- -
- 100%
- +
Теряя рассудок от женских криков разной тональности.
Но потом сирены заголосили громче прежнего,
И из вызванной ими воронки показался гигантский кракен.
Задрожал океан под его могучим телом!
Клянусь, на другом краю земли в этот миг должно было случиться наводнение!
Ланц чертыхался так, что из его рта почти лилась на мои ковры черная желчь!
Он свистел, пытаясь остановить своего любимца,
Но глубоководный монстр слушал только его сестер.
Его щупальца проломили и доломали горящие деревянные останки, удерживавшие меня и немногих гостей на глади морской,
Его клюв жадно вцепился в нос корабля,
И нас всех повлекло зловещее дно.
Крики, возгласы и огонь! Вы помните осаду Альмангира десять лет назад?
Это было еще более ужасное зрелище!
Волны схватили меня и выбили из моих рук саблю,
Оставив в руке всего лишь резной деревянный ее эфес,
И я не видел уже ничего.
Но боги хранят меня! Боги хранят меня!
Целым и невредимым я достиг берега, бороздя океан на одной только щепке от эфеса.
А всех остальных забрала вода, которой всегда голодно.
Вот так пир был у морских тварей в ту ночь!
Вы когда-нибудь ловили рыбу на кракена?
Спросите своих друзей-рыболовов, и они скажут вам, чей неоконченный бал даровал им богатый улов!
Я добрался до берега,
Но острые скалы, иглы морских ежей и клыки пираний
Наделали дырок во всех моих карманах.
Сквозь эти дыры просыпались и убежали от меня,
Темнея в глубокой воде,
Золотые, серебряные и медные монеты!
Где они теперь?
Выстилают сейчас они дорожки ко всем владениям Дэви Джонса?
Наверное, рыбы носят серебристые кругляшки вместо выцветшей чешуи?
Или красавицы-русалки делают из золотых дисков браслеты и бусы?
Самоцветы, кристаллы, жемчуга и золото
Принадлежат теперь сиренам и морским монстрам.
Никто не знает, никто не может мне сказать точно,
Но я подозреваю, что невеста моя стала женой моему другу.
У меня нет ни корабля, чтобы ее вызволить,
Ни гроша, из которого я бы мог вырастить для нее потерянное в волнах состояние.
Как мне узнать? Не вырваться мне с жаркой суши!
Стены столицы Флердеружа
Заперли меня, как в темницу.
Я обнесен красным кирпичом,
Как волк – огнем,
За линию которого не смеет закинуть седую лапу.
Но даже здесь и при таком порядке вещей я не унываю:
Я – настоящий странник! Прирожденный! Никому этого у меня не отнять.
Раньше ветер дул мне в парус, а теперь – в пустую голову,
И ноги мои бегут, бегут, бегут,
Стуча по дороге, похожей на спутанный клубок нитей, шпорами…
Даже здесь, в стенах одного города,
Который кажется жалким, если сравнивать его с моей морской обителью,
Я умудряюсь каждый день совершать небольшое путешествие:
Когда меня прогоняют из одного места, я отправляюсь в следующее,
А оттуда меня гонят веником и вилами снова.
Позавчера я по пожарной лестнице поднялся в башню придворного астронома.
Его крыша состоит из прозрачных стекол, соединенных железными рамами с проволочными узорами и завитками.
Одно из множества окошек, то, что слева от флюгера с теллурием,
Было открыто,
Вот я через него проник в башню, спрыгнул на стол, опрокинув три разноцветных чернильницы,
И стал осматриваться, обживаться.
Там были синие стены,
И свет, рассеянный узорами стеклянных плиток башенной крыши,
Писал на них проекции созвездий.
У камина, где варился кофе в котелке,
Были раскиданы подушки, карты звездного небо и поразительно длинные,
Обвивавшие всю готическую мебель и все узенькие деревянные колонны,
Свитки.
На синем бархате софы
Дремали ласки с серебристой шерстью.
Когда они переворачивались или били хвостами,
На их шейках звенели золотистые колокольчики в виде звездочек,
Пришитые к голубым да черным бантам, лентам и ошейникам.
А прямо за этой софой
Стоял железный пьедестал,
Охранявший хрустальный шар, в котором метались искры.
Я спрыгнул с пятиугольного стола,
Карты и книги на котором испортили разлитые чернила,
И безо всяких угрызений совести направился к шару,
Чтобы получше их рассмотреть,
Наступая при этом на свитки и атласы звездного неба на полу
Грязными подошвами,
Цепляя и разрывая бумагу и пергамент шпорами.
