Мельница Ранкура

Ранкур не ответил, но глаза его вспыхнули такой благодарной радостью, что любые слова стали бы лишними.

Впрочем, ночь откровений не сделала старика добрым дядюшкой, что умиляется даже оплошкам любимого племянника. Симон не скупился на язвительные намёки и обидные сравнения, когда Робер не проявлял достаточной, по его разумению, ловкости и внимания. Но, возможно, именно такой учитель подходил взбалмошному упрямцу. И к началу лета подросток стал отлично ориентироваться в лесу. Разделывал звериные туши не хуже самого Ранкура и мог с точностью сказать, в каком направлении двинулись лоси. Когда лучше застать врасплох диких уток и как не угодить в волчью яму. А заодно научился ловко владеть кинжалом.

Казалось, такая жизнь пришлась юному графу по душе. Однако его тяготило, что иногда, проснувшись среди ночи, он понимал, что Симона нет в комнате, а выбравшись наружу, убеждался, что и поблизости его тоже нет. И, к своему искреннему удивлению, вернувшись в дом, заставал старика преспокойно спящим на соломенном тюфяке возле лежанки. А когда он наконец решился напрямую расспросить Ранкура, старик, словно прочитав его мысли, внезапно произнёс:

– Бедняжка Роби, эдак ты и вовсе перестанешь спать, карауля меня. Ладно, пойдём, я кое-что тебе покажу. ― С этими словами Симон надавил на выступ возле очага, который подросток привык считать попросту неаккуратной работой, и вдруг очаг со скрипом сдвинулся с места и, выдвинувшись вперёд, открыл взору небольшой квадратный лаз, обшитый деревом. Глаза Робера тотчас вспыхнули. Должно быть, очередная тайна старика, в которую он наконец-то будет посвящён. Симон зажёг факел и начал спускаться. Подросток торопливо поспешил за ним. Ступени ведущей вниз лестницы были выложены камнями и от сырости поросли мхом. Несколько раз Робер поскальзывался и, не схвати старик его за шиворот, парнишка переломал бы себе все кости, кувыркаясь вниз головой. Наконец они оказались в длинном тоннеле. Земляного наката потолка было достаточно, чтобы рослый Ранкур мог спокойно идти в полный рост. Путники прошли около четверти часа, пока сбоку не оказалась ниша. К боязливому разочарованию Робера, в ней стояли грубо сколоченные козлы, на которых покоился простой, ничем не покрытый гроб.

– Вот, Роби. Видишь, я оказался мастером на все руки. Я сам сделал последнее пристанище. ― И заметив, что подросток ничего не понял, вздохнув, пояснил: ― Этот гроб для меня, простофиля ты эдакий. Даже таким, как я, хочется приличного ухода, ― с горькой усмешкой добавил он.

Робер растерялся. Он никак не мог сообразить, надо ли что-то сказать и не будет ли любая фраза глупой и неуместной. И ко всему, ему не слишком приятно было стоять в полумраке подземелья и любоваться на гроб. Подросток переминался с ноги на ногу, так и не придумав повод для смены разговора. Но вдруг сам Ранкур, вздохнув, взял из его рук факел и направился в обратный путь.

– Симон! ― не в силах срыть разочарования, воскликнул Робер. ― Мы же не дошли до конца тоннеля. Неужели вы потратили время только для того, чтобы показать мне своё последние пристанище? Симон, да вы слушаете меня?

– Что ты привязался, Роби? ― раздражённо буркнул старик. ― Чего тебе ещё надо знать?

– Ну, к примеру, я хотел бы знать, куда ведёт подземный ход. И можно ли выбраться наружу с другого конца.

– Можно, ― сухо бросил Ранкур. ― Хотя ты будешь семенить своими маленькими шажками до рассвета.

– Ну и ладно, ― обиженно пробормотал подросток. ― Главное ― понимать, куда приведёт тоннель.

– Прямиком в Руан, настырный неслух, ― не оборачиваясь, произнёс старик.

– В Руан?! Вот это здорово! ― Робер остановился и прихлопнул в ладоши. ― Эдак можно ходить туда-сюда и не попасться никому на глаза! Вы просто молодчина, Симон!

