Твоя поневоле

ОТ АВТОРА

Это произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, события, организации и места, упомянутые в книге, придуманы автором. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными компаниями, локациями или обстоятельствами — случайны.

Роман затрагивает сложные темы, включая насилие, психологические травмы, саморазрушение и моральные дилеммы. Эти сцены описаны исключительно в художественных целях и не должны рассматриваться как оправдание или пропаганда подобных действий в реальной жизни. Автор осуждает любое проявление насилия и призывает обращаться за помощью в случае эмоциональных или психологических трудностей.

ПРОЛОГ

Ezhel– «Geceler»

«Ненависть не может изгнать ненависть — это под силутолько любви.»

— Мартин Лютер Кинг-младший, «Сила любить» (1963)

ЭМИР

«У Синана было много врагов, Рафие. Гораздо больше, чемты или я можем себе представить. Теперь, когда он… мёртв, они будут мстить егосемье — тебе и его единственному сыну. Эмир слишком молод, чтобы взять всё насебя: ему всего семнадцать. Другого выхода нет. Ты должна снова выйти замуж —за кого-то достаточно сильного, чтобы удержать бизнес, пока Эмир не будетготов».

Я уставилась на четыре шрама на своих руках, думая о том,не появится ли сегодня ещё один.

Слёзы подступили к глазам, когда я слушала гул голосов вгостиной — спор между родственниками и моей матерью. Пульс бился в шее, дыханиесбивалось, и я ловил воздух, будто задыхался им. Я ждал, когда мать заговорит,когда опровергнет их нелепые требования. Ждал, что она скажет им: мой отецнезаменим.

В ответ раздалась только тишина, тяжёлая, как приговор.

Когда нежная рука Мелике переплелась с моей, я сжал еёизо всех сил, словно цепляясь за последнюю нить, связывающую меня с жизнью. Яизбегал встречаться с ней взглядом, не хотел видеть жалость в её глазах.Откинувшись на холодную стену гостевой комнаты, я зажмурился, остро ощущая еёприсутствие рядом. Несмотря ни на что, Мелике не презирает меня, хотя должнабы.

Я виноват в смерти её отца так же, как и в смерти своего.Для неё эта боль глубже: я лишил её и матери. Иногда мне кажется, что она ждётсвоего часа, выжидает момент, чтобы отомстить. И если когда-нибудь она решитэто сделать, я не стану защищаться. Я заслужил всё, что может со мнойслучиться.

Теперь она понимает меня, и это понимание лишь усиливаетмою вину. Всё, что мне остаётся, — быть рядом, когда она нуждается во мне, изаботиться о её благополучии.

Она знала, чем я занимался последний месяц. Порезы,скрытые на ступнях, шрамы на руках и голове, следы уколов и ожогов под нижнимбельём — всё это не успевало зажить, как я снова принимался за старое. Я стализобретателен в том, как скрывать всё дерьмо, что творил, лишь бы притупитьболь.

Мелике, хоть и была младше меня всего на несколькомесяцев, обладала зрелой женской притягательностью и желаниями, которым труднобыло противостоять. Обычно я пытался держаться, но в такие минуты это былоневозможно. Она всегда была рядом: молча наблюдала, как я веду лезвием по коже,и ни разу не попыталась остановить.

Наверное, именно поэтому я так к ней привязался. Яникогда не просил её уйти, даже когда меня трясло от срывов. Между намисуществовало негласное правило: не говорить о той ночи… о ночи аварии. Никогда.

Она не осуждала. А я днями молил Аллаха вмешаться,сделать хоть что-то, чтобы стереть мучительную боль, вину и воспоминания,разрушающие мой разум. Но постепенно, шаг за шагом, я начал отдаляться — отИслама, от молитвы, от всего дозволенного к запретному.

И вскоре вина смылась, оставив после себя лишь пустоту. Яуже по горло погряз в омуте собственных грехов.

«Я глубоко уважаю своего покойного брата и сделаю всё,чтобы защитить его семью… нашу семью. Если она согласится, я хочу жениться наней. Я возьму управление делами лишь до тех пор, пока Эмир не будет готов».

Я стиснул зубы, пытаясь удержаться на волнахпредательства, пронзающих меня изнутри.

Проклятье!

Зал погрузился в гнетущую тишину. Младший брат моего отцатолько что предложил моей матери выйти за него замуж. Несмотря на то что он былмоложе её на несколько лет, он так и не женился, хотя отец неустанно настаивална этом. Теперь причина его нерешительности стала мне кристально ясна.

