- -
- 100%
- +
Я вскочила, несколько напуганная. Голос – это был едва ли больше, чем шепот, – звучал так хрипло и сердито, и в то же время так, словно доносился издалека, – точно так же, как во сне Фрэнка. Но, хотя я и была напугана, у меня хватило смелости оглядеться и попытаться понять, откуда доносился звук. И – это звучит очень глупо, я знаю, но все же это факт – я была уверена, что он был сильнее всего, когда я прикладывала ухо к старому столбу, который был частью конца скамейки. Я была так в этом уверена, что помню, как сделала на столбе несколько отметин – как можно глубже, ножницами из своей корзинки для рукоделия. Не знаю почему. Интересно, кстати, не тот ли это самый столб… Что ж, да, может быть: на нем есть отметины и царапины, но нельзя быть уверенным. Во всяком случае, он был точно такой же, как тот столб, что у вас там. Мой отец узнал, что мы оба испугались в беседке, и однажды вечером после ужина сам пошел туда, и беседку очень скоро снесли. Я помню, как слышала, как мой отец говорил об этом со стариком, который выполнял в поместье всякую мелкую работу, и старик говорил: «Не бойтесь за него, сэр, он там крепко сидит, покуда кто не возьмет да не выпустит его». Но когда я спросила, кто это, я не получила вразумительного ответа. Возможно, мой отец или мать рассказали бы мне больше, когда я выросла, но, как вы знаете, они оба умерли, когда мы были еще совсем детьми. Должна сказать, мне это всегда казалось очень странным, и я часто спрашивала у стариков в деревне, не знают ли они чего-нибудь необычного, но они либо ничего не знали, либо не хотели мне говорить. Боже мой, как я вам наскучила своими детскими воспоминаниями! Но, право, та беседка на какое-то время совершенно поглотила наши мысли. Можете себе представить, какие истории мы себе придумывали. Что ж, дорогая миссис Анструтер, мне пора. Мы ведь встретимся в городе этой зимой, надеюсь? и т.д., и т.п.
К вечеру скамейки были убраны, а столб выкорчеван. Погода поздним летом, как известно, обманчива, и во время ужина миссис Коллинз прислала наверх за небольшим количеством бренди, потому что ее муж сильно простудился, и она боялась, что на следующий день он не сможет много работать.
Утренние размышления миссис Анструтер не были вполне безмятежными. Она была уверена, что ночью в рощу забрались какие-то хулиганы.
– И еще одно, Джордж: как только Коллинз поправится, ты должен велеть ему что-то сделать с совами. Я никогда не слышала ничего подобного, и я уверена, что одна из них прилетела и уселась где-то прямо у нашего окна. Если бы она влетела внутрь, я бы сошла с ума: должно быть, это была очень большая птица, судя по ее голосу. Разве ты не слышал? Нет, конечно, ты, как всегда, крепко спал. И все же, должна сказать, Джордж, ты не выглядишь так, будто ночь пошла тебе на пользу.
– Дорогая, я чувствую, что еще одна такая ночь, и я сойду с ума. Ты не представляешь, какие сны мне снились. Я не мог о них говорить, когда проснулся, и если бы эта комната не была такой светлой и солнечной, я бы и сейчас не хотел о них думать.
– Ну, право, Джордж, это на тебя не очень-то похоже, должна сказать. Ты, должно быть… нет, ты ел вчера то же, что и я, – если только ты не пил чай в этом ужасном клубе. Пил?
– Нет, нет; только чашку чая с хлебом и маслом. Мне бы очень хотелось знать, как я умудрился составить свой сон – как, я полагаю, мы и составляем свои сны из множества мелочей, которые видели или читали. Послушай, Мэри, было вот что – если я тебе не наскучу…
– Я хочу услышать, что это было, Джордж. Я скажу тебе, когда мне будет достаточно.
– Хорошо. Должен сказать тебе, что это было не похоже на другие кошмары в одном отношении, потому что я на самом деле не видел никого, кто бы со мной говорил или прикасался ко мне, и все же я был ужасно впечатлен реальностью всего этого. Сначала я сидел, нет, двигался в какой-то старомодной комнате с деревянными панелями. Я помню, там был камин и в нем куча сожженных бумаг, и я был в большом беспокойстве из-за чего-то. Был еще кто-то – слуга, я полагаю, потому что я помню, как сказал ему: «Лошадей, как можно скорее», а затем немного подождал; и затем я услышал, как несколько человек поднимаются по лестнице, и звук, похожий на шпоры по дощатому полу, а затем дверь открылась, и случилось то, чего я ожидал.
