чуть быстрее. И тогда она решилась задать самый главный вопрос, который волновал её с момента их первой встречи:
— Почему ты ничего не чувствуешь? Или… ты вообще что-то чувствуешь? — встревоженно произнесла Мина, а затем, будто испугавшись собственной смелости, поспешно добавила: — Хотя ничего не отвечай… Я, наверное, спрашиваю глупости… Или нет? Скажи уже что-нибудь…
— Я чувствую ровно столько, сколько мне нужно для жизни, для выполнения своих ежедневных задач. Мы, люди Проны, живём разумом и стараемся избегать любых эмоций. Эмоции — это нестабильные волны, они вносят беспокойство и раздор в наш мир. Вам, людям Верны, этого не понять. У вас всё наоборот, — невозмутимо, словно что-то цитируя, ответил Акир.
В этот момент Мину бросило в лёгкую дрожь. Вот она — разгадка. Дело было не в том, что она разучилась понимать чувства других людей. Просто здесь, на Проне, эмоции сознательно приглушали, почти исключали из жизни, будто накрывали плотным покрывалом, чтобы не нарушать привычный уклад. Мина не знала, что ей делать и что чувствовать: счастье от того, что наконец-то она оказалась в мире без надоевшего нескончаемого эмоционального шума, или грусть от того, что вместе с шумом исчез и малейший эмоциональный шёпот, который раньше напоминал ей, что все вокруг — живые. Её охватил тихий страх: «А вдруг со временем я и сама разучусь испытывать эмоции?»
— И что? В вашем мире совсем никто ничего не чувствует? — спросила Мина, отчаянно надеясь услышать, что где-то есть хотя бы маленькая деревушка, где люди не боятся своих чувств.
— Иногда, очень редко, такие люди появляются. Но… они быстро понимают, что это неправильный путь, — сказал Акир. В его словах читалась едва уловимая осторожность, будто ему не хотелось развивать эту тему.
И тут Мина уловила в нём крошечную, почти невесомую эмоцию — лёгкую тревожность, похожую на кроткое эхо от капли дождя, упавшей на спокойную воду. Она решила не давить на него вопросами, от которых ему становилось неловко, и оставить их на потом. Впереди было ещё столько всего, столько загадок, на которые ей предстояло найти ответы.
— А что это за язык, на котором я теперь говорю и понимаю, хоть и не знала его раньше? — спросила Мина. В её голосе звучала не просто любознательность, а тихое изумление человека, который вдруг обнаружил в себе неожиданную способность.
— Это язык самой жизни, язык нашей Вселенной — спокойно ответил Акир, будто раскрывал перед ней не тайну, а нечто само собой разумеющееся, просто до поры скрытое от её взгляда. — Его знают абсолютно все люди с рождения — и на Проне, и на Верне. Можно сказать, он «вшит» в нашу общую ДНК.
Он сделал небольшую паузу, словно подбирая слова так, чтобы они легли на душу Мины бережно, не раня, а открывая ей секреты её собственного мира:
— Люди Верны, живя эмоциями, начали делить себя на территории и расы. Они придумали себе множество разных вероисповеданий, обращаясь при этом к одному и тому же божеству. А чтобы окончательно перестать понимать друг друга, они создали множество разных языков, словно построили стены из слов. Разум людей Верны с детства приучают к этим искусственно созданным языкам, и язык Вселенной им не пригождается. Попав сюда, на Прону, вдохнув наш воздух, услышав в первый раз мой голос, в тебе стартовал процесс пробуждения и осознания себя, в том числе и своего истинного языка.
Мина слушала, и сердце её сперва бешено забилось — так, будто пыталось вырваться из груди, подгоняемое круговоротом новых смыслов. В каждом слове Акира ей чудилась великая, древняя тайна, скрытая между двумя мирами, и от этого осознания кровь стучала в висках, а мир вокруг словно становился чуть прозрачнее, открывая скрытые слои реальности. Но постепенно этот бешеный ритм начал утихать, выравниваться, пока не слился с тихим, ровным ритмом ветра. Она действительно почувствовала себя просветлённой от одной только мысли, что теперь говорит на языке самой жизни. Это знание легло в её душу удивительной почти воздушной лёгкостью. И в этот момент в голове Мины возник ещё один вопрос — крайне важный и волнующий её, такой, от которого внутри всё замирало в трепетном ожидании.