— Думаю, так будет лучше для всех, — сказала мать Хакана.

Лучше для всех? Чёрта с два!

С каждой минутой всё больше людей начинали высказыватьсвои мнения, а я закипал, как разъярённый бык. Всё, чего я хотел, — забытьболь.

Я выдернул руку из пальцев Мелике и направился к тумбочкев своей комнате, где лежало лезвие. Дыхание сбилось, и в голове оставалась лишьодна мысль: всё это из-за меня.

Я убил своего отца.

В моей боли виноват только я. Мелике знала, что не стоитничего говорить, но я видел, как она замечает моё беспокойство. Я ещё немногосмотрел на лезвие, вспоминая то, что Мелике сказала мне месяц назад: «Твоё телоспособно чувствовать только одну боль за раз».

Это означало, что я мог выбрать, какую боль вынесу. Что ямог отвлечься на что-то физически более мучительное, ведь, по правде говоря, ямог перенести физическую боль, но не душевный крах.

Деревья поднимались над головой и окружали меня со всехсторон в тихой, тёмной комнате, освещённой лишь лунным светом, льющимся изокон. Я вдыхал сладкий аромат пальм, орхидей, лилий, фиалок и гибискусов —запах, напоминавший мне шкаф отца, где смешивались ароматы его костюмов ирубашек. Его воспоминания были повсюду, во всём, в каждой мелочи.

Острое лезвие манило меня, но я открыл ящик стола идостал оттуда пачку сигарет. Разорвал упаковку, сунул сигарету в рот, поджёгкончик, протянул пачку Мелике, и она охотно взяла её.

Я затянулся, наполняя лёгкие сладкой горечью дыма, и,запрокинув голову, выпустил дым над собой. Я заставил себя почувствоватьоблегчение. Обычно это помогало, но не сегодня.

Моя мать скажет «нет».

Она должна была сказать. Но не произнесла ни слова, азначит, была готова выйти замуж за этого больного человека. Никто и никогда несмог бы заменить моего отца. Это решение ощущалось как болезненный удар по егопамяти.

Моя мать и его брат, два человека, которых отец любилбольше всего на свете, ради которых жил, не смогли выждать и месяца после егосмерти, прежде чем снова вступить в брак.

Во мне поднялась волна воспоминаний. Образ безжизненноготела моего отца в моих руках мучил меня: яркий, неотступный. Если бы он былжив, ничего этого не случилось бы. Если бы только я мог отдать свою жизнь заего.

Я крепче зажмурил глаза, будто это могло стеретьмучительные воспоминания. Сжал окурок между пальцами и почувствовал, кактелефон во второй раз завибрировал в заднем кармане. Поднеся сигарету ко рту,сделал ещё одну затяжку.

Вибрация не утихала. Достав телефон, я увидел на экранеимя Турана. Тёмная, садистская улыбка тронула мои губы.

Я точно знал, почему он звонит.

Туран был верным телохранителем моего отца. В ту ночь,когда произошла авария, он не был с нами, но поклялся найти пьяного водителя,виновного в смерти моего отца. Я заставил Турана пообещать, что он позвонит мнетолько тогда, когда найдёт этого ублюдка.

Счастье, которое я испытал после дней самоненависти иотчаяния, было почти блаженным. Наконец я мог выместить всё на ком-то, кто былтак же виновен, как и я, в том проклятом дне.

— Алло, — произнёс я.

— Приезжай на старый склад. У меня для тебя подарок,парень, — хрипло сказал он.

Его голос прозвучал для меня как музыка в тот момент.Этого было достаточно, чтобы я сорвался с места и бросился к двери.

Как только я вошёл в холл, все разговоры стихли.

— Хакан! — крикнул я своему кузену, который стоял рядомсо своей матерью и, очевидно, слышал весь разговор старших.

Я избегал смотреть на мать: если бы встретился с еёвзглядом, не смог бы скрыть ту ненависть, что кипела во мне в тот момент.

— Эмир, сынок, нам нужно поговорить! — услышал я голосматери. Хакан не сдвинулся с места, поэтому я закричал снова, полностьюигнорируя её:

— Хакан, ты идёшь или нет?

Он обменялся растерянным взглядом со своей матерью и смоей, но я не стал ждать ответа — просто вышел из дома, громко хлопнув дверью.Голос матери постепенно стихал за спиной, пока я бежал к машине.