– Да, но что это было?
– Видишь ли, я не мог сказать: это был тот самый шок, который выбивает тебя из колеи во сне. Ты либо просыпаешься, либо все вокруг темнеет. Со мной случилось именно это. Затем я оказался в большой комнате с темными стенами, отделанной, кажется, панелями, как и другая, и там было много людей, и я, очевидно…
– Тебя судили, я полагаю, Джордж.
– Боже! Да, Мэри, так и было; но неужели и тебе это приснилось? Как странно!
– Нет, нет; я не доспалась до такого. Продолжай, Джордж, а я расскажу тебе потом.
– Да; ну, меня судили, за мою жизнь, я в этом не сомневаюсь, судя по моему состоянию. У меня не было защитника, и где-то там был ужаснейший тип – на судейской скамье, я бы сказал, только он, казалось, несправедливо нападал на меня, и искажал все, что я говорил, и задавал самые гнусные вопросы.
– О чем?
– Ну, о датах, когда я был в определенных местах, и о письмах, которые я якобы писал, и почему я уничтожил какие-то бумаги; и я помню, как он смеялся над моими ответами так, что меня это совершенно обескуражило. Это, может, и не звучит страшно, но, скажу я тебе, Мэри, в тот момент это было поистине ужасно. Я абсолютно уверен, что такой человек когда-то существовал, и он, должно быть, был ужасным негодяем. То, что он говорил…
– Спасибо, у меня нет желания это слышать. Я и сама могу в любой день пойти на поле для гольфа. Чем это закончилось?
– О, не в мою пользу; он об этом позаботился. Ах, Мэри, если бы я мог передать тебе то напряжение, которое последовало за этим и, казалось, длилось целыми днями: ожидание и ожидание, и иногда я писал что-то, что, я знал, было для меня чрезвычайно важным, и ждал ответов, а их не было, и после этого я вышел…
– Ах!
– Почему ты так говоришь? Ты знаешь, что я видел?
– Был ли это темный холодный день, и снег на улицах, и огонь, горевший где-то рядом с тобой?
– Черт возьми, так и было! Тебе приснился тот же кошмар! Неужели нет? Ну, это самое странное! Да; я не сомневаюсь, что это была казнь за государственную измену. Я знаю, что меня везли на соломе, и трясло ужасно, а потом мне пришлось подняться по каким-то ступеням, и кто-то держал меня за руку, и я помню, как видел кусок лестницы и слышал шум толпы. Право, я не думаю, что смог бы сейчас войти в толпу и слышать шум их разговоров. Однако, к счастью, до самого главного я не дошел. Сон прошел с каким-то громом в голове. Но, Мэри…
– Я знаю, о чем ты собираешься спросить. Полагаю, это пример своего рода чтения мыслей. Вчера заходила мисс Уилкинс и рассказала мне о сне, который видел ее брат в детстве, когда они здесь жили, и что-то, несомненно, заставило меня подумать об этом, когда я бодрствовала прошлой ночью, слушая этих ужасных сов и тех мужчин, что разговаривали и смеялись в роще (кстати, я бы хотела, чтобы ты посмотрел, не нанесли ли они какой-нибудь ущерб, и поговорил с полицией об этом); и так, я полагаю, из моего мозга это, должно быть, перешло в твой, пока ты спал. Любопытно, несомненно, и мне жаль, что это стоило тебе такой плохой ночи. Тебе лучше сегодня побольше быть на свежем воздухе.
– О, теперь все в порядке; но я думаю, я схожу в лодж и посмотрю, не смогу ли я с кем-нибудь из них сыграть. А ты?
– У меня на это утро достаточно дел; а после обеда, если меня не прервут, – мой рисунок.
– Разумеется, я очень хочу увидеть его законченным.
Никаких повреждений в роще обнаружено не было. Мистер Анструтер с легким интересом осмотрел место будущего розового сада, где все еще лежал выкорчеванный столб, а яма, в которой он стоял, оставалась незасыпанной. Коллинз, по наведенным справкам, оказался в лучшем состоянии, но совершенно неспособен был прийти на работу. Он, устами своей жены, выразил надежду, что не сделал ничего дурного, убрав те вещи. Миссис Коллинз добавила, что в Вестфилде много болтливых людей, и старые – хуже всех: кажется, считают, что раз они в приходе дольше других, то им все позволено. Но о чем именно они говорили, узнать тогда не удалось, кроме того, что это совершенно расстроило Коллинза и было сплошной чепухой.