— Ты сказал, что люди Верны придумали себе много разных религий, но Бог всё равно один. А здесь, на Проне, есть религия? Здесь верят в Бога? — кротко, почти шёпотом, спросила Мина. Она старалась касаться этой темы очень аккуратно, будто ступала по тонкому льду, боясь нарушить хрупкое равновесие только что обретённой ясности.
В её осторожности не было страха — скорее, глубокое уважение к тому, что она пока не могла до конца постичь. Мина никогда не относила себя ни к одной из общепринятых религий своего мира, не искала готовых ответов в чужих обрядах и теориях. Но при этом она ни на мгновение не сомневалась в существовании некой вездесущей могущественной энергии, управляющей всем в этой необъятной Вселенной и питающей всё живое. Ей хотелось познать, как этот новый мир смотрит на великую тайну бытия, получить ответ, который помог бы прояснить для неё эту ситуацию, приоткрыть завесу тайны и стать чуть мудрее — не за счёт знаний, а за счёт внутреннего понимания.
— Конечно, — без колебаний ответил Акир. — Мы не просто верим в Высшие силы Вселенной — в Омо, — мы твёрдо убеждены в их существовании. Наша догматика представляет Омо как единое Древо жизни, корни которого уходят глубоко в бесконечность. Это Древо величественное и всемогущее, оно покрыто листьями и цветами всех возможных оттенков. Все люди в мире — это и есть те самые листья и цветы: такие разные, но являющиеся продолжением Древа, неотъемлемой его частью. В каждом из нас есть сила этого дерева. На месте опавших листьев вырастают новые — это и есть течение жизни.
Акир говорил плавно и медленно, словно передавал древнюю мудрость, которую веками хранили его предки, и каждое слово звучало не как сухая догма, а как аксиома, проверенная временем и опытом множества поколений.
Это великое учение будто отворило перед Миной дверь к абсолютной истине, так долго жившей где-то рядом. Оно проникло в её душу легко и непринуждённо, словно там для него всегда было отведено своё место — тихое, укромное, но готовое раскрыться в нужный миг.
Новый мир больше не казался ей неполноценным, лишённым чего-то важного. Напротив, он начал раскрываться перед ней как нечто совершенное — таким, каким, возможно, и был задуман самой Вселенной: истинным, чистым, спокойным, освобождённым от условностей и предрассудков, свободным от фальши и эгоизма. Этот мир был просто другим. И пусть в нём не было привычной бурной палитры эмоций, зато в нём была глубина, которую она только начинала постигать, — глубокая, как корни того самого Древа, о котором говорил Акир.
Глава 4. Познание
Проходя мимо бескрайних лесов, чьи кроны сплетались в плотную ярко-зелёную завесу, Мина всё больше удивлялась необычности Проны. Многое из увиденного она не могла представить даже в самых смелых фантазиях — мир будто был соткан из снов, где привычные законы реальности теряли силу, уступая место чему-то более древнему и мудрому.
По краям тропы то и дело вспыхивали крошечные искорки света — они не горели, а словно дышали, то разгораясь ярче, то едва тлея, будто живые.
— Что это такое светится у дороги? — с любопытством спросила Мина, наклоняясь, чтобы рассмотреть сияние поближе.
— Это обыкновенный жемчужный мох, — спокойно пояснил Акир. — Крошечные ворсинки мха улавливают малейшие колебания света и отражают его так, что кажется, будто по земле бегут крошечные вспышки сияния. Он не любит резких движений: если пройти по нему быстро, мох на время темнеет, а если стоять спокойно — начинает мягко мерцать.
— Да, чего это я? Это же самый обыкновенный жемчужный мох! — смеясь, сказала Мина, понимая, что для жителей Проны в этом чуде нет ничего удивительного. Но её восторг не угасал, а только разгорался с новой силой.
— А это кто такие прыгают по воде? — спросила она, указывая на странных существ, похожих на помесь лягушки и ящерицы. Они скакали по поверхности озера, оставляя за собой светящиеся следы, будто чертили в воздухе тонкие нити света.
