Пропажа государственной важности. Исторический детектив

Глава 6. Слуга двух господ

Выходя от вице-канцлера, Чаров столкнулся на лестнице со спешащей наверх Надин, одарившей его обольстительно загадочным взглядом. «Странно… еще нет и десяти утра, а она уже где-то побывала», – нахмурив брови, удивился Чаров. На площади он крикнул извозчика и погнал на Литейный. Он порядком припозднился и пообещал вознице щедрые чаевые, если тот спешно доставит его по назначению.

Прознавшие о его производстве коллеги довольно прохладно поздравили Сергея, попутно сообщив, что его хочет видеть начальство. «Наверняка, влетит за опоздание», – подумал Чаров, открывая дверь в кабинет прокурора. Тем не менее все обошлось. Его еще раз поздравили, на сей раз куда искренней, и, нежданно-негаданно, предоставили краткосрочный отпуск.

– Извольте обновить вицмундир, Чаров! Негоже в старом на службу являться, – указав на петлицы титулярного советника, бросил на прощание окружной прокурор.

«А вот это уже занятно! Неужто князь Горчаков с неурочными вакациями пособил? Не в мундире же кроется истинная причина оных?» – приятно удивился Сергей, выбираясь из здания суда. Памятуя обещание Шувалову написать письмо герцогу, Чаров набросал его текст перед тем, как покинул суд. Он подумал заскочить на Фонтанку и немедля вручить письмо графу, если, конечно, тот окажется на месте. Заметив карету шефа жандармов, стоявшую против Третьего отделения, Чаров отпустил извозчика и вошел в особняк. В сопровождении дежурившего в вестибюле жандармского офицера он поднялся в приемную, попросив находившегося в ней незнакомого ему адъютанта доложить о себе. Окинув недоверчиво придирчивым взглядом слишком уверенного в себе просителя, тот поспешил в кабинет начальника.

– Пройдите, его высокопревосходительство вас примет, – с милой улыбкой сообщил враз подобревший адъютант, отворяя дверь.

– Превосходно, Чаров. Ваше послание попадет точно в яблочко, – с воодушевлением объявил Шувалов, вытаскивая пачку чистых конвертов из ящика величественного, в добрую треть стены, стола. – Извольте теперь подписать: «Его императорскому высочеству герцогу Николаю Лейхтенбергскому», – протягивая конверт, продиктовал граф. – А в письме укажите, лучше это сделать постскриптумом, что отправляете его оказией.

– Отправляю оказией с кем? Следует ли указать конкретное лицо?

– Не думаю, но буде пожелаете, додумайте сами. Впрочем, герцог не станет вникать в подобную ерунду. Он дьявольски влюблен и жаждет скорейшего воссоединения с Акинфиевой. Кстати, как вы ее нашли вчера на рауте?

– Ищущий да обрящет. Ежели кратко, я бы сей максимой охарактеризовал ее упорную, не боящуюся условностей света и нацеленную на результат натуру. Весьма живая, с тонким шармом, знает, чего хочет…

– Вот это вы точно подметили, – в нетерпении хмыкнул Шувалов.

– Сегодня, кстати, я мельком видел ее.

– Неужели? – неподдельно удивился граф.

– Поутру я обнаружил, что оставил у швейцара цилиндр. Решив заехать за ним, в вестибюле министерства я наткнулся на госпожу Акинфиеву уже откуда-то возвращавшуюся. Не смею давать советы вашему высокопревосходительству, но наружное наблюдение за ней установить следовало бы. – О задании Горчакова он, естественно, умолчал.

– Может, вы и правы, – коснулся рукой упрямого лба Шувалов. – Мы подумаем о подобной мере.

– У меня созрела еще одна мысль, ваше высокопревосходительство. Я не писал о том в письме его высочеству, однако… – он на мгновенье запнулся.

– Ну, говорите, говорите, что придумали? – в нетерпении торопил его граф.

– Во время экспедиции герцога на Урал истекшим летом, где я имел честь сопровождать его высочество, были открыты неизвестные дотоле минералы. Один из образцов находится у меня, ожидая занять достойное место в музее Горного института, который патронирует Николай Максимилианович. Полагаю, герцог будет польщен, если я передам ему оный камень, а он покажет минерал европейским ученым светилам, коих сейчас немало съехалось в Париж.

– Вы разумеете?! – заметно напряглось лицо шефа жандармов.

– Я попрошу госпожу Акинфиеву передать его герцогу. Сделаю, в известном роде, провокацию. Если она возьмет камень, ее намерения отправиться на выставку весьма основательны, если нет – она оставила подобные планы и замышляет нечто иное.

– Превосходная идея, Чаров, – искренне похвалил его Шувалов. – Однако не тяните, – предостерег он.