Подкрепившись ленчем и недолгим сном, миссис Анструтер удобно устроилась на своем складном стуле на тропинке, ведущей через рощу к боковой калитке церковного двора. Деревья и здания были среди ее любимых сюжетов, и здесь у нее были хорошие этюды и того, и другого. Она усердно работала, и рисунок становился поистине приятным зрелищем к тому времени, как лесистые холмы на западе закрыли солнце. Она бы и дальше продолжала, но свет быстро менялся, и стало очевидно, что последние штрихи придется добавлять назавтра. Она встала и повернулась к дому, на мгновение задержавшись, чтобы насладиться прозрачным зеленым западным небом. Затем она прошла между темными самшитовыми кустами, и в месте, где тропинка выходила на лужайку, она снова остановилась, созерцая тихий вечерний пейзаж, и мысленно отметила, что на горизонте, должно быть, виднеется башня одной из церквей Рутинга. Затем птица (возможно) зашуршала в самшитовом кусте слева от нее, и она обернулась и вздрогнула, увидев то, что сначала приняла за маску для Пятого ноября, выглядывающую из-за ветвей. Она присмотрелась.
Это была не маска. Это было лицо – большое, гладкое и розовое. Она помнит мельчайшие капельки пота, выступившие на его лбу; помнит, как гладко выбриты были челюсти и как закрыты глаза. Она помнит также, и с такой точностью, что мысль об этом становится невыносимой, как был открыт рот и как под верхней губой виднелся один-единственный зуб. Пока она смотрела, лицо отступило в темноту куста. Она добралась до укрытия дома и захлопнула дверь, прежде чем рухнуть без сил.
Мистер и миссис Анструтер уже неделю или больше поправляли здоровье в Брайтоне, когда получили циркуляр от Эссекского археологического общества с запросом, не владеют ли они определенными историческими портретами, которые желательно было бы включить в готовящуюся к изданию работу «Портреты Эссекса», публикуемую под эгидой общества. К нему прилагалось письмо от секретаря, содержавшее следующий отрывок: «Мы особенно хотим знать, владеете ли вы оригиналом гравюры, фотографию которой я прилагаю. На ней изображен сэр – –, лорд-главный судья при Карле II, который, как вы, несомненно, знаете, удалился после своей опалы в Вестфилд и, как полагают, умер там от угрызений совести. Возможно, вас заинтересует, что недавно в регистрах, но не Вестфилда, а Прайорс-Рутинга, была найдена любопытная запись, гласящая, что приход был так сильно обеспокоен после его смерти, что ректор Вестфилда созвал священников всех Рутингов, чтобы они пришли и упокоили его; что они и сделали. Запись заканчивается словами: „Кол находится в поле, примыкающем к церковному двору Вестфилда, с западной стороны“. Возможно, вы сможете сообщить нам, бытует ли в вашем приходе какая-либо традиция на этот счет».
События, которые напомнила «приложенная фотография», вызвали у миссис Анструтер сильное потрясение. Было решено, что зиму она должна провести за границей.
Мистер Анструтер, когда он поехал в Вестфилд, чтобы сделать необходимые распоряжения, естественно, рассказал свою историю ректору (пожилому джентльмену), который не выказал особого удивления.
– Право, я и сам уже примерно догадался, что должно было случиться, отчасти из разговоров стариков, отчасти из того, что видел на вашей территории. Конечно, мы тоже в некоторой степени пострадали. Да, поначалу было плохо: как совы, вы говорите, и люди иногда разговаривали. Однажды ночью это было в этом саду, а в другое время – у нескольких коттеджей. Но в последнее время почти ничего не было; я думаю, это сойдет на нет. В наших регистрах нет ничего, кроме записи о погребении и того, что я долгое время принимал за семейный девиз; но в последний раз, когда я на него смотрел, я заметил, что он добавлен более поздней рукой и имеет инициалы одного из наших ректоров конца семнадцатого века, А. К. – Августина Кромптона. Вот он, видите – quieta non movere. Я полагаю… Что ж, довольно трудно сказать, что именно я полагаю.
ТРАКТАТ МИДДОТ
Под конец осеннего дня пожилой человек с худым лицом и седыми бакенбардами, какие носили в Пиккадилли, толкнул вращающуюся дверь, ведущую в вестибюль некой знаменитой библиотеки, и, обратившись к служителю, заявил, что, по его мнению, он имеет право пользоваться библиотекой, и спросил, может ли он взять книгу на дом. Да, если он значится в списке тех, кому предоставлена эта привилегия. Он предъявил свою карточку – мистер Джон Элдред, – и, после сверки с реестром, был дан положительный ответ.