— Мы их называем водяными прыгунами, — ответил Акир, и в его голосе мелькнуло едва уловимое тепло — он слегка умилялся детской любознательности Мины. — Они всегда там, где вода. Во время своих прыжков они генерируют мощные пучки света, которые очень необходимы для живущих под водой животных и растений.
— А сейчас остановись, пожалуйста, — попросил Акир, слегка замедляя шаг. — Посмотри налево. Видишь вон то высокое дерево с необычной листвой?
— Подожди… Да, я его вижу! — радостно вскрикнула Мина. — Высокое дерево с длинными тонкими листьями и корой, похожей на слои перламутра! Оно тоже чем-то особенно необычно?
— Да, это дерево-эхо. Своими листьями оно может передавать звук на довольно большие расстояния. Скажи что-нибудь, всё, что хочешь, — попросил Акир, желая показать ей волшебство дерева в действии. Ему хотелось снова увидеть, как от радости вспыхнут её глаза, и он сам не понимал, почему это вдруг стало для него так важно.
— Акир! — громко крикнула Мина вдаль. Её голос, чистый и звонкий, будто растворился в воздухе, чтобы тут же обрести новую форму.
Дерево тотчас же начало интенсивно шевелить своими листьями, словно голос Мины запустил какой-то древний механизм. Из кроны дерева медленно и гармонично заструились серебристо-розовые полупрозрачные воздушные нити — они тянулись вперёд, лёгкие, как дыхание ветра, и улетали туда, где их явно кто-то ждал. Вместе с этими нитями доносилось мягкое и певучее эхо, в котором отчётливо слышалось: «Акир». Звук не повторялся механически, а переливался, словно сам воздух пел это имя на разные лады.
Мина была так воодушевлена увиденным, что не смогла сдержать эмоций. Улыбаясь, она подбежала к Акиру и крепко обняла его, как будто хотела отблагодарить за то, что он подарил ей это прекрасное таинство природы. Акир явно не ожидал такого порыва. В момент объятий он даже не шелохнулся, лишь глаза его нервно забегали, пытаясь понять, какой должна быть его реакция на происходящее. Мина вдруг ощутила в Акире явное чувство дискомфорта — оно проскользнуло едва заметной тенью, но отозвалось в ней острой внутренней неловкостью. Не дожидаясь ни слов, ни объяснений, она тут же чуть отступила, словно хотела дать ему пространство, чтобы эта неловкость не успела превратиться в тяжесть между ними.
— Извини, пожалуйста… Я не знаю… А в твоём мире люди обнима… Хотя, знаешь, неважно, извини, — тихо молвила Мина, так и не найдя в себе храбрости спросить Акира о том, что её по-настоящему волновало.
Акир не смог подобрать слов. В его горле словно застрял ком из привычных ответов.
— Ну, пойдём дальше, — сказала Мина, стараясь разрядить обстановку. — А куда, кстати, мы держим путь?
— В город. Мы идём в город, — ответил Акир, тоже делая вид, что ничего особенного не произошло.
— В город? Отлично! Не терпится увидеть, как выглядят города Проны! — радостно воскликнула Мина, и её глаза снова загорелись предвкушением новых открытий.
Они продолжали свою познавательную для Мины прогулку по просторам нового мира. Акир показывал ей то одно, то другое чудо природы, и каждый раз она смотрела на него с таким неподдельным восторгом, что даже его привычная невозмутимость чуть дрожала, словно тонкая грань между долгом и удивлением.
Вдруг пошёл дождь. Но это был не хмурый, увесистый ливень, знакомый Мине по её родному миру, а яркий, мерцающий дождь, будто небо рассыпало в воздухе тысячи крошечных кристаллов, и они падали вниз, преломляя свет и превращая каждый миг в маленькое волшебство. Мина давно уже не радовалась дождю — в её прежнем мире он чаще приносил сырость и тоску. Но здесь дождь был праздником, живым и сверкающим.
А после дождя на небе появилась радуга. Не такая, как в мире Мины, где цвета постепенно растворялись друг в друге, а гораздо ярче, насыщеннее, будто сама Вселенная решила показать своё самое драгоценное украшение. Свет переливался по этой разноцветной дуге, словно кто-то водил по ней невидимым фонариком — то слева направо, то справа налево, зажигая каждый оттенок по очереди. Цвета не просто соседствовали — они танцевали, сплетались и расходились, создавая иллюзию движения, будто радуга была не статичным явлением, а живым существом, дышащим и чувствующим.