Мне нужен был Хакан, чтобы он повёз меня. Я не был готовсесть за руль сам: я не мог снова пережить тот день, по крайней мере не такскоро. К тому же у Хакана были права. К счастью, я услышал за собой его шаги.

— Куда мы едем? — спросил он.

— На склад, — ответил я.

Он не задавал вопросов, просто подчинился.

Спустя час я стоял перед мужчиной, сжавшимся в углукамеры на старом складе моего отца. Это место использовалось исключительно длягрязных дел. Официально мой отец был инженером-строителем: возводил роскошныездания и отели для самых богатых людей города. Но на деле всё это было лишьприкрытием для мафиозных операций, которыми он в основном занимался.

Туран был немногословным человеком, но я знал: онвнимательный наблюдатель, замечающий то, что ускользает от других. Главное — Туранбыл безусловно предан. Несмотря на то что он был старше меня на десять лет,между нами существовала особая, неописуемая связь.

Друг, старший брат, отец — я мог назвать его кем угодно. Язнал, что он без колебаний отдал бы жизнь за мою семью. Он видел, как я ломалсядень за днём после смерти отца.

Когда отец умер, Туран не пролил ни одной слезы, покрайней мере не при мне. Он почти не показывал своих чувств. Но я знал: как и яждал этого момента, он тоже.

Мужчина, этот трус, стоявший передо мной, всё повторялодно и то же, снова и снова:

— Пожалуйста, не убивай меня. У меня есть семья.Пожалуйста. Их жизнь будет разрушена.

Это должно было вызвать во мне сочувствие, но я не могзаставить себя почувствовать даже тени жалости. Ублюдок убежал, спасая шкуру,сразу после того кошмара — не остановился, чтобы помочь. Даже едва живойотблеск той ночи заставляет мою руку дрожать от внезапного холода. Саркастическийсмешок сорвался с губ. Я смотрел на него и позволял всем чувствам вырватьсянаружу:

Гневу.

Стыду.

Страху.

Насилию.

Боли.

Печали.

Беспомощности.

Все эти чувства кружатся внутри, переплетаются так, что яуже не могу различить одно от другого. В отражении стекла я больше не вижусебя: мозг отключается, разум замирает, руки перестают дрожать. Я больше нечеловек — просто тело.

Остальные четверо в камере молчат — все всё понимают: онбыл первым на моём списке. Мне хотелось причинить ему такую боль, чтобы онаоборвала его существование. Он принадлежал мне; мне надлежало судить и мучить его.

— Ты тоже должен был подумать о моей семье, — говорю я. —В тот день, когда ты бежал, оставив моего отца умирать, ты должен был подумать.

Его лицо исказилось, когда до него дошёл смысл моих слов.

— Я… прости…

— Пожалуйста, не убивай меня… прошу… — его мольбы лишьучастились, когда я подошёл ближе.

Сердце колотилось, боль рвала изнутри. Мне нужна быларазрядка.

Я схватил его за волосы и рывком поднял на ноги.

— Ты разрушил мой мир! — закричал я, вжимая его голову встену. Он вскрикнул от боли.

Я сжал его крепче и уставился в глаза — он задыхался,страх застыл на лице. Я позволил ему осознать, что будет дальше, и со всей силыударил его головой о стену. Он закричал.

— Нет! Пожалуйста! — вопил он, захлёбываясь в крови, ноостановить меня уже было невозможно.

Волна эйфории прокатилась по телу. Я не понимал, почемупо щекам текли слёзы; мышцы были напряжены, и всё, чего я хотел, чтобы он умолкнавсегда. Меня не волновало, что подумают остальные — никто не вмешался.

Я снова и снова вбивал его голову в бетон, пока кровь незабрызгала пол. Потом я поднял его; тело обмякло, кровь стекала по лицу. Ударилещё раз сильнее, и он рухнул. Он кашлял, давился кровью, а я плакал.

И в тот момент я понял: тело способно чувствовать толькоодну боль одновременно. Раньше я калечил себя, чтобы заглушить страдания.Сегодня же я узнал нечто новое: причинять боль другим не менее эффективно.

ГЛАВА 1

CemAdrian– «Yalnızlık»

«Сердце создано для того, чтобы его разбивали.»