Какое мне, собственно, дело до сохранности чужих карт,
Если это не игральные и не морские карты?
Я хотел рассмотреть хрустальный шар,
Зазывавший меня изменявшим цвет свечением,
Но споткнулся о толстый календарь,
Брошенный на пол,
И завалился, плащом зацепив и уронив на себя железный пьедестал.
Колдовской шар покатился по мне,
Как Солнце – по атланту, чихнувшему и невольно уронившему небосвод!
На шум примчался сам придворный звездочет,
Зачитывавший принцессе Камилле ее гороскоп:
От бумаг в его руках все еще веяло розовым маслом.
Застав меня на месте преступления, он пришел в бешенство,
Он закричал, затопал ногами,
Раскидал свои драгоценные бумаги и даже бросил в меня колпаком, расшитым созвездиями.
Господин астролог бесновался так, что не заметил,
Как шар прокатился по скользкому деревянному полу к открытому панорамному окну
И предался свободному полету.
Он, вероятно, разбился, так как минуту спустя в небо
Со свистом петард и магических зарядов
Устремились разноцветные искры.
Меня обругали всеми самыми грубыми словами на латыни,
И я засмеялся.
Но после, когда астроном заставил ожить волшебные золотые доспехи,
Охранявшие его книжный шкаф,
Я снова запрыгнул на стол, схватился покрепче за канат для поднятия и спуска люстры,
Разбежался
И вылетел в окно вслед за злополучной стекляшкой!
Я достиг земли, отпустил канат и приземлился в кусты гортензии под окнами гардеробной старшей горничной принцессы.
Она заметила меня, обругала, решив, что я за ней подглядывал,
И засвистела в глиняный свисток на шее, сзывая всех королевских собак.
На меня налетела свора злейших охотничьих псов, я отбивался от них, как мог!
Видите вот эту рваную красную тряпку, заткнутую за мой пояс?
А ведь до того, как эти хвостатые на меня накинулись и изгрызли в кровь,
Это был мой любимый белоснежный камзол…
Эх, ну, долой былое, прочь эту тряпку!
Выкину ее сейчас же.
Кто поймает – тому повезет!
Или нет: говорят, мои неудачи губительны и заразны, как чума.
Дыхание ветра наполнило собой бордовую ткань
И перенесло ее от кибитки гадалки до закутка госпожи Бон-Бон.
Ее роскошный карточный замок, привлекавший внимание к скромным товарам,
Был разрушен красным платком,
Как огненным вздохом дракона.
Карты рассыпались, а глянцевые уголки их
Западали в сколы и царапины часов, гребешков и подстаканников,
И торговка Бон-Бон могла быть уверена хотя бы в том,
Что они не улетят от нее,
Но галантерейщица все равно волновалась:
Ветер колышет их и не поднимает, но что, если он вдруг усилится?
Небо ясное, Солнце сияет, но что, если свет померкнет,
И ветер вдруг усилится?
Причитая, госпожа Бон-Бон собирала свои карты в кожаный чехол для колоды.
Де Рейв: Ну, оставим дворец прекрасной принцессе!
Панорамные стеклянные окна, грязные до того, что за ними ничего не видать,
Гобелены и занавесы, дышащие изменами, –
Не про нашу честь!
А золото и корона были у меня и на воде,
На большой воде, пылающей зелеными пламенными языками ламинарии на дне.
Вот к глубине морской я и отправился.
Не нашлось мне там лодки или паруса под стать большим планам,
Пришлось остаться на берегу.
Доски причала были совсем сухими и горячими от света Солнца,
Только в щелях были видны облупившие скрытую обратную сторону ракушки и водоросли.
Мой притягивающий тепло черный костюм гарантировал,
Что я превращусь в уголек, если задержусь,
Решив погреться в золотых лучах!
К счастью моему, конечно же, долго я там не пробыл.
Эх, как играли солнечные зайчики в стеклянном ведре с уловом старого рыбака!
Там были клыкастые щуки, забавные пятнистые карпы и страшные черные пиявки.
Забавляли их и заставляли кружиться пестрой подводной каруселью пятна света и радуги,
За которыми наивные рыбки охотились,
Намереваясь поймать и поглотить неощутимые эфемерные следы.
Я рыбаку предложил свою помощь.
Что я, рыбу не ловил?
Было дело!