Мина не заметила, как по её щеке покатилась слеза. Это была слеза восхищения — та, что появляется, когда красота становится слишком большой, чтобы уместиться внутри.
— Как же вы можете ничего не чувствовать, глядя на это? — с лёгкой горечью спросила Мина у Акира, будто в её вопросе звучала не только обида за свой мир, но и надежда, что даже здесь, среди строгой гармонии, найдётся место для живого отклика.
Акир промолчал. Он не знал, что ей ответить, ведь слова не складываясь ни в одну подходящую фразу. Акир, как и всегда, просто стоял, едва заметно переваливаясь с ноги на ногу. Он смотрел, как Мина умиляется каждой мелочи, будто действительно видит мир впервые: как дрожит на листе капля росы, как ветер шевелит травинки, как тень от облака медленно ползёт по земле. В её восхищении было столько искренности, столько живой, незамутнённой радости, что любые слова казались лишними. И Акир вдруг понял: иногда самое правильное, что можно сделать, — просто стоять рядом и позволять этому чуду быть. Пусть она собирает этот мир по крупицам, а он будет здесь — тихим, надёжным свидетелем её счастья.
По щеке Мины медленно и робко катилась слеза, и в этой крошечной капельке отражалась частичка яркой радуги, а может быть, и всего бесконечного неба сразу.
«Какая красота… Как она прекрасна», — прошептал Акир мысленно, глядя на Мину. В этот момент он резко испытал страх от того, что смог это прочувствовать. Его сердце забилось очень быстро, как будто пожар разгорелся в груди, обжигая привычную невозмутимость. Он начал нервно кашлять и кружиться на одном месте, будто пытался стряхнуть с себя это внезапное чувство, вернуть привычную пустоту, которая раньше казалась ему надёжной опорой.
— С тобой всё хорошо? — быстро подбежав к Акиру, спросила Мина. Она нежно коснулась его плеча своей рукой и почувствовала в нём какие-то перемены. В душе Акира в тот момент не было глухой бесшумной пустоты. Наоборот, в ней то всплесками появлялась запутанная пелена всевозможных эмоций, то почти все эмоции разом покидали её, оставляя после себя звенящую тишину.
Мину посетила робкая надежда. Она с теплотой представила, что такой, ставший для неё уже родным, но одновременно чужой Акир сможет открыться ей, позволить себе быть не только хранителем порядка, но и просто человеком, способным чувствовать.
— Да, всё хорошо, не волнуйся, — уже спокойнее сказал Акир. Он словно насильственно прогнал из своей головы все события и чувства последних минут, возвращая себе привычную собранность.
— Нам пора идти дальше, — незыблемо произнёс он, и от каждого его слова едва появившаяся надежда стала ускользать от Мины, как лёгкий туман под лучами солнца — будто её и не было вовсе.
Бескрайние леса Проны плавно подошли к концу, и Акир с Миной вошли в город. Мина со страстью рассматривала каждый сантиметр пространства, который она проходила, стараясь удержать в памяти каждую деталь, чтобы потом, если придётся, воссоздать этот мир хотя бы в своих воспоминаниях.
Типичный город Проны был совсем не похож ни на один город её мира. Прямые и ровные дороги, словно чёткие линии на чертеже, делили город на равные отрезки и фигуры, создавая ощущение идеальной симметрии, будто сам город был построен по законам высшей математики. Вдоль каждой дороги росли абсолютно одинаковые кустарники одинаковой густоты — никакой спонтанности, всё структурировано и упорядочено, будто природа здесь тоже подчинялась строгим правилам.
Люди, живущие в городе, носили однообразную одежду серых и бежевых оттенков, словно даже не догадывались о существовании других цветов. Они вежливо здоровались, не делая разницы между знакомыми и случайными прохожими: кивок, короткая полуулыбка, пара дежурных слов — и снова вперёд, будто этот маленький ритуал был обязательной частью их общества. Никто не стоял без дела — каждый исполнял свои важные обязанности, точно винтики в одном большом общем механизме. Но за безупречной рутиной и заученными улыбками в душе каждого читалась та самая знакомая безмолвная пустота — тихая, но уверенная.
