Хирург боярских кровей. Источник. Том 5 Финал

– Всё как было, – сказала она. – Собака у крыльца. Воротца в плетне не заперты. Рябой у себя.

– Спит? – спросил Кузьма.

– Не спит. У него в окне светло, и он ходит.

– Ночью?

– Ночью, – сказала Таисья. – Он и прежде ходил. Он там ждёт, ему делать нечего.

Она села на корточки и разгладила землю ладонью.

– Слушайте порядок, – сказала она. – Ефимка и Кузьма валят задний столб верёвкой с седла, тихо и на себя, не толкая. Столб ляжет наружу, в проулок. В проулке никого нет, я глядела, там крапива в рост.

– Собака, – сказал Ефимка.

– Собака старая и меня знает, я её два дня кормила, – сказала Таисья. – Игнат при лошадях, у ольшаника. Не в проулке, а у ольшаника, слышишь? Тебе бежать с ними, а не драться.

– Слышу.

– Гришка.

Молодой поднял голову.

– Ты станешь в проулке, с той стороны, откуда улица, – сказала Таисья. – И будешь глядеть на улицу. Ничего больше. Пойдёт кто – свистни и уходи к лошадям. Не задерживай, не хватай, не кричи. Свистни и уходи.

– А ежели он к вам пойдёт?

– Свистни и уходи, – повторила Таисья. – Я тебя, дурень, для того и ставлю, чтоб ты нам полминуты дал. Полминуты нам довольно, а больше ты всё одно не выстоишь.

Гришка кивнул.

– А ты?

– А я в дом, – сказала Таисья. – Я одна. Она чужого мужика в избе увидит – закричит, и тогда всё.

Гришка помолчал.

– Дед тебе про меня чего говорил? – спросил он.

– Говорил.

– Чего?

– Что ты пойдёшь замыкающим и будешь глядеть назад.

– А ещё?

– А ещё ничего, – сказала Таисья.

Гришка кивнул и стал затягивать подпругу, и затягивал её дольше, чем надо было.

– Он мне в феврале при всех сказал: дурак, – проговорил он в седло. – При всех, рыжая. При Ефимке, при мужиках. Я с той поры на дворе так и хожу.

– Ходи, – сказала Таисья. – Дурак живой лучше умного мёртвого.

– Это ты сейчас складно.

– Это я сейчас верно. – Я одна. Она чужого мужика в избе увидит – закричит, и тогда всё.

***

Столб лёг мягко.

Верёвка натянулась, дерево крякнуло у комля, и Ефимка с Кузьмой отвели лошадей ещё на шаг, и плетень осел, как оседает пьяный: сперва медленно, потом сразу.

Крапива приняла его без звука.

Собака подняла голову от крыльца, встала, потянулась и пошла к Таисье, стуча когтями.

Таисья дала ей корку.

В сенях пахло квашеным. Она нашла дверь на ощупь, отворила и вошла.

Устинья спала на полатях у печи, а девка при ней, и в избе было душно и жарко, как в бане, и стоял тот особенный кислый запах, который Таисья узнала сразу и от которого у неё сжалось.

Она подошла и зажала Устинье рот.

Баба дёрнулась и открыла глаза.

– Тихо, – сказала Таисья в самое ухо. – Это я. Погребная. Тихо.

Устинья лежала и глядела.

Таисья убрала руку.

– Собирайся, – сказала она. – Мы за вами.

– Не пойду.

– Пойдёшь.

– Не пойду, – сказала Устинья и села. – Я тебе третьего дня сказала и нынче скажу. Покуда я тут сижу, он живой. Уйду – его на другой же день удавят.

– Его и так удавят.

– Может, и так. А может, нет.

Таисья набрала воздуху.

Она приготовила эту речь три ночи назад и повторяла её всю дорогу, и, когда открыла рот, ничего из приготовленного не пошло.

– Дай руку, – сказала она.

– Чего?

– Руку дай.

Она взяла Устинью за запястье, подтащила её ладонь к голове спящей девки и приложила пальцами за ухо.

– Слышишь?

Устинья замерла.

– Горячо.

– Горячо, – сказала Таисья. – А теперь пощупай, где кость за ухом. Вздулось?

– Вздулось.

– Белое видать?

– Ночью не видать.

– Днём видать, я глядела, – сказала Таисья. – Слушай меня и не перебивай, потому что я это несу от лекаря слово в слово и боюсь расплескать. У неё в ухе гной, и он пошёл в кость. Отсюда две дороги. Либо прорвёт наружу, и она выживет. Либо пойдёт внутрь, к оболочкам мозга, и тогда неделя, много две, и после этого не спасает никто.

