Твоя поневоле

ГЛАВА 2

CemAdrian, Mark Eliyahu – «Kül»

«Из чего бы ни были сотканы наши души — его и моя сделаныиз одного и того же.»

— Эмили Бронте, Грозовой перевал

АЙЛИН

Высокие двери гостиной для приёма гостей возвышалисьперед ней, их замысловатая резьба поблёскивала в тёплом свете хрустальнойлюстры. Айлин на мгновение застыла, чувствуя, как пульс гулко отдаётся в ушах,пока изнутри доносились приглушённые голоса и смех. Она сжала пальцы в кулаки,ногти впились в ладони — отчаянная попытка удержать бурю, бушующую внутри.

Под кожей кипела злость: горячая, беспощадная. Как тётя могла такпоступить? Из всех мужчин на свете она выбрала именно его, человека, о которомшептались с опаской, чьё имя само по себе вызывало дрожь даже у самыхмогущественных. Мужчину с лицом, изуродованным шрамами, и глазами, в которыхзастыла холодная решимость — взгляд солдата, а не гостя на приёме. И всё же подгневом, где-то глубоко, шевельнулось тревожное чувство.

А что, если он уже здесь? Наблюдает? Ждёт?

Она прерывисто выдохнула, подняла подбородок и шагнула внутрь. Воздух былпропитан ароматом уда, роз и вина. Сквозь витражи струился тёплый свет, золотямраморные колонны и гладкие зеркальные вставки на стенах. Где-то за аркойзвенел смех: женщины в роскошных вечерних нарядах скользили по паркету, ихдрагоценности мерцали, отражаясь в позолоте и звоне бокалов. Из открытых окондоносился тихий шум Босфора; свежий ветер смешивался с благоуханием ладана ипряностей. Всё это ослепительное великолепие — отблески золота, зеркала, блескстекла — вдруг показалось ей душным. Напряжение в груди не отпускало, будтовместе с ароматами воздуха в зал проникла невидимая тяжесть.

Айлин с тревогой осматривала зал, вглядываясь в лица, свет, зеркала иотражения. Узнает ли она его с первого взгляда? Или просто почувствует тяжесть,то едва ощутимое напряжение воздуха, которое всегда сопровождает мужчин вроденего, чьё присутствие ощутимо, как вторая кожа?

Голос тёти прозвучал слишком радостно, прорезая её панические мысли:

— Ах, вот же она! Иди сюда, дорогая, кое-кто очень хочет с тобойпознакомиться!

У Айлин перехватило дыхание. Сердце колотилось о рёбра, пока она заставляласебя идти вперёд, чувствуя, как каждый шаг даётся всё труднее.

Как она могла так со мной поступить?

Она не знала, дрожат ли её руки от ярости или от страха.

Айлин всегда догадывалась, что тётя не питает к ней особой нежности, нотолько теперь, стоя посреди ослепительного великолепия особняка у Босфора,среди мерцания хрусталя и блеска золота, она поняла, насколько искусно та умелапрятать своё презрение. С улыбкой, тёплой настолько, что могла бы обманутьлюбого, тётя взяла её за руку и повела вперёд. Хватка была чуть крепче, чемследовало, а голос приторно мягким, словно пропитанным сиропом светскойлюбезности.

— Есть один человек, с которым я хочу тебя познакомить, дорогая, —произнесла она, и в её глазах сверкнуло нечто, чего Айлин не смогла распознать.

Затем, изящновзмахнув рукой с тонким золотым браслетом, тётя подвела её к женщине, стоявшейнеподалёку, женщине, в которой не было ни капли скрытого презрения, стольсвойственного её родственнице.

Женщина была высокой и эффектной, с уверенной осанкой, но без намёка наугрозу. Тёмно-зелёная шаль мягко спадала с её плеч, золотая вышивка мерцала подсветом хрустальных люстр. У неё было доброе лицо, а тёплые тёмные глазаизлучали неподдельное участие. Когда она улыбалась, эта улыбка озаряла всё еёлицо.

— О, машаАллах, ты ещё красивее, чем я представляла, — воскликнула женщина,обхватывая ладони Айлин своими. — Я столько о тебе слышала, джаным (дорогаямоя). Я — мать Эмира.

Айлин почувствовала, как что-то холодное осело у неё в желудке.

Эмир.

Одно лишь это имя вызвало неприятный озноб, пробежавший по позвоночнику. Намгновение она могла только смотреть на женщину, на эту мать, казавшуюся такоймягкой, доброй, полной тепла.

Как человек вроде него мог быть сыном такой женщины?

Айлин натянуто улыбнулась, вежливо кивнув, пока старшая женщина продолжалаговорить, и в её голосе звучала та особая радость, какую способна испытать лишьмать, встречая девушку, предназначенную её сыну.