– Как придет ответ из Парижа, я немедля увижусь с мадам.

– А мы, как я вам вчера говорил, переправим ваше послание герцогу, дабы он его днями получил. И не забудьте привести мундир в соответствие с теперешним вашим чином! – вслед за окружным прокурором не преминул пожурить его за «титулярные» петлицы шеф жандармов.

Расставшись с графом, Сергей поспешил на выход, как был окликнут приземистым крепышом в штатском.

– Мерзликин! Яков Петрович! Неужели ты?! – широко улыбаясь, двинулся навстречу крепышу Чаров.

– Твоими молитвами, он самый, Сережа! – радостно отвечал Мерзликин, и они обнялись, как и подобает добрым приятелям.

– Стало быть, в высоких сферах теперь порхаешь, – опрокинув рюмку желудочной и закусив соленым груздем, умозаключил Яков Петрович, когда они переместились из стен Третьего отделения в более отвечавшее настоящему случаю место.

Чаров на водку не налегал и, подозвав полового, спросил себе ломоть холодной буженины с хреном, щей и телячьих отбивных с гречневой кашей.

– Не то, что порхаю, а так, залетаю, когда позовут, – трезво оценив собственную значимость, правдиво ответил Сергей, принимаясь за еду.

– Как и сегодня?

– Именно так.

– Стало быть, филер тебе позарез нужен? – кладя на тарелку солидный кусок кулебяки, повторил его просьбу Мерзликин.

– И желательно сегодня, Яков.

– По гроб жизни будешь мне обязан, – отправил в рот сочащийся шмат Яков Петрович.

Обнадеженный Чаров радостно закивал, убедительно подтверждая, что полностью разделяет его мнение.

– Вечером пришлю тебе толкового человечка, а ты уж сам ему личность, за кем он ходить будет, обрисуешь, – запил водкой кулебяку Мерзликин.

На том и порешили. Уплатив за обед, приятели распрощались. Мерзликина ожидала служба, Сергея – расследование на Дворцовой.

В кабинете Горчакова он нашел подписанные замки, кои аккуратно извлек из ящиков все еще пыхтевший возле входной двери столяр. Замок от нее оказался безнадежно испорчен, и столяру, мужику неторопливому и во всех отношениях обстоятельному, пришлось прогуляться в скобяную лавку за новым. Осмотрев замковые ложа, Чаров заметил царапины на каждом из них, но больше всего пострадал замок срединного ящика, где хранились особо важные бумаги, как то тайные договоры с иностранными государствами, секретные предписания российским посланникам за границей, сочиненные вице-канцлером, и расшифрованные ответы на них, а также проекты будущих соглашений. «Пользовались отмычкой или грубо подогнанным ключом», – определил причину царапин Чаров, как его взгляд упал на сломанный замок от входной двери министерского кабинета, сиротливо лежавший у ног Антипа.

В эту минуту в комнату стремительно вошел Горчаков, очевидно, предупрежденный о возвращении Сергея.

– Вы не припомните, ваше высокопревосходительство, когда сломался у вас замок? – указывая на дверь, поинтересовался он.

– Дня три тому назад. Надо спросить у Гумберта, – в нервном недоумении потер нос министр. – Еще на Страстной неделе ключ стал не вполне хорошо поворачиваться, приходилось с усилием надавливать на него. Андрей Федорович даже смазывал пару раз замок, но, увы, напрасно. А опосля механизм и вовсе вышел из строя.

– А допреж ключ поворачивался легко?

– Весьма. Никаких злоключений с ним не припомню.

«Стало быть, кто-то испортил замок, отпирая его, как и замки письменного стола, не вполне годным ключом, а скорее, отмычкой, но в этом еще следует убедиться» – подумал Чаров и попросил столяра разобрать замок. Под пристальным взглядом Горчакова тот нехотя согласился. Как заправский слесарь, он в две минуты вскрыл корпус замка и разложил на столе у секретаря его отдельные части. Многочисленные царапины и заусеницы, обнаруженные в механизме, подтвердили догадку судебного следователя.

– Кстати, вот список лиц, кои были вчера на рауте, а также находились в министерстве сегодня утром на момент обнаружения пропажи. Отличаясь невероятной, я бы сказал, навязчивой, скрупулезностью, господин Гумберт поместил в него меня и себя. Редкий педант, доложу я вам, – князь покачал головой и впервые улыбнулся. – Памятуя вчерашний раут, позволил ему к обеду прийти, а он, едино, с утрась на службу явился, – размышляя вслух, протянул ему бумагу министр.

– Премного благодарен, ваше высокопревосходительство, – отчеканил Сергей и собрался уж уходить, но князь задержал его.