— Оскар Уайльд

АЙЛИН

День выдался удивительно прекрасным: небо сияло густойсиневой, а воздух был тёплым и мягким, словно бархат. Над Босфором стоялпрозрачный золотистый свет, от которого вода сверкала, будто рассыпаннаябронза. Луна поднималась над холмами, заливая своим перламутровым сияниемстаринные ялы — деревянные особняки с резными балконами, окнами в золотых рамахи террасами, утопающими в зелени. Их фасады отражались в воде, как будто городлюбовался собой.

В одном из этих домов, среди света хрустальных люстр извона бокалов, звучала музыка. Смех и аплодисменты перекатывались по залу, гдесобралась стамбульская элита: отмечали помолвку дочери одного из самыхвлиятельных людей города.

Айлин Кара играла с детьми в жмурки в саду, утопающем всиянии и роскоши. Фонари мягко освещали мраморные дорожки, в воздухе пахложасмином и свежестью воды, доносившейся с Босфора. Кусты гортензий и розотбрасывали причудливые тени. Всё вокруг казалось нереальным, словно этот садсошёл со страниц старинной восточной сказки.

И всё же за лёгкостью и весельем внутри неё шевелилосьнечто тёмное. Её не покидало ощущение тревоги, словно невидимая силаподтачивала изнутри хрупкое равновесие. Дело было не в нелюбви к праздникам:она просто знала, что не принадлежит этому миру.

Тётя, напротив, расцветала в лучах внимания,непринуждённо беседовала с влиятельными мужчинами, смеялась, ловила завистливыевзгляды женщин. По её словам, приглашение на такой вечер было редкой удачей.Для Айлин же всё происходящее казалось почти театром, где её заставили игратьчужую роль. Возражать было бесполезно: тётя была её опекуном и уже давновплетала племянницу в свои тонкие, выверенные планы.

Кенан, единственный сын её тёти, воспылал к Айлин опаснымчувством, и это сделало девушку предметом презрения в глазах опекунши. С тогодня главной целью женщины стало одно — избавиться от племянницы. И потому охотаза женихами началась всерьёз.

Лучшее, но в то же время самое отвратительное предложениеисходило от богатого мужчины, вдвое старше Айлин. У него было двое детей идурная слава: ходили слухи, что он жестоко обращался с бывшей женой.

— Кто ещё захочет жениться на такой посредственности, какты? — раздражённо бросила тётя.

Эти слова уже не ранили Айлин — она привыкла к ним,словно к неизбежной части своей жизни. Настоящей загадкой для неё оставалосьдругое: почему Кенан, сын тёти, развил к ней такую болезненную одержимость? Этобыло чувство, природу которого она не могла постичь. Айлин не помнила, чтобыкогда-либо позволяла себе что-то, что могло вызвать в нём подобное. И теперь,из-за его безрассудной привязанности, её надежды и мечты о будущем ускользали какпесок сквозь пальцы.

Предложения богатого жениха, казалось бы, хватило бытёте, но вскоре появилась мать одного известного мафиози — женщина из высшегообщества. Она сделала ещё одно предложение. В обмен на этот брак тётя Айлинполучала заветный пропуск в мир светских приёмов и встреч с богачами Стамбула.Будущее племянницы её не волновало: единственное, что имело значение, —возможность оказаться среди влиятельных людей, ближе к тем, кто вершил судьбы.

Эмир Джунейд Явуз — имя, которое Айлин не раз слышала вшёпотах по тёмным углам. Знаменитая и пугающая фигура, он был известен своейбеспощадностью. Его репутация говорила сама за себя: безжалостный глава мафии,чудовище, способное на невообразимое. Люди Явуза контролировали все теневыесделки в городе, а его имя часто всплывало в связи с убийствами, похищениями иограблениями.

Его называли «Лицом со шрамом» — и это было не простопрозвище, а символ власти. На светских приёмах он появлялся редко, но в тотвечер его ждали. Айлин слышала о нём достаточно, чтобы этого хватило на целуюжизнь. Однако ни один слух не вызывал в ней такого ужаса, как у других жителейСтамбула. Скорее, она испытывала отвращение. Кто-то счёл бы её безрассудной зато, что она не боится его, но так уж было.

Для её тёти, напротив, Явуз представлялся идеальнойпартией. Он был неженат. У него не было детей. Он был баснословно богат.

А если бы наутро после свадьбы он решил лишить Айлин жизни? Какая разница? Главное, чтобы она была замужем. Всё остальное для тёти неимело значения.