— Эмир среди гостей, он будет здесь с минуты на минуту, — сказала она. Еёглаза блестели, когда она обводила взглядом зал, будто надеялась разглядетьсына среди толпы. — Он так хотел познакомиться с тобой, — добавила она степлом.

У Айлин перехватило дыхание. Волна тревоги прокатилась по венам, но онасохранила спокойное выражение лица, хотя сердце колотилось о рёбра сболезненной силой.

Тётя довольно хмыкнула:

— Видишь, Айлин? Всё встаёт на свои места.

Встаёт на свои места. Как капкан, захлопывающийся вокруг.

Она едва осознавала, о чём идёт светская беседа, почти не замечала, какмать Эмира время от времени сжимала её руки, довольная, полная надежды. Айлин знала,что должна что-то сказать, улыбнуться шире, сыграть роль послушной, скромнойневесты… или, напротив, открыть женщине правду о настоящих мотивах тёти.

Но всё, о чём она могла думать, — это тяжесть имени, нависшего над ней,словно тень.

И вдруг, прежде чем она успела собраться с мыслями, лицо матери Эмира озарилось,когда та посмотрела куда-то за спину Айлин. В её голосе прозвучало неподдельноеволнение:

— Эмир!

Айлин обернулась: пульс сбился, дыхание перехватило. Она ждала, бояласьтого мгновения, когда их взгляды пересекутся. Но этого не произошло.

Мужчина, стоявший перед ней, излучал власть, уверенность и неоспоримоепритяжение. Его черты словно высекли из камня: резкие скулы, сильная челюсть,пронизывающие глаза, в которых горел тот самый огонь, способный поджечь весьмир. Тёмные волосы были уложены безупречно, придавая ему загадочности, ааккуратно подстриженная борода подчёркивала суровую мужественность его лица.

Шрам у глаза — неровная, бледная полоса на фонебезупречной кожи — напоминал след давнего сражения, немой шёпот опасности,таящейся в его взгляде. Он тянулся от самой брови, пересекал висок и спускался кскуле; по его неровной линии можно было догадаться, что эта рана из прошлого,быть может, глубокая и жестокая. Этот шрам не портил его внешность, напротив,делал её ещё выразительнее, добавляя ореол тайны и угрозы к его и без тоговнушительному облику.

Этот шрам — не просто след от раны. Это подпись, вечное напоминание омраке, прячущемся под безупречно сдержанной внешностью. Из-за него его называют«Лицом со шрамом», прозвищем, от которого веет страхом. Его произносятшёпотом, с опаской, словно само слово способно притянуть беду. Так говорят те,кто достаточно умен, чтобы держаться от него подальше.

Шрам делал его не просто красивым, он возвышал его над остальными, делалнедосягаемым. Одного его присутствия хватало, чтобы по спине любого пробежалхолодок, стоило лишь задержать взгляд на нём чуть дольше.

На нём был идеально сшитый костюм-тройка из чёрной ткани,сидевший так, будто создан исключительно для него. Он двигался с той увереннойграцией, что присуща людям, не требующим внимания, — оно само ему принадлежало. Плотнаяткань подчёркивала широкие плечи и узкую талию, выгодно очерчивая фигуру. Кипенно-белаярубашка и узкий чёрный галстук завершали образ, придавая ему ещё большестрогости и силы. Часы на запястье поблёскивали в мягком свете свечей, знаком его утончённого вкуса и внимания к деталям. И тот шрам, единственный изъян,лишь подчёркивал его совершенство.

Эмир вошёл в комнату и казалось, гостиная замерла: даже стены словно узналивес его присутствия. Но он не удостоил её взглядом. Его острый взгляд былприкован к матери, лицо оставалось мрачным, а челюсть — напряжённой отсдерживаемой злости.

Мать не дрогнула. Она встретила его взгляд с тихой мольбой в глазах, немымразговором, смысл которого Айлин не могла постичь.

Зал словно сжался, воздух стал плотнее, тяжелее, когда он сделал шагвперёд. Большинство гостей наблюдали за ним с плохо скрытым восхищением илизатаённым страхом. Некоторые женщины, особенно молодые, не могли отвести отнего взгляда. Айлин пару раз уловила перешёптывания, их восторг был слишкомочевиден. Но сам он оставался безразличен к вниманию, словно вовсе его незамечал.

И вдруг за его спиной она заметила ещё одну фигуру — Хакана, того самогомужчину, что сопровождал её несколько минут назад. Она даже не поняла, когда онисчез, но теперь была уверена: он уже успел рассказать Эмиру, как онанасмехалась над его внешностью.

В уголках губ Хакана мелькнула едва заметная ухмылка. Его пронзительныйвзгляд был устремлён прямо на неё, словно он знал нечто, чего не знала она,будто ждал именно этого мгновения. Он шёл на пару шагов позади Эмира, походкаоставалась расслабленной, но выражение самодовольства на лице заставило живот Айлинболезненно сжаться.