– Теперь еще один вопрос, – сказал он. – Я давно здесь не был и не знаю, как ориентироваться в вашем здании; к тому же, скоро закрытие, а мне вредно торопиться, бегая вверх и вниз по лестницам. У меня здесь записано название нужной мне книги; нет ли кого-нибудь свободного, кто мог бы пойти и найти ее для меня?
После минутного раздумья швейцар подозвал проходившего мимо молодого человека.
– Мистер Гарретт, – сказал он, – найдется ли у вас минутка помочь этому джентльмену?
– С удовольствием, – был ответ мистера Гарретта.
Листок с названием был передан ему.
– Думаю, я смогу ее найти; так уж случилось, что она в том отделе, который я проверял в прошлом квартале, но я на всякий случай сверюсь с каталогом. Полагаю, вам нужно именно это издание, сэр?
– Да, будьте добры; именно оно, и никакое другое, – сказал мистер Элдред, – я вам чрезвычайно обязан.
– Не стоит благодарности, сэр, – сказал мистер Гарретт и поспешил прочь.
«Я так и думал», – сказал он себе, когда его палец, скользя по страницам каталога, остановился на определенной записи. «Талмуд: Трактат Миддот, с комментарием Нахманида, Амстердам, 1707. 11.3.34. Еврейский отдел, конечно. Не такая уж и сложная работа».
Мистер Элдред, устроившись на стуле в вестибюле, с тревогой ждал возвращения своего посланника, и его разочарование, когда он увидел сбегающего по лестнице с пустыми руками мистера Гарретта, было весьма очевидным.
– Мне жаль вас разочаровывать, сэр, – сказал молодой человек, – но книга на руках.
– О боже! – сказал мистер Элдред. – Неужели? Вы уверены, что не могло быть ошибки?
– Не думаю, что это вероятно, сэр; но, возможно, если вы подождете минуту, вы встретите того самого джентльмена, у которого она. Он скоро должен покинуть библиотеку, и, мне кажется, я видел, как он взял именно эту книгу с полки.
– Неужели? Вы его не узнали, я полагаю? Это кто-то из профессоров или студентов?
– Не думаю; определенно не профессор. Я бы его узнал; но в той части библиотеки в это время дня свет не очень хороший, и я не видел его лица. Я бы сказал, это был невысокий пожилой джентльмен, возможно, священник, в плаще. Если бы вы могли подождать, я легко мог бы выяснить, очень ли ему нужна эта книга.
– Нет, нет, – сказал мистер Элдред, – я не буду… я не могу сейчас ждать, спасибо, нет. Мне нужно идти. Но я зайду завтра снова, если можно, и, возможно, вы сможете выяснить, у кого она.
– Разумеется, сэр, и я подготовлю для вас книгу, если мы… – но мистер Элдред уже ушел, и спешил так, что, казалось, это было для него очень плохо.
У Гарретта было несколько свободных минут, и он подумал: «Вернусь-ка я в тот отдел и посмотрю, не найду ли я того старика. Скорее всего, он мог бы отложить использование книги на несколько дней. Полагаю, другому она надолго не нужна». И он отправился в еврейский отдел. Но когда он туда пришел, там было пусто, и том с шифром 11.3.34 стоял на своем месте на полке. Самолюбие Гарретта было уязвлено тем, что он так беспричинно разочаровал посетителя; и он бы с удовольствием, если бы это не противоречило правилам библиотеки, снес книгу в вестибюль тут же, чтобы она была готова для мистера Элдреда, когда тот зайдет. Однако на следующее утро он будет его ждать и попросил швейцара послать за ним, когда тот придет. По правде говоря, он и сам был в вестибюле, когда мистер Элдред появился, вскоре после открытия библиотеки, когда в здании, кроме персонала, почти никого не было.
– Мне очень жаль, – сказал он, – я нечасто делаю такие глупые ошибки, но я был уверен, что тот старый джентльмен, которого я видел, взял именно эту книгу и держал ее в руке, не открывая, как это делают, знаете ли, сэр, когда собираются взять книгу из библиотеки, а не просто посмотреть. Но, как бы то ни было, я сейчас же сбегаю наверх и на этот раз принесу ее вам.