– Не забудьте вдругорядь свой цилиндр, – кивнул на стоявший, на углу стола футляр вице-канцлер. – А это вам от нас с Андреем Федоровичем презент, господин старший следователь, – провозгласил князь, протягивая Сергею комплект новехоньких коллеж-асессорских петлиц.

– Такая внимательность. Весьма тронут. Даже не знаю, как выразить свою признательность вам…, – искренне растрогался Чаров.

– Наилучшим ответом станет найденный вами пакет, Сергей Павлович, – оценив душевное состояние молодого человека, неожиданно тепло и впервые по имени отчеству обратился к нему Горчаков.

Когда карета министра, любезно одолженная Чарову князем, подъезжала к его дому на 7-й линии, присланный Мерзликиным филер – плотного сложения малый лет тридцати, уже поджидал его.

– Поднимемся ко мне, – на этот раз своим ключом Сергей открыл дверь в воротах, и они зашли во двор.

Слуга Прохор не выразил удивления, увидав рядом с барином незнакомого человека, и, равнодушно приняв от него шинель, футляр и фуражку, убрался на кухню собирать ужин. Агент, не пожелав расставаться с пальто, с котелком в руке последовал в комнаты за Сергеем.

– Я тут побаловался художеством и набросал портрет особы, за кем вам предстоит походить, господин Шнырь (именно так отрекомендовался ему филер), – Чаров отдал ему изображение Акинфиевой, кстати сказать, весьма правдоподобное. Живописные уроки Антакольского явно не прошли для него даром.

– Когда прикажете приступить? – острым взглядом Шнырь окинул портрет перед тем, как вернуть его автору.

– Завтра, и, хорошо бы, с самого утра, – Чаров был впечатлен зрительной памятью тайного агента.

– Ежели на Дворцовую прибуду часиков эдак в семь, устроит?

– Даже, думаю, раненько будет. Главное, чтоб наша дама не срисовала вашу персону.

– Обижаете, Сергей Павлович. Я службу без всяких там яких знаю. Не впервой делами таковыми занимаюсь. В дождь и в снег; в жару и в стужу доводилось за разным народом ходить, да часами их благородия на улицах караулить. Уж прознал за десяток лет все ее курьезы и премудрости, и не припомню такового конфуза, чтоб меня, как вы изволили выразиться, срисовали. Да и господин Мерзликин завсегда мною довольны были, – объяснил, что не лыком шит Шнырь.

– Прошу меня извинить. Не подумал, – примирительно бросил Сергей.

– С отчетом, прикажете сюды приехать?

– Сюда, сюда! – закивал головой Чаров в горячей поспешности. Одна мысль о перспективе встречи с подобным типом на глазах кого-либо из знакомых внушала ему неприязнь.

– В таком разе позвольте откланяться. Завтра ввечеру, часиков эдак…, – прикинул время Шнырь, – в девять, а может, и попозжее прибуду к вашему высокоблагородию, – кивнул напоследок агент и вышел на лестницу.

Оставшись наедине, Чаров достал из кармана список Гумберта и предался размышлениям. Крикнув Прохору, чтоб повременил с ужином, он занялся петлицами. Плотный обед в трактире с Мерзликиным не позволил ему проголодаться.

Пройдясь по громким фамилиям и титулам списка, он исключил из него иностранных дипломатов, высших чиновников и прочих официальных и приближенных ко двору лиц, бывавших на Дворцовой лишь по случаю, и обратил внимание на две скромные персоны – Кондратия Палицына и Надежды Акинфиевой. Палицын подпадал под подозрение по факту нахождения в министерстве из-за своей неурочной работы, а у Акинфиевой налицо был мотив – шантажировать вице-канцлера украденным пакетом с целью получения от него иностранного паспорта для выезда за границу. Столяра Михеева, горничную Авдотью, швейцара и прочих слуг, как самостоятельных фигур, он в расчет не брал и добавил их к первым двум из соображений возможного соучастия. Если с Акинфиевой он успел познакомиться и составил о ней определенное мнение, (в отношении нее он также полагался на профессионализм Шныря), то личность коллежского секретаря и делопроизводителя Азиатского департамента оставалась для него загадкой. Характеристика, данная в превосходных тонах Палицыну Гумбертом, не могла удовлетворить Сергея Павловича, и он решил завтра же повидать его.

Глава 7. Убийство столяра

Идя по Дворцовой, куда его довезла утренняя конка20, Чаров приметил знакомую карету. Когда дверь экипажа отворилась, по брусчатке площади по направлению к подъезду МИДа торопливо застучали каблучки-рюмочки.