Там, в краю ледяных пустынь, где я рос,
Все покрытые плотным льдом реки несли отпечатки моих рук и сапог на движимых с талой водой прозрачных плитках,
Пугая осетра и сельдь.
И сетями, и ловушками, и копьями я ловил рыбу!
Даже в кита, нападавшего на мой корабль однажды, я стрелял дротиками из трубки.
А вот старик дал мне удочку.
Вы видели ее когда-нибудь? Дирижерская палочка великана!
Как с нею обращаться, как ее в руках удержать?
Я и оседлать ее пробовал, как коня на деревянной палке,
И в воду ее вонзал,
И колдовать ею, как скипетром волшебника, пробовал.
Посмеялся рыбак надо мной и показал, как ею рыбу удить.
Я закинул удочку, приложив столько усилий,
Что сбил с себя любимую черную шляпу,
С которой никогда и ни за что бы не расстался!
Упала она в воду, понесло ее течение прочь от причала.
Кинулся я спасать свое имущество,
Отбросил удочку так, что та опрокинула ведром с уловом,
Да прыгнул с досок в морскую синеву, облив рыбака с ног до головы соленой водой.
Спешил я за шляпой, избегая сильных течений и жмурясь от яркого света,
А мимо проплывали сбегавшие карпы и щуки из большого ведра.
Обругал меня старый рыболов всеми словами, какие были у него в арсенале.
Вот так решение! В самом деле!
И не боялся он распугать этими выкриками всех рыб?
Может быть, всплеск от моего прыжка тоже был громким,
Но не до такой же степени, господа!
В погоне за шляпой,
В битве с ненасытной стихией,
Проглотившей мой корабль однажды, а после решившей забрать еще и головной убор,
Я нацеплял всем телом пиявок и промок так, что, когда я догнал и натянул шляпу,
На мне осталась только одна маленькая сухая точка:
Не достигший волн черный фетровый затылок.
Но рано мне было радоваться!
Рыбак запустил в меня банкой со своими червями,
Такой, знаете ли, большой и тяжелой железной банкой!
Я не был уверен в том, что это подходящее для меня угощение,
Пришлось нырнуть в воду и скрыться под прозрачным щитом родной стихии.
Рябили на нем черные и темно-серые пятна моего костюма,
И отчаявшийся рыболов не сумел в меня попасть,
Какая – однако же – досада!
Доктор Ф: Вот уж действительно.
Может быть, хотя бы это единственное в…
Де Рейв: Многоуважаемый доктор Ф сейчас наверняка заметит,
Что этому стоило бы случиться,
Потому что удар банкой по голове – это, вероятно, единственное,
Что могло бы убить такого славного малого, как я, или хотя бы вправить мне мозги!
Доктор Ф: Мерзавец.
Де Рейв: Искренне благодарю за комплимент моему дару предвидения.
Доктор Ф: Негодяй и последний плут.
Де Рейв: Это я тоже предугадывал, но отвечать не собираюсь.
Меня ждет продолжение моей истории!
Долго плавал я в привычной мне голубой прохладе
Среди разноцветных коралловых деревьев и обросших зелеными пляшущими лентами камней.
Зазывали меня в подводные дворцы русалки,
Похожие на тропических рыб, скатов и аксолотлей,
Но я поклялся себе не верить им после того,
Как их злые кузины сгубили мой корабль.
Умолял меня о помощи Сельдяной Король,
Жаловался на раков-отшельников, кравший из его мидий жемчужины,
Сулил в награду свою самую красивую дочку.
Хороша, конечно, немая как рыба жена,
Которой не нужны ни платья, ни украшения,
Но для нее союз со мной, любителем двойных порций рыбы и икры, был бы опасен.
Указал я Сельдяному Королю, где свои сундуки с жемчугом потерял,
Запамятовав, правда, предупредить его, что не мои они теперь,
А все от дна до крышки Дэви Джонсу принадлежат.
Поблагодарил рыбий монарх меня, пожал мне руку обоими скользкими плавниками,
Поцарапав ладони мелкими ядовитыми бугорками,
Да отправился, взяв с собой морских коньков, морских львов и вооруженных копьями тритонов,
В долгий и непростой путь за моими сокровищами через весь океан.
Эх, хотелось бы мне верить,
Что не напали на беднягу и его охранников клыкастые сирены,
Сестры и подруги моего приятеля Ланца!
Вынесли волны меня на берег, вышел я, выжимая свой длинный черный плащ,
И ударила меня по лбу тяпка,
Брошенная рабочими из мастерской корабела,
Копавшими борозды для спуска парусников на воду.