И тут наступила пауза. Мистер Элдред мерил шагами вестибюль, читал все объявления, сверялся с часами, сидел и смотрел вверх по лестнице, делал все, что мог делать очень нетерпеливый человек, пока не прошло около двадцати минут. Наконец он обратился к швейцару и спросил, очень ли далеко до той части библиотеки, куда ушел мистер Гарретт.
– Знаете, сэр, я и сам подумал, что это странно: он обычно быстрый человек, но, конечно, его мог вызвать библиотекарь, но даже в этом случае, я думаю, он бы упомянул, что вы ждете. Я сейчас поговорю с ним по трубке и узнаю. – И он обратился к переговорной трубке. Когда он выслушал ответ на свой вопрос, его лицо изменилось, и он задал еще один-два дополнительных вопроса, на которые получил короткие ответы. Затем он вышел к своей конторке и заговорил тише. – Мне жаль слышать, сэр, что, кажется, случилось нечто неприятное. Мистеру Гарретту, по-видимому, стало плохо, и библиотекарь отправил его домой в кэбе другим выходом. Что-то вроде приступа, судя по тому, что я слышал.
– Что, неужели? Вы хотите сказать, что кто-то его ранил?
– Нет, сэр, не насилие, но, как я понимаю, у него случился приступ, так сказать, болезни. Не очень крепкого здоровья мистер Гарретт. А что касается вашей книги, сэр, возможно, вы сможете найти ее сами. Очень жаль, что вас так дважды разочаровали…
– Э-э… да, но мне так жаль, что мистеру Гарретту стало плохо, когда он мне помогал. Думаю, я оставлю книгу и зайду узнать о его здоровье. Вы ведь можете дать мне его адрес, я полагаю. – Это было легко сделать: мистер Гарретт, оказалось, снимал комнаты недалеко от вокзала. – И еще один вопрос. Вы случайно не заметили, не уходил ли из библиотеки после меня вчера пожилой джентльмен, возможно, священник, в… да… в черном плаще. Я думаю, он мог быть… я думаю, то есть, что он может останавливаться… или, вернее, что я мог его знать.
– В черном плаще – нет, сэр. После вас ушли только два джентльмена, оба довольно молодые. Мистер Картер взял нотную книгу, и один из профессоров – пару романов. Вот и все, сэр; а потом я пошел пить чай, и рад был его получить. Спасибо, сэр, премного обязан.
Мистер Элдред, все еще охваченный тревогой, отправился в кэбе по адресу мистера Гарретта, но молодой человек был еще не в состоянии принимать посетителей. Ему было лучше, но его хозяйка считала, что он, должно быть, перенес сильный шок. Она думала, что, судя по словам доктора, он сможет принять мистера Элдреда завтра. Мистер Элдред вернулся в свой отель в сумерках и провел, боюсь, довольно скучный вечер.
На следующий день он смог увидеть мистера Гарретта. В здоровом состоянии мистер Гарретт был веселым и приятным на вид молодым человеком. Теперь же он был очень бледным и дрожащим существом, подпертым в кресле у огня, и склонным дрожать и поглядывать на дверь. Однако, если и были посетители, которых он не был готов принять, мистер Элдред не был в их числе.
– Это, право, я должен перед вами извиниться, и я уже отчаялся, что смогу это сделать, потому что не знал вашего адреса. Но я очень рад, что вы зашли. Мне очень неприятно и жаль доставлять столько хлопот, но, вы знаете, я не мог предвидеть этот… этот приступ, который у меня случился.
– Конечно, нет; но вот, я своего рода доктор. Вы извините мой вопрос; у вас, я уверен, был хороший врач. Это было падение?
– Нет. Я действительно упал на пол, но не с высоты. Это был, по сути, шок.
– Вы имеете в виду, что вас что-то напугало. Это было что-то, что, как вам показалось, вы видели?
– Боюсь, тут было мало «показалось». Да, это было то, что я видел. Вы помните, когда вы впервые зашли в библиотеку?
– Да, конечно. Ну, а теперь, я прошу вас не пытаться это описывать – вам будет нехорошо это вспоминать, я уверен.
– Но, право, для меня было бы облегчением рассказать кому-то вроде вас: вы, возможно, смогли бы это объяснить. Это случилось как раз, когда я входил в отдел, где находится ваша книга…
– Право, мистер Гарретт, я настаиваю; к тому же, мои часы говорят мне, что у меня осталось очень мало времени, чтобы собрать вещи и успеть на поезд. Нет – ни слова больше – это было бы для вас более мучительно, чем вы, возможно, думаете. А теперь я хочу сказать только одно. Я чувствую, что я, по сути, косвенно виноват в вашей болезни, и я думаю, что должен возместить расходы, которые она… э?