«Мадам Акинфиева опять откуда-то возвращается! – в очередной раз изумился Сергей и сверился с брегетом. Часы показывали ровно десять. – А где, любопытно, господин Шнырь затаился?» – он обвел взглядом площадь, но агента не обнаружил. Только подойдя к дверям министерства, заметил скользившую вдоль стены фигуру. Поняв, что опознан, Шнырь с невозмутимым видом перешел на обычный шаг. «А он ведь вчера не бахвалился, службу свою знает!» – с уважением подумал о филере Чаров и, подмигнув тайному агенту, вошел в распахнутую швейцаром дверь. Не став уведомлять о своем приходе Гумберта, он направился в Азиатский департамент.

Предлог, чтобы там появиться, он придумал загодя – перевести поясняющую надпись к японскому средневековому свитку с изображением самурая в доспехе. Чтобы спектакль состоялся, Сергей упросил настоящего владельца раритета, своего давнего приятеля Несвицкого, предоставить ему ценную реликвию на пару часов. Появление Чарова со свитком в руке произвело должный эффект в департаменте, и единственно сведущий в японском языке чиновник, бывший на тот момент налицо, был вызван для перевода. Нетрудно догадаться, кто им оказался.

– Ох, уважили, месье Палицын! Блестящая работа! Я – ваш должник, – бессовестно хвалил довольно заурядный перевод Сергей, аккуратно сматывая свиток и широко улыбаясь.

– Не стоит благодарности, господин Чаров. Мне, наоборот, было даже весьма занимательно соприкоснуться наяву с подлинным японским искусством, – отвечал польщенный чиновник, беспрестанно поглаживая перстень на мизинце левой руки.

– И с каким таким подлинным японским искусством вы изволили соприкоснуться, господин Палицын? – директор Азиатского департамента Стремоухов появился неожиданно и успел услышать последнюю реплику Кондратия Матвеевича.

– Тому виной этот старинный манускрипт и покорный слуга вашего превосходительства, – не замедлил прийти на помощь растерявшемуся Палицыну Сергей. – Коллежский асессор Чаров, служу по юридической части, – представился он, развертывая свиток обратно. – Осмелился потревожить господина Палицына на предмет неизвестного мне текста, помещенного здесь, – он указал на выведенные черным цветом иероглифы.

– Надеюсь, мой сотрудник справился? – вглядываясь в свиток с интересом профессионала, пробормотал Стремоухов. – Прекрасная вещь! Откуда она у вас?

– Покойный дед мой был большим любителем восточных редкостей, а сотрудник ваш, господин Палицын, справился с переводом превосходно, – не стесняясь, он тасовал факты, как карточную колоду.

– Что ж, значит не зря здесь служить изволит, – улыбнулся молодым людям тайный советник и вышел из департамента.

Проболтав после ухода начальства битых полчаса, они расстались друзьями, и Чаров взял слово с Палицына, непременно с ним отобедать. «М-да…, а он ведь не прост, правда, тушуется чрез меру. Или прикидывается для отвода глаз. Однако правильно, что я повременил с вопросами – повод еще представится».

Перед кабинетом князя сновали чиновничьи вицмундиры, разноцветные визитные карточки наполнили стоявший на столе у секретаря поднос, и Чаров решил не беспокоить министра, как энергичным взмахом руки тот дал понять, что его ожидают.

– А-а-а, месье Чаров, Сергей Павлович! Вы, как всегда, кстати! Только что заезжал господин Стекль, наш американский посланник. Он хотел получить контрассигнованную ратификационную грамоту, дабы немедля отправиться в Вашингтон. Мне, вернее, тайному советнику Гумберту, – поправился Горчаков, – пришлось лгать и изворачиваться. Коли к понедельнику вы не отыщите пакета, всплывет крайне неприглядная правда, поскольку я буду вынужден сообщить о пропаже и, возможно, – многозначительно замолк он, – просить у государя отставки. Разумеется, моя личная судьба – это мое дело, однако дипломатический скандал, я уж говорил вам об том, осложнит и без того наши непростые отношения с Англией.

– Разделяю тревоги вашего высокопревосходительства, однако ж смею напомнить, что расследование началось лишь вчера. К тому же у меня связаны руки, ибо, следуя вашему указанию, в интересах приватности, я не могу открыто и, не таясь, допросить подпадающих под подозрение лиц. Окромя того…

– Я превосходно помню, когда и что началось, и даю отчет, в какие условия вы, милостивый государь, мною поставлены, – в нервном возбуждении и совсем недипломатично оборвал его князь. – Я только прошу учесть упомянутые мною виды.

– Уже принял их к сведению, ваше высокопревосходительство, – по-военному, четко и отрывисто, отчеканил судебный следователь.

– Надо было принять совет Гумберта и немедля передать пакет тому чиновнику, что с работой на ночь оставался. Отвез бы он его вчерась Стеклю, и беды б мы не знали. Да что теперь говорить! – обреченно отмахнулся князь. – Кстати, что за подозреваемые? – вдруг оживился министр.