Видимо, искренний восторг смягчил мрачное настроение старика, и он уже охотнее добавил:

– Да, Роби, я могу гордиться своим усердием. Пусть путь долог, но совершенно безопасен. Всякое может приключится с тем, кто служит ночному мраку. Хорошо иметь про запас тайный ход.

Больше ни Ранкур, ни его постоялец не упоминали подземное путешествие вслух, но Робер нет-нет да и задумывался о явном преимуществе увиденного. Экая жалость, что в особняке де Клансье не было подобного. Они с Люсьеном и Жеральдин могли бы укрыться от разбойников и преспокойно отправиться в город за помощью. Но вскоре размышления о пользе тайного хода сменило искреннее отчаяние и страх за старика. Симон словно разом стал немощным и, казалось, таял день ото дня. Ни о какой охоте и речи не шло. Несчастный еле перебирал ногами. Теперь Роберу самому пришлось ставить силки на кроликов. Старик строго-настрого запретил гоняться за крупным зверем.

– Ты ещё не настолько опытен и силён, Роби, ― качая головой, говорил он. ― На кой чёрт мне кусок кабанятины, если зверюга покалечит тебя или вовсе станет причиной твоей смерти?

– Симон, может, вы захворали и вам следует отлежаться пару деньков? ― с надеждой вопрошал Робер.

– Нет, Роби, ― через силу улыбался старик. ― Не стоит тебе прятаться от правды. Я попросту скоро помру. Видишь, парень, в участи оборотня сеньора есть и незавидные стороны. Хотя мы живём гораздо дольше простых смертных, однако не обладаем вечной жизнью. Вот и мой срок подошёл к концу. Экая жалость, что я так и не оставил потомства…

Робер вздрогнул и, прикусив губу, погрузился в раздумья. А дождавшись полуночи, он помог старику перебраться на лежанку и без всякого предисловия спросил:

– Скажите, Симон… если бы я… словом, не родной сын, к примеру…

Потухшие глаза Ранкура на мгновение вспыхнули.

– Роби, я не ошибся? Ты хочешь знать, могу ли я передать свою силу тебе? Дьявол… вообразить не можешь, каким бы счастьем это для меня стало!

– М-м-м, Симон, стало быть, я стану оборотнем? ― Робер почувствовал, как сердце похолодело и пелена страха окутала его.

– Не совсем, мой мальчик. Ведь людской крови в тебе будет ещё больше, чем во мне.

– И я смогу зайти в обитель или часовню, и меня не поразит гром? ― расширив глаза, прошептал Робер.

– Ах, дурачок, ― слабо рассмеялся старик. ― Когда ты успел стать святошей? Для тебя так важно слушать мессу и ходить на исповедь?

– Но…

– Да, Роби, ты сможешь преспокойно торчать в храме с утра до ночи и даже нырнуть в чан со святой водой по самую макушку. Другое дело, что тебе это не поможет, как и усердные молитвы. Господь попросту не будет видеть и слышать тебя, ибо ты больше не будешь принадлежать к миру людей и, стало быть, иметь его покровительство.

Робер не стал вникать в столь длинное объяснение. Ему было достаточно, что он запросто сможет навестить братишку и не сгореть заживо при виде распятия.

– Эй, парень, ты так задумался, что и вовсе похож на полоумного. ― Ранкур потрепал подростка по щеке. ― Вот что, Роби, давай оставим этот разговор. У тебя есть несколько дней хорошенько всё обдумать. Ибо только осознанное и добровольное решение имеет для меня цену.

– Для вас? ― Удивлённо приподнял бровь Робер.

– Представь себе. В случае твоего согласия у меня есть неплохие шансы на тихий и безболезненный уход. А ко всему, хотя бы на мгновение повидать мать. Она ведь, бедняжка, вряд ли угодила в рай, связавшись с моим отцом.