Но это предложение было совершенно определенно отклонено. Мистер Элдред, не настаивая, ушел почти сразу же; однако не раньше, чем мистер Гарретт настоял на том, чтобы он записал шифр «Трактата Миддот», который, как он сказал, мистер Элдред мог бы при случае получить сам. Но мистер Элдред в библиотеке больше не появлялся.
У Уильяма Гарретта в тот день был еще один посетитель – его ровесник и коллега из библиотеки, некий Джордж Эрл. Эрл был одним из тех, кто нашел Гарретта лежащим без сознания на полу прямо у входа в «отдел» или кабинку (выходившую в центральный проход просторной галереи), где хранились еврейские книги, и Эрл, естественно, очень беспокоился о состоянии своего друга. Поэтому, как только закончились часы работы библиотеки, он появился в его квартире.
– Ну, – сказал он (после других разговоров), – я понятия не имею, что тебя так подкосило, но у меня такое чувство, что в атмосфере библиотеки что-то не так. Я вот что знаю: как раз перед тем, как мы тебя нашли, я шел по галерее с Дэвисом, и я ему говорю: «Ты когда-нибудь чувствовал где-нибудь такой затхлый запах, как здесь? Это не может быть полезно». Ну вот, если долго жить с таким запахом (говорю тебе, он был хуже, чем я когда-либо знал), он, должно быть, проникает в организм и когда-нибудь вырывается наружу, как ты думаешь?
Гарретт покачал головой.
– Это все хорошо насчет запаха, но он не всегда там, хотя я замечал его последние пару дней – какой-то неестественно сильный запах пыли. Но нет, не это меня свалило. Это было то, что я видел. И я хочу тебе об этом рассказать. Я пошел в тот еврейский отдел, чтобы достать книгу для человека, который спрашивал ее внизу. Так вот, с этой самой книгой я накануне ошибся. Я ходил за ней, для того же человека, и был уверен, что видел, как старый священник в плаще ее берет. Я сказал моему человеку, что она на руках; он ушел, чтобы зайти на следующий день. Я вернулся, чтобы посмотреть, не смогу ли я выпросить ее у священника: священника нет, а книга на полке. Ну вот, вчера, как я говорю, я пошел снова. На этот раз, представь себе, – десять часов утра, заметь, и столько света, сколько вообще бывает в тех отделах, – и там снова мой священник, спиной ко мне, смотрит на книги на нужной мне полке. Его шляпа была на столе, и у него была лысая голова. Я постоял секунду-другую, разглядывая его довольно пристально. Говорю тебе, у него была очень неприятная лысина. Она казалась мне сухой, и она казалась пыльной, а пряди волос на ней были гораздо меньше похожи на волосы, чем на паутину. Ну, я нарочно немного пошумел, кашлянул и потопал ногами. Он обернулся и дал мне увидеть свое лицо, которого я раньше не видел. Говорю тебе еще раз, я не ошибся. Хотя по той или иной причине я не разглядел нижнюю часть его лица, я видел верхнюю; и она была совершенно сухой, и глаза были очень глубоко посажены; а над ними, от бровей до скул, были… густые. Ну вот, тут меня и замкнуло, как говорится, и больше я тебе ничего сказать не могу.
Какие объяснения были даны Эрлом этому явлению, нас не очень-то волнует; во всяком случае, они не убедили Гарретта, что он не видел того, что видел.
Прежде чем Уильям Гарретт вернулся на работу в библиотеку, библиотекарь настоял на том, чтобы он взял неделю отдыха и сменил обстановку. Поэтому через несколько дней он уже был на вокзале со своей сумкой, в поисках подходящего купе для курящих, чтобы отправиться в Бернстоу-на-море, где он раньше не бывал. Одно купе, и только одно, казалось подходящим. Но, как только он к нему приблизился, он увидел, стоящую перед дверью, фигуру, так похожую на ту, что была связана с недавними неприятными ассоциациями, что, с тошнотворным содроганием и едва соображая, что делает, он рванул дверь соседнего купе и втащил себя в него так быстро, словно за ним по пятам гналась смерть. Поезд тронулся, и он, должно быть, совсем ослабел, потому что в следующий раз он осознал, что к его носу подносят флакон с нюхательной солью. Его врачевательницей оказалась миловидная пожилая леди, которая вместе со своей дочерью была единственной пассажиркой в вагоне.