В этот вечер Айлин должна была встретиться с печальноизвестным мафиози, но тот всё ещё не появился. Зал гудел от шёпотов ипредвкушения: одно лишь ожидание его прибытия заметно будоражило самыхсостоятельных жителей Стамбула — особенно молодых женщин, мечтавших поймать еговзгляд. Прошло всего пятнадцать минут с начала бала, а Айлин уже успеланаслушаться достаточно, чтобы захотеть бежать прочь как можно скорее.

Поймав момент, когда тётя и сестра отвлеклись, онавыскользнула в сад. Но короткое чувство свободы оборвалось внезапно — светпогас, и поместье погрузилось во тьму. Вокруг неё стояли шестеро или семеродетей, один из которых был учеником местной школы, где она преподавала. Средиэтого хаоса Айлин не могла отделаться от чувства, что за один вечер её жизньначала стремительно выходить из-под контроля.

«Если бы только родители были живы», — подумала она, —«всё было бы иначе».

Тогда ей не пришлось бы чувствовать себя пешкой в рукахсудьбы. Её сестра, Суна, никогда не давала той поддержки, в которой она такнуждалась. Как бы Айлин ни старалась, пропасть между ними только росла. Поройей казалось, что Суна скрывает неприязнь, слишком глубоко укоренившуюся, чтобыпризнать её даже самой себе. Она часто задавалась вопросом, где всё пошло нетак. Суна оставалась её единственной семьёй, но, казалось, была куда ближе ктёте, чем к собственной сестре.

Суна с её золотистыми волосами и поразительно светлымиголубыми глазами считалась редкой красавицей. Она унаследовала черты матери —женщины ослепительной внешности и неиссякаемой грации. Айлин же пошла в отца.Не то чтобы он был некрасив, но на фоне почти неземной красоты матери его чертыказались обыденными.

В свои чуть за двадцать, Айлин ждала своего «рыцаря всияющих доспехах» — лишь затем, чтобы однажды понять: сказки не сбываются. Разочаровавшись,она закрыла дверь в мир брака и любви и предпочла довольствоваться рольюучительницы, обеспечивающей младшую сестру. Вскоре она убедилась: этогодостаточно.

Хотя в глубине души у неё ещё теплилась тихая мечта обраке, теперь она мечтала об этом не для себя, а для Суны. Айлин хотела, чтобысестра обрела ту любовь и ту радость, от которых сама отказалась, — даже еслизнала, что её собственная забота и преданность никогда не будут оценены подостоинству.

Словно желая переписать собственную жизнь, Айлин закрылаглаза и унеслась в воспоминания о том безмятежном вечере, когда всё казалосьпростым и лёгким. Ей почти мерещилось тёплое дыхание сада, и она слышаладетский смех, прячась под капюшоном воображаемой игры.

— Где ты, Мурат? — позвала она лёгким, задорным голосом ивытянула руки вперёд, будто на ощупь ища девятилетнего мальчика; его звонкийсмех выдавал, что он совсем рядом, всего в нескольких шагах. Уголки губ тронулаозорная улыбка. Согнув руки, словно когти чудовища, она начала «бродить» посаду тяжёлой поступью, нарочно меняя голос на низкий, зловещий:

— Тебе не убежать от меня, Мурат. Я поймаю тебя!

— Ха! — восторженно выкрикнул он где-то справа. — Никогдане поймаешь меня, чудовище в капюшоне!

— Ещё как поймаю! — с нарочитой угрозой ответила Айлин и,резко повернувшись влево, вызвала взрыв хохота у детей, которые металисьвокруг, прячась за скамейки и цветочные горшки.

Через несколько мгновений Айлин радостно вскрикнула:

— Попался! — и набросилась на визжащего от смеха ребёнка,крепко ухватив крошечное запястье. Задыхаясь после погони, она стянула с головыкапюшон, открывая лицо пойманного «преступника».

— Ты поймала Мелис! — восторженно закричали дети. —Теперь Мелис — чудовище в капюшоне!

Пятилетняя девочка подняла на Айлин огромные, ореховые,испуганные глаза. Тонкие плечи дрожали, пальцы вцепились в её юбку.

— Пожалуйста, — прошептала она, — я не хочу надеватькапюшон… Там темно… Мне страшно. Обязательно нужно?

Улыбка Айлин стала мягче. Она нежно убрала прядь волос слица девочки.

— Нет, милая. Только если сама захочешь.