Устинья не отнимала руку от головы дочери.

– Он это сказал?

– При всём дворе, за столом.

– Он лекарь хороший?

– Он лучший на сто вёрст, – сказала Таисья. – Он однорукому руку отнял на кухонном столе, и тот однорукий нынче стоит у тебя за плетнём и держит верёвку.

Устинья заплакала – без голоса, только лицо поехало.

– Так пусть он приедет.

– Он не приедет, – сказала Таисья. – Он не может. Он к своей земле прибит, и он посчитал, и по его счёту выходит, что ехать нельзя, и счёт у него верный.

– Тогда чего ты пришла?

– Затем, что счёт верный, а дитё помрёт, – сказала Таисья. – Мы, Устинья, все пятеро ушли против верного счёта, ночью, воровски. Дед внука отпустил, а барину не сказал. Так что ты давай собирайся, потому что нас за это либо повесят, либо простят, и мне охота, чтоб хоть было за что.

Устинья сидела.

Потом она сняла руку с головы дочери и стала натягивать чулки.

– Что брать?

– Ничего. Дитё в одеяло и на руки.

***

Свист был короткий и с петухом на конце, как свистят те, кто свистеть толком не умеет.

Таисья была в сенях с девкой на руках. Устинья за ней.

Она услышала свист и сделала то, что делала всю жизнь: пошла быстрее и не стала смотреть.

Через двор, мимо собаки, к пролому. Кузьма поднял Устинью в седло, Ефимка принял девку.

– Гришка? – сказала Таисья.

– Свистнул и стоит, – сказал Ефимка.

– Как стоит?

Гришка стоял в проулке, в двадцати шагах, спиной к ним, и не уходил.

В другом конце проулка, у выхода на улицу, стоял человек.

Он стоял без фонаря, и потому Таисья не сразу его разглядела, а разглядев, узнала по посадке головы: рябой сидел на срубе так же, набок.

– Гришка! – сказала Таисья вполголоса. – Ко мне!

Гришка не обернулся.

Он стоял, расставив ноги, и в руке у него был дедов кистень, и он глядел на человека в конце проулка, и человек глядел на него.

– Ефимка, лошадей за ольшаник, – сказала Таисья. – Кузьма, бабу веди. Ходу.

– А ты?

– Ходу, я сказала.

Она пошла в проулок.

Она прошла шагов пять, когда рябой мещанин поднял руку.

Он поднял её без замаха, коротко, как подымают, чтоб показать: вот, гляди.

В руке у него ничего не было.

– Малый, – сказал он негромко, через весь проулок. – Ты чей?

Гришка молчал.

– Ты уходи, малый, – сказал рябой. – Я тебя не держу. Я гляжу.

Гришка перехватил кистень.

– Я не малый, – сказал он.

И пошёл вперёд.

Он пошёл ходко, с кистенём, и на четвёртом шаге рябой отступил на полшага в сторону, как отступают в двери, чтоб пропустить, и Гришка провалился мимо него, и рябой ударил его в бок снизу, коротко и без размаха, тем самым движением, которым только что подымал руку.

Гришка сел.

Он сел на колени и остался так, и кистень выпал в крапиву.

Рябой отступил на шаг и обтёр руку о полу.

Таисья была в десяти шагах.

Она не побежала на него. Она бросилась вбок, к плетню, где на земле лежал сваленный столб, и с земли, не глядя, схватила первое, что попалось, а попалась ей та самая верёвка, десять сажен, ещё захлёстнутая петлёй за комель.

Рябой шагнул к Гришке.

Таисья хлестнула.

Она хлестнула не как бьют кнутом, а как бросают невод в Нижнем городе – с разворотом от бедра, всей рукой, и десять сажен мокрой пеньки развернулись в темноте и легли рябому поперёк лица и плеча.

Он охнул и закрылся.

Она уже была рядом.

Она не била его. Она сделала то, чего он не ждал: обежала, села на корточки, взяла Гришку под мышки и потащила спиной вперёд, упираясь пятками в землю.

Гришка был тяжёлый. Он был не тяжёлый – он был мёртвый груз, а это разное, и это она поняла в первый же шаг.

– Дура, – сказал рябой сзади. Он сказал это без злобы. – Он тебе не жилец. Ему в печень вошло.

– Знаю, – сказала Таисья и потащила дальше.