Робер вновь провёл бессонную ночь. Ворочаясь с боку на бок, он, словно ушлый торговец, пытался взвесить все выгоды, что сулит ему эдакое превращение. Но меж тем со страхом понимал, что согласие окончательно приведёт его на сторону тьмы. Увы, подобные рассуждения были слишком сложны для столь юной и неокрепшей души. Надо ли удивляться, что пылкость Робера и страсть к приключениям явно перевесили все внушённые с детства добродетели. Советоваться ему было не с кем, а посему окончательно решение он принял сам. Дабы в глазах старика оно не выглядело скоропалительным, Робер выждал пару дней, изо всех сил изображая, что погружён в размышления. Но эти наивные ухищрения тотчас вселили в Ранкура твёрдую уверенность, что всё будет именно так, как он и мечтал.

– Роби, время вынуждает меня поторопиться, ― спокойно произнёс он. ― Мой конец близок. Если ты согласен, то мне хотелось бы успеть дать тебе кое-какие наставления. Но если ты решился оставить всё как есть, то я не стану тратить силы на ненужные речи.

Этой фразы хватило, чтобы подросток выдал себя с головой, торопливо присев возле старика и уставившись на него, словно ретивый ученик на учителя.

– Симон… я готов слушать, только вначале скажите… Я слышал, что укус оборотня…

– Ай, простофиля ты эдакий, ― хмыкнул Ранкур. ― Я даже сомневаюсь, стоит ли с тобой говорить. Ты, как всегда, пропускаешь мимо ушей больше половины. Вообрази, но мне нет нужды впиваться в твою прекрасную шею, которая, к слову, довольно грязная. Мы просто обменяемся кровью, Роби. Порез на руке ― не слишком приятное дело. Впрочем, рана заживёт быстрее, чем ты можешь вообразить.

Кажется, это объяснение вполне успокоило Робера, придав ему ещё больше уверенности, что выбор его правильный. А чтобы отголоски совести сильно его не мучили, при каждом сомнении он мысленно с жаром уверял себя, что всё это ради благородной цели ― разыскать и покарать убийц семьи. Право же, у него будет гораздо больше возможностей для справедливого возмездия, чем сейчас.

Несколько ночей кряду подросток отчаянно боролся со сном. Его терзала мысль, что старик скончается, так не передав ему свой дар. Спохватившись, Робер корил себя за эгоизм и циничность, но ничего не мог с собой поделать и вновь прислушивался к каждому вздоху Симона. Возможность обладать звериной силой и ловкостью захватила взбалмошного де Клансье. А если уж в его голове и возникали вялые и бледные мысли о грехах и нарушении всех заповедей, он отмахивался от них, как от назойливых мух. Ну право же, разве эдакий поступок не есть проявление смелости и благородства? И, окончательно вообразив себя героем баллад и сказок, борцом за справедливость и жертвующим собой рыцарем, он вовсе готов был тотчас приступить к таинственному действу и сетовал на Ранкура, что ждал определённого времени.

Наконец, одна из ночей ознаменовалась появлением на небе нового месяца, и Симон, превозмогая слабость, поднялся с лежанки.

– Ну что ж, Роби, нам пора.

С огромным трудом Роберу удалось вновь спуститься в подземелье. Старик едва шевелил ногами, буквально повиснув на своём провожатом. То и дело путникам приходилось останавливаться, дабы больной немного перевёл дух. И каждую передышку Ранкур торопливо припоминал очередное наставление, проверяя, не позабыл ли чего Робер и не упустил ли сам Ранкур что-то важное.

– Вы только зря тратите силы, Симон, ― тяжело дыша от усталости, пробормотал подросток. ― Неужто думаете, я такой дурак, что стану носиться по деревне в волчьем обличии и пугать крестьян? Или побегу в часовню на исповедь?

– Ах, Роби… ― Старик усмехнулся и вздохнул. ― Уж больно ты горяч, пожалуй, все мои наставления вылетят из твоей ветреной головы через пять минут после моего ухода. Мне искренне не хотелось бы стать причиной твоей ранней гибели. А с таким норовом, как у тебя, есть все шансы угодить в переделку. Обещай, что пробудешь на мельнице хотя бы год. О большем и не прошу.