Почему он ухмылялся?

Контраст между мужчинами был разителен. Хакан явно получал удовольствие отпроисходящего, тогда как Эмир оставался мрачным и раздражённым.

Когда он наконец подошёл, не произнёс ни слова. Его взгляд задержался наматери чуть дольше, чем следовало, прежде чем он резко выдохнул, словно заставляясебя примириться с происходящим. Затем, с выученной холодной вежливостью,перевёл внимание на тётю Айлин и коротко кивнул — знак признания, лишённыйтепла.

И только после этого он посмотрел на неё. В тот миг, когда их взглядывстретились, Айлин захлестнула волна нервного напряжения, сжавшая горло, словноневидимая петля. Она слышала о нём задолго до этой встречи, шёпотом, в которомдрожал страх, в рассказах, пропитанных кровью и жестокостью. Говорили о егобезжалостности, о холодной остроте взгляда, о шраме — метке той тьмы, что онносил в себе. Она ненавидела его ещё до того, как увидела, взрастив ввоображении монстра в человеческом обличье. И теперь, стоя перед ним, поняла:она не ошиблась.

И всё же… почему перехватило дыхание?

Ненависть всё ещё горела в ней, свернувшись внутри тугим, неугасимымклубком. И всё же она не смогла отвести взгляд. Глаза сами жадно ловили каждуючерту его лица. Он был невыносимо красив, почти несправедливо. Резкие, будтовысеченные из камня линии, словно созданные чем-то недосягаемым. Шрам, которыйдолжен был придавать ему угрозу, лишь подчёркивал его тёмное, опасное обаяние,превращая его в живое воплощение кошмара.

Она хотела его ненавидеть. Должна была. Но сердце предало её своим неровнымритмом, а пальцы непроизвольно дрогнули, будто желая коснуться того самогошрама, сделавшего его знаменитым.

Глупая. Что ты вообще себе нафантазировала?

Она сжала кулаки, заставляя себя вспомнить, кто он есть на самом деле и кемявляется.

Но когда его пронзительный взгляд впился в неё, не мигая, не отпуская, онас ужасающей ясностью поняла: как бы сильно она его ни ненавидела… игнорироватьего она не сможет никогда.

Его лицо оставалось непроницаемым, выражение — безэмоциональным. Но глаза…они удерживали её на месте: тёмные, пронзающие, лишающие всякой показнойвыдержки, которую она тщетно пыталась сохранить.

В них не было ни интереса, ни любопытства, ни даже того нетерпения, окотором говорила его мать.

Ничего.

Та же гнетущая тишиназаставила её кожу покрыться мурашками, и Айлин поняла: она не имела нималейшего представления, во что только что ввязалась. Эмир оказался полнойпротивоположностью тому, каким она его себе представляла.

Она ожидала увидеть пугающего человека с лицом, изуродованнымпреступлениями, ожесточённого ужасами своей репутации. Мужчину с жестокимвзглядом и давящим присутствием, монстра, который выглядел бы как монстр. Но онне выглядел как чудовище. Если уж на то пошло, он был опасно красив.

Той красотой, от которой люди задерживают взгляд чуть дольше, чем следует,забывают, о чём говорили, и теряют нить разговора. Красотой, которая заставляетженщин сбиваться с мыслей.

И даже когда в его лице проскользнула тень гнева, делая челюсть резче, авзгляд мрачнее, это не лишило его привлекательности. Наоборот, придало ему ещёбольшей силы, глубины и притягательности.

Это осознание выбило её из равновесия, потому что об этом никто непредупреждал. Её предупреждали о его безжалостности, о шёпоте его имени,произносимом как проклятие теми, кто его боялся, о его власти, о тьме, котораяследовала за ним повсюду. Но никто не сказал ей, что сам дьявол может бытьтаким красивым. Стоя перед ним, Айлин почувствовала себя полной дурой.

Контраст между ними был почти смешон. Он словно принадлежал к другому миру— миру силы и совершенства. Его присутствие излучало спокойную уверенность,костюм сидел безупречно, будто ткань создана, чтобы подчеркивать линии еготела.

А она… она казалась девушкой, в которой спокойная скромность сочеталась с тревожнойнеуверенностью, стоящей в тени этого мрачного мужчины. На ней был светлыйсвитер с мягким воротом, подчёркивающий хрупкость ключиц, и тёмная атласнаяюбка. На голове — лёгкий шёлковый платок нейтрального оттенка, аккуратнозавязанный на затылке. Лаконичные золотые серьги ловили свет, добавляя образупростого изящества. Всё в ней говорило не о роскоши, а о воспитанности ивнутренней собранности.

Не то чтобы она стремилась, чтобы их можно было назвать гармоничной парой. Нет.И речи об этом быть не могло.