На каменном заборе вили гнезда из соломы крикливые чайки и альбатросы,
Бочки и ящики под стенами были заставлены связками бутылок с маслом и лаком,
Распространявшими ослеплявшие блики Солнца по спокойному песчаному берегу.
Я узнал на берегу двух пиратских капитанов,
Старых врагов, державшихся друг от друга в ста двадцати шагах,
Потому что старый морской обычай запрещает продолжать битвы на суше.
Оба позарились на «Черный Макропод», самое ценное творение мастера,
Которое, конечно с кораблем моим не сравнится.
Ну, что взять с них! Неотесанные дубины! Позарились на два черных паруса,
Когда я предлагал им золотые.
«Черный Макропод» стоял в ангаре.
Не касался он воды ни единой щепочкой, ни бортами, ни ростром, завершавшимся осьминогом.
И каждый из капитанов поскорее желал надеть треуголку и спустить «Черный Макропод» на зеленые волны,
Потому что, как сказали они мне,
Негоже королю морей долго оставаться без короны и крепости.
Корабельщик, вы знаете,
Так давно ведет торги.
Этот хитрец, «Черный Макропод» бесценным и имеющим волшебные свойства назвавший,
Просит ставки сделать, как в игре или на аукционе,
Запирается подсчитывать, записав все сулящее ему на листок,
Да размышляет, какой исход ему выгоднее.
Всем обычно судостроитель отказывает,
Недостаточными предложенные богатства считает для платы за жемчужину своего труда.
Но – хе-хе! – я по уверенным и возбужденным лицам капитанов понимал,
Что в этот раз одного из них ждут успех и желанный блестящий штурвал.
Стало мне любопытно, что они предложили в уплату за корабль,
И я подошел ближе к старым знакомым, снимая шляпу и распростирая руки для объятий.
Рад был меня видеть Вальтер,
Все тот же добряк Вальтер,
Так похожий на сбежавшего много лет назад принца!
Если бы его рыжие волосы были черными,
Если бы он носил камзол или форму моряка,
А не простенькую бандану юнги,
Клянусь вам, они с пропавшим принцем как две капли воды выглядели бы!
Болезненный румянец опускался к шее по его острым скулам:
Все еще страдал он от раны,
Нанесенной вторым капитаном в грудь,
Бедняга.
Смеялся Вальтер, жал мне руки и крепко обнимал, лишая дыхания.
Я был знаком с командой его,
Я даже видел его четырехмачтовый барк, славный «Барельеф с жемчужинами» и хорошо изучил его устройство,
Так как почти двенадцать раз оказывался в плену,
И меня принуждали спать в гамаке с мягкими подушками
Да держали на одних шоколаде, лимонном соке и песочных пирожных.
Я поинтересовался у Вальтера, куда запропастились его верные ребята,
И капитан, улыбнувшись, указал мне на доктора в изумрудном мундире,
Распинавшегося перед матросами о вреде пьянства,
На свою возлюбленную, ловившую бабочек,
И на дремавшего в стоге сена боцмана Бертольда,
Как всегда, одетого в лучшую рубашку и собравшегося, видно, на бал, а не в странствие.
Эх, несчастный Бертольд,
Изнемогающий от морской болезни и пугающийся упоминаний подводных монстров!
Презабавный Бертольд,
Цитирующий старые пьесы и готовый отдать жизнь за подвески из цветного стекла!
Не могу сказать точно насчет Вальтера,
А вот Берти явно был когда-то дворянином!
Мать его, покойница уже,
От которой он унаследовал водопад светлых девчоночьих кудрей по самый пояс,
Была танцовщицей в каком-то имперском прибрежном кабаре,
А отец… А отец мог быть, хе, кем угодно! И был, вероятно, герцогом или бароном.
И носил, честное слово, такие же, как у его сынка, серебряные шпаги и рубашки с широкими рукавами да рюшами.
Однако, клянусь носом, повезло Бертольду, что его краденный с королевских судов гардероб,
Занимающий шесть сундуков и еще шесть узлов из парусины,
Не сделался козырем в немой борьбе капитанов за «Черный Макропод»!
Вальтер рассказал мне, что именно он предложил корабелу за судно.
Эх, повезло, надо сказать, мастеру!