Рябой не пошёл за ней.

Он стоял в проулке, держась за щёку, и глядел, как она тащит, и не сделал ни шага.

– Слушай сюда, девка, – сказал он ей вслед. – Ты передай своему боярину, что я его слова не дождался. И что я нынче видел, как он ответил.

Таисья дотащила Гришку до пролома, и там Ефимка перехватил, и вдвоём они закинули его поперёк седла.

На выезде из ольшаника она обернулась.

Рябой стоял на том же месте, в конце проулка, и не двигался, и в темноте была видна только его белая рубаха.

***

Гришка умер к рассвету, в четырёх верстах, у мочажины.

Он не приходил в себя и не говорил, только один раз попросил пить, и Таисья не дала, потому что при таком не дают, и это она тоже знала от барина.

Они положили его в мочажине под коряги и завалили дёрном, потому что везти было нельзя: с телом на седле их взяли бы на первой же дороге.

Таисья срезала прядь с его затылка и завязала в тряпицу.

– Деду отдам, – сказала она.

Ефимка стоял и глядел в землю.

– Он свистнул, – сказал он. – Он всё сделал, как велено. Он свистнул и стоял.

– Он свистнул и стоял, – сказала Таисья.

– Так чего ж он...

– А того, что ему в феврале сказали «дурак», а нынче сказали «я тебя не держу», – сказала Таисья. – Садись.

Устинья сидела в седле с девкой на руках и не подымала глаз.

– Из-за нас, – сказала она.

– Из-за нас, – сказала Таисья. – Ты, Устинья, эту мысль отложи покуда в сторону, а то она тебя с седла сронит. У тебя дитё горит.

Она подъехала ближе и потрогала девке лоб, и лоб был сухой и горячий, как печной бок.

– Ефимка, – сказала Таисья. – Нам до дому четыре ночи.

– Четыре.

– Не довезём.

Она поглядела вперёд, туда, где над займищем вставал белый пар.

– Где тут ближе баня? – спросила она. – Не изба. Баня, чтоб на отшибе и топилась.

– За Никольским, у вдовы, – сказал Ефимка. – Версты три.

– Веди.

***

Дмитрий пришёл к Глебу в тот же вечер, когда посчитал сам.

Он не стучал и не звал. Он вошёл в горницу с теслом за поясом, встал у порога и сказал:

– Их пятеро ушло.

– Пятеро, – сказал Глеб.

– В Гари.

– В Гари.

Дмитрий постоял.

– За Игнатовой, – сказал он.

– За Игнатовой.

– А мой на Устье.

– А твой на Устье, – сказал Глеб.

Дмитрий поглядел на него и стал разворачиваться к двери, и уже в развороте, не глядя, сказал:

– Ты знал?

– Утром узнал.

– И не послал за ними?

– Не послал.

– Отчего?

– Оттого, что догнать я их не мог, а если б и догнал, воротить не сумел бы, – сказал Глеб. – И оттого, что теперь, когда они всё равно идут, мне выгоднее, чтоб они дошли.

Дмитрий кивнул.

– Ага, – сказал он. – Стало быть, они пошли против тебя, а вышло по-твоему.

– Вышло по-моему.

– У тебя всё выходит по-твоему, барин. – Дмитрий взялся за скобу. – Ты гляди только, чтоб напоследок не оказалось, что это не ты выходишь.

Он ушёл.

Глеб посидел, потом встал и вышел на крыльцо.

Двор укладывался на ночь. У бани закладывали щель: Захар держал фонарь, двое мужиков ставили стояк, и стук стоял ровный.

Он стоял и слушал стук и в третий раз за день пересчитал наряд.

Девятнадцать. Ворота четверо, гребень двое, гать двое.

Он остановился на этом и заставил себя досчитать иначе.

Пятеро. Рыжая, водонос, однорукий, Ефимка, Гришка семнадцати лет.

Он подержал их в голове по одному, как держат в руке предметы, которые надо запомнить, и стал ждать.

Ждал он дольше, чем утром.

«Ты зря себя мучишь, – сказал холодный. – Ты их посчитал верно оба раза».

– Я знаю, что верно, – сказал Глеб.

«Тогда что тебе надо?»

Глеб постоял, глядя, как ставят стояк.

– Мне надо, чтоб мне было плохо, – сказал он.

Холодный не ответил.

Он не ответил не оттого, что не хотел. Он не ответил оттого, что вопрос был не к нему, а рядом стоять было некому.