Все здания имели только чётное количество этажей, которое строго чередовалось: 6, 8, 10, 8 и 6 — и так по кругу, создавая ритмичный узор, который глаз воспринимал как нечто успокаивающее. Между каждым домом располагались аккуратные клумбы, в которых в равных количествах росли цветы всех оттенков радуги, выстроенные не хаотично, а по особой схеме, словно каждый цветок занимал своё строго определённое место в общей картине.
Сами здания не только были абсолютно одной заурядной архитектурной формы, но и будто сливались с окружающим миром: низ домов был зелёным, словно это была живая трава, верх имитировал небо своим голубым цветом, а середина плавно переходила градиентом от зелёного к голубому, стирая границу между постройкой и природой.
— Почему все дома одинаковые? — не удержавшись, спросила Мина, в её голосе звучало не осуждение, а искреннее желание понять логику этого места.
— Чтобы не нарушать гармонию мира, сливаться с природой и не вызывать лишних эмоций, — спокойно ответил Акир.
— А зимой как же? — добавила Мина. — Зимой же природа совсем других цветов?
— Зимой все дома перекрашиваются в белый и серый оттенки, — почти с улыбкой сказал Акир, понимая, что этот факт вызовет у Мины ещё большее недоумение.
— Мда… А люди Верны ещё думают, что их руководство занимается какими-то глупостями… — с нескрываемой иронией произнесла Мина. — Неужели никто не хотел построить и раскрасить дома как-то по-другому? Как-то поинтереснее? Ведь есть же творчество, архитектура, искусство?
— Искусство? Наше искусство — в геометрии, в порядке, в организованности. Наше искусство не терпит суеты. Искусство на Верне полно хаоса и неопределённости, оно вводит в заблуждение и… оно вызывает эмоции. Людям Проны это не нужно, — как будто с лёгкой грустью пояснил Акир. В этот момент Мине показалось, что в его словах прозвучало не столько убеждение, сколько тень сомнения.
— Эмоции, эмоции… Что же вы так боитесь этих эмоций? Ведь они бывают добрыми и тёплыми… — уже спокойнее сказала Мина, глядя на идеально выверенные линии города и думая о том, сколько тепла может скрываться за кажущимся хаосом её родного мира.
— Любая эмоция — это мощная энергия. Неправильно направленная энергия может привести к разрушению. Ты же с Верны, тебе лучше знать, на что способна эта энергия. Лишь малая доля людей в состоянии держать свои эмоции под контролем. Любая мысль, «подуманная» неправильно, способна вызвать огромные изменения, приводя к страданиям. Поэтому жители Проны борются с этой энергией. Для нас эмоция — угроза, и не важно, положительная она или нет, — рассказал Акир. И хотя он говорил всё тем же ровным, спокойным тоном, на мгновение ему стало казаться, что он уже сомневается в необходимости подобных устоев, будто посмотрел на них не как на истину, а как на выбор — возможно, не единственный.
— И что, ваш народ даже не ругается? Не возмущается? А если кто-то тебя обидит? — в надежде получить вразумительный ответ поинтересовалась Мина.
— Нас с детства учат избегать конфликтов, уступать другому и идти на компромиссы. Но если всё же между людьми случаются некоторые недопонимания, мы должны это обсуждать и договариваться, пока не придём к паритету, — рассудительно ответил Акир.
Услышанная мысль словно внесла ясность в запутанный разум Мины. Ей понравилась эта философия Проны — в ней была своя строгая, почти математическая доброта, стремление не к победе, а к балансу, к равенству.
В какой-то момент она вспомнила былые тихие семейные вечера в своём мире, где все в подробностях рассказывали о том, как прошёл их день, и поддерживали друг друга воодушевляющими словами, как все искренне переживали за своих близких, если вдруг с ними случался какой-то недуг.
— Ну а если твой близкий человек сильно заболеет, вы тоже совсем не переживаете? — с тоской спросила Мина, втайне боясь услышать горькую правду, которая могла лишить её последней надежды на то, что где-то возможно полное взаимопонимание.