Насулил ему Вальтер
Три мешка золота,
Несколько бочек лимонного эля,
Шкатулку, полную алмазов и рубинов,
Четыре десятка картин со всех концов света,
Ящик с книжками своего доктора,
Прекрасную статую молодой женщины в тиаре,
Шесть флаконов духов, лучшей хны и цветочных масел,
Целый сундук целебных трав,
Самоцветы и обломки сталагмитов белеющих на горизонте гор,
Кожаную сумку в вышивке и лентах, заполненную персиковым жемчугом,
Настоящий фарфоровый сервиз, достойный принцессы Камиллы,
В котором сахарница забита по самую крышку шоколадными конфетами,
И огромный глобус со всеми континентами и островами!
Тогда мне стало любопытно, что готов второй мой знакомый пират отдать за «Черный Макропод»,
В три прыжка одолев извилистую дорожку на песке,
Я оказался напротив Варфоломея,
Капитана и деспота команды «Гексамитоза»,
Компенсирующего отсутствие внешней и внутренней красоты
Дорогими сюртуками в золотых шнурах и фестонах,
А потому похожего на громадную дворцовую люстру
В кровавых бликах шрамов по телу и по лицу.
Замахал я шляпой, приветствуя пиратского капитана,
Едва не заставившего меня однажды по доске пройтись в пасть акулам.
Закричал я ему приветливо и со всей любовью:
«Любезный Варфоломей, треклятая колючка морского ежа,
Заставляющая гнить плоть, в которую она вонзается!
Как я рад лицезреть тебя на этом скверном берегу,
А не в брюхе кита или в некрологе из книги архивариуса!
Варфоломей, дружище, вот тебе пара пожеланий удачи
И недолгой доброй дороги:
Чтоб тебя разорвал каждый встречный ветер,
Чтоб тебя укусила каждая из встреченных тобою пираний!»
Кусавший губы капитан приподнял ободком подзорной трубы мой подбородок
И стал рассматривать мое лицо, пытаясь вспомнить,
В какой части карты мира пересекались наши пути.
Я назвал ему не свое имя, а имя своей старой шпаги,
Он вспомнил меня и рассмеялся.
Варфоломей пообещал угостить меня вином с ядом, кислотой и молотыми рыбьими костями.
Итак, штиль мне во все паруса, мы обменялись любезностями.
Когда я спросил этого негодяя о том, что он готов предложить корабелу,
Капитан отвечал мне правдиво,
Поглядывая на Вальтера и чванно задирая голову да повышая голос,
Если тот тоже обращал к нам взор.
Варфоломей надеялся забраться на марс «Черного Макропода»,
Предложив корабельщику
Двенадцать плененных в южных морях русалок,
Кипу серебристых тюленьих шкур, блестящих на свету снегом, инеем и вечной мерзлотой,
Своего ручного красного осьминога,
Клетку, полную говорящих и гораздых на разные шутки попугаев всех цветов и видов,
Шкатулку из бивня нарвала,
Два проклятых клинка, которых нельзя касаться голыми руками,
Попавшего в сети серого китенка,
Чучело морского чудовища,
Бочку черной икры с лимоном и перцем,
Сундук из чистого стекла с глазастыми осетрами внутри,
Ожерелье из зубов акулы, изуродовавшей лицо Варфоломея,
Но самым, шляпой клянусь, ценным среди всего пиратского добра
Мне показался ящик, полный искрящихся свечей и петард!
Ох, видели бы вы всю эту красоту!
Обрамленные золотой фольгой хлопушки и желатиновые звездочки с рычажками и шнурками,
Полные конфетти и сверкающей взрывной смеси!
О, друзья мои, сколько звездопадов и космических туманностей скрываются иногда в незначительных формах!
Я попросил у Варфоломея одну петарду…
Так – просто взглянуть.
Он хмыкнул и жестом позволил мне взять любую.
Вьющиеся полосы из глянцевой бумаги двух цветов, золотая тесьма и звон тысячи тысяч медных бубенчиков внутри!
Но… Ах, дырявая моя, пробитая пулями и шпагами шляпа виновата во всем!
Это сквозь нее от меня ускользают порой великие и просто-напросто разумные мысли.
А Варфоломей, если хотите знать, сам по себе дурак: треуголка-то у него целехонькая.
Оба мы с ним забыли, что застежки на моем плаще – круглые и со стеклянными вставками,
Совсем как те увеличительные стекла,
Какими пользуются королевские математики и физики.
Солнечный зайчик забежал в круг на темной от черной ржавчины цепочке,
Раскрутился там, как белка или хорек в колесе, напитываясь статическим током,