Но всё же разница между ними давила на неё, словно знакомое тяжёлое чувство,которое возвращалось вновь и вновь. Она никогда не была тщеславной; скорее,скромной. Однако сейчас не могла не замечать, насколько они были несоизмеримы.

Её одежда была простой и современной, без вычурности, но в каждом штрихечувствовался вкус, по мнению окружающих. В ней не было ничего вызывающего илидемонстративного: всё выглядело уместно, чисто и естественно. Она умелаодеваться так, что внимание привлекала не одежда, а она сама, спокойная и собранная.И всё же, как бы идеально всё ни выглядело, она не могла заставить себявосхищаться собственным отражением.

Она была высокой, и никогда не любила это в себе. Не настолько высокой,чтобы казаться статной, но достаточно, чтобы выделяться, и это её раздражало.Она не была ни худой, ни пышной, что-то между, как будто всегда за пределамитого хрупкого идеала, которому поклонялось общество.

Её черты всегда были для неё самой источником противоречий. У неё былибольшие тёмные выразительные глаза: люди часто восхищались ими, но она считалаих слишком крупными, слишком открытыми, будто они выдавали всё, что онапыталась скрыть. Губы — полные, мягкие — имели естественную припухлость,которую она находила неуместной, слишком заметной, хотя другие называли ихкрасивыми. А нос… она всегда считала его немного неправильным, слегка вздёрнутым,словно он не совсем вписывался в гармонию лица, хотя никто с ней не соглашался.

Светлая кожа, лёгкая россыпь веснушек, мягкие линии скул и прямыекаштановые волосы, скрытые под платком, придавали ей хрупкость и что-то отстаринных портретов — холодную, безмятежную красоту, в которой чувствоваласьвнутренняя тревога. На фоне города, где лица чаще отличались теплом смуглыхтонов и выразительными чертами, она казалась иной — будто случайно сошла сдругой картины, из мира, где цвета приглушённее.

Иногда ей казалось, что именно эта непохожесть мешала ей быть принятойвсерьёз. В школе, где она преподавала, её мягкие губы и тонкие черты нередкосоздавали впечатление легкомысленности. Но стоило ей заговорить, и голос,спокойный и уверенный, расставлял всё по местам. Тогда становилось ясно: заэтой внешней мягкостью скрывалась твёрдость, которую далеко не сразу можно былоразглядеть.

Но сейчас, стоя под тяжестью непроницаемого взгляда Эмира, всё это не имелозначения.

Потому что дело было не во внешности. Речь шла о том, что её втянули вочто-то гораздо большее, чем она сама: в бурю, частью которой она не хотелабыть; в жизнь мужчины, чей мир был построен на страхе и власти. И в этот моментона поняла: между ними ничего не может быть.

Мать Эмира с гордостью повернулась к Айлин, улыбаясь так, что едвасдерживала волнение:

— Айлин, это мой сын Эмир, — сказала она, и голос её дрожал от радости.

Собравшись, Айлин слабо, но вежливо улыбнулась и тихо произнесла:

— Здравствуй.

Просто элементарная вежливость.

Она ждала. И ждала.

Но Эмир ничего не сказал.

Он просто смотрел на неё, лицо оставалось непроницаемым, холодным, как зимнийветер.

Мать, растерявшись, мягко тронула его за руку:

— Эмир, хотя бы ответь, — попросила она, в её голосе смешались смущение и предостережение.

Но он молчал.

Тёмные глаза неотрывно изучали Айлин, взгляд был таким пристальным, что ейстало неловко. Пальцы сами собой сжались в кулаки, а тишина становилась всётяжелее. И когда она уже почти решилась отвести взгляд, он заговорил. Но не с ней.

Не отрывая взгляда, Эмир обратился к матери низким, спокойным голосом:

— Подойдёт.

Эти слова обрушились на Айлин, как пощёчина. Прежде чем кто-либо успелчто-то сказать, прежде чем она сама успела осознать услышанное, Эмир развернулсяи ушёл.

Вот так просто.

— Эмир, подожди… — позвала мать, голос её звенел тревогой.

Но он не остановился, не обернулся. Просто шёл прочь, словно всё это былоне встречей, а формальностью, давно решённым делом.

Айлин захлестнула такая волна ярости, что она едва не задохнулась. Всёневольное восхищение, которое она испытывала к его внешности, в тот мигиспарилось без следа.

Самовлюблённый. Высокомерный. Невыносимый.

Она стиснула челюсть, кипя от злости. Казалось бы, хотя бы элементарныеманеры у него должны быть, но нет. Хуже характера она в жизни не встречала.

Что за отвратительный тип!

ГЛАВА 3

MelekMosso — «Hayatım Kaymış»

«Вы околдовали меня, тело и душу, и я люблю… я любл

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.