— Я боюсь темноты, — тихо призналась Мелис, опустивглаза, будто стыдясь своих слов.

Айлин подняла девочку на руки и крепко обняла.

— Все чего-то боятся, — сказала она мягко. — Например, яужасно боюсь лягушек! — добавила она с лукавой улыбкой, заставив Мелис хихикнуть.

Эта безобидная ложь рассмешила девочку.

— Лягушки! — воскликнула она, сияя от восторга. — Онименя совсем не пугают!

— Вот видишь, — улыбнулась Айлин, аккуратно опуская её наземлю, — ты гораздо смелее, чем я.

— У Айлин апи… фобия на лягушек! — с гордостью объявилаМелис остальным детям, и вокруг сразу поднялся радостный гомон.

— Нет, это не так! — начал было Мурат, готовый защитить Айлин,которая для всех детей была воплощением веселья и доброты. Но, встретив еёумоляющий взгляд, он осёкся и промолчал.

— Я надену капюшон, — предложил он, глядя на Айлин снизувверх с детским обожанием.

— Хорошо, пусть теперь будет очередь Мурата, — сказалаона с тёплой улыбкой, протягивая ему капюшон.

Айлин наблюдала с нежностью, как дети разбегались посаду, спеша найти новые укрытия.

— Я — Явуз, и я иду за вами! — громогласно крикнул Мурат,нарочно утрируя «страшный» голос.

Айлин закатила глаза.

Прекрасно, теперь даже имя её жениха стало детскимпугалом.

Мелис, стоявшая рядом, вздрогнула и прошептала сострахом:

— Нет! Только не он!

Девочка дёрнула Айлин за подол, стараясь привлечьвнимание:

— А ты разве не боишься Явуза?

— Конечно, нет, — ответила Айлин с мягкой, уверяющейулыбкой, стараясь успокоить девочку.

— Говорят, — вмешался Мурат с восторгом, — у него шрам ион ростом с дерево!

— С дерево? — рассмеялась Айлин, решив разрядитьобстановку. — Тогда ему, наверное, очень трудно пролезать в двери. Он бы и вкласс не поместился!

Эта нелепая картинка сработала: дети разразились хохотом,как она и надеялась.

— А я слышал, — добавил Альп, притворно дрожа от ужаса, —он ломает стены голыми руками и пьёт кровь!

Айлин едва удержалась от смеха. Что же рассказывают этимдетям их родители? Всё это начинало выходить из-под контроля.

— Фу! — воскликнула она, притворно морщась. — Если он иправда пьёт кровь, значит, у него ужасная изжога! Лучше мы накормим его вкуснымобедом, когда он придёт к нам на праздник!

— А мой папа сказал, — вмешался другой мальчик, — что онездит с великаном по имени Туран, у которого есть пистолет и топор. Он ловитнепослушных детей! В прошлом году один мальчик, Озан, не слушался маму — иутром его уже никто не нашёл!

К этому времени дети перестали играть. Они тесным кружкомокружили Айлин, наперебой рассказывая страшилки о Явузе. По спине девушкипробежал холодок. Пусть эти истории были всего лишь детскими пересказамипреувеличенных слухов, но само представление о браке с этим человеком вызывалоу неё настоящий ужас.

Нет. Она никогда не выйдет за него. Лучше принять любоедругое предложение — только не это. Никогда.

— А что он делает с детьми? — спросила Мелис, распахнувглаза от тревоги и любопытства.— Не знаю, но я слышал… — начал один из мальчиков, нарочито понижая голос,будто собирался поведать страшную тайну.

Айлин поспешила вмешаться, придавая голосу лёгкость:

— А знаете, что я слышала? — сказала она с игривойулыбкой, подталкивая детей к лавочке. — Говорят, он такой старый, что щурится,чтобы хоть что-то разглядеть. Вот так!

Она скорчила забавную гримасу, изображая растерянногостарика, щурящегося от слепоты, и дети дружно расхохотались.

— Нет! Это неправда! — воскликнул Мурат, убеждённо качаяголовой. — Я видел его вместе с папой. Он ужасный! У него огромный шрам налевой стороне лица…

— Наверное, ты видел кого-то другого, — мягко перебила Айлин,улыбнувшись, стараясь развеять нарастающее напряжение.

Она продолжала весело выдумывать всё новые нелепости, адети с восторгом подхватывали игру, добавляя свои смешные подробности о«человеке со шрамом», стараясь сделать его образ всё более нелепым и комичным.