И Робер совершенно искренне дал обещание, ведь в ту минуту он и сам верил, что так и случится.

Наконец путники добрались до ниши, где покоился гроб. Юный граф внезапно помрачнел и сжал губы. Если прежде его интересовало лишь очередное захватывающее приключение в новом облике, то сейчас он отчётливо понял, что видит Ранкура последние минуты. Жалость охватила подростка целиком, к глазам подступили слёзы. Господь милосердный, что за участь вечно терять тех, кто тебе дорог! Симон вскинул потухший взгляд, и бледное лицо его порозовело.

– Мальчик мой, ― мягко произнёс он. ― Не стоит жалеть обо мне. Я действительно отжил своё. И, пожалуй, даже не надеялся, что помру не в одиночестве. Веришь ли, Роби, так хорошо мне было только в ранней молодости, когда я верил, что обрету любовь и семейный очаг. ― Но тут голос старика прервался, он вздрогнул всем телом, и бледность вновь залила морщинистое лицо. ― Проклятье, я слишком разговорился, а время уходит. Надо спешить, иначе ничего не выйдет. ― С этими словами он вынул кинжал и полоснул себя по запястью.

Сердце Робера отчаянно застучало, на лбу выступили капли пота. Будто только теперь он оценил всю серьёзность происходящего. Протянув старику руку, он едва не лишился чувств, так сильно кружилась голова. Боль от пореза на мгновение вывела его из этого состояния. И он решительно соединил руку с рукой Симона. От прикосновения рана словно вспыхнула огнём. Робер часто задышал, пытаясь не вскрикнуть. Внезапно неожиданно твёрдый голос старика эхом разнёсся по всему подземелью.

– Робер Антуан Монтель де Клансье, добровольно ли твоё решение?

– Да, ― с трудом разлепив губы, произнёс подросток.

– Принимаешь ли мою кровь как свою?

– Принимаю…

Робера бросило в жар, лицо раскраснелось. Дурнота подступила к горлу. Он ухватился за край гроба, в попытке унять дрожь, и закрыл глаза. Спустя минуту силы постепенно вернулись к нему. Подросток медленно открыл глаза, в страхе повторения приступа, и с удивлением увидел лежащего в гробу огромного волка. Дыхание зверя было прерывистым, мощные лапы едва заметно подёргивались. Не осознавая происходящего, Робер легонько прикоснулся рукой к волчьей шкуре. Ему казалось, что он видит странный сон. Ибо всё, что произошло, никак не могло походить на реальность. Юный граф отступил и прижался спиной к чуть влажной прохладной стене. Стало быть, всё наяву: и скудный свет факела, и замшелые балки, подпирающие своды подземного хода. Он вернулся к гробу и вскрикнул от неожиданности. Перед ним не было умирающего зверя, что с хрипом втягивал воздух. В гробу лежал молодой мужчина весьма приятной наружности с иссиня-чёрными густыми волосами. Так вот каким был Симон Ранкур, оборотень-отшельник! Силы небесные, он действительно хорош собой и теперь легко поверить, что он был привлекателен для женщин. До слёз жаль, что такой красавец так и не смог обрести семейного счастья.

Робер продолжал рассматривать оборотня, не в силах соединить его образ со стариком Ранкуром. Еле слышный голос заставил его очнуться.

– Роби… вложи мне в руку своё распятие, тебе… тебе ведь оно больше не понадобится… А мне даст надежду хотя бы… мельком повидать мать…

Робер поспешно сорвал с шеи крест и вложил в прохладную руку Симона.

– Благодарю тебя… сынок… прощай, ― прошелестел Ранкур.

По длинной галерее пронёсся ветер, заставивший заметаться пламя факела, и крышка гроба возле стены едва не рухнула на землю. Подросток успел подхватить её и рывком опустил точно на гроб. В это мгновение он даже не удивился, что в одиночку расправился со столь тяжёлым предметом. Дальше он действовал совершенно спокойно, словно ремесленник, что привык хорошо исполнять свою работу. Выбив один из столбов, поддерживающих свод, он ловко увернулся от земли, мигом засыпавшей нишу. И, только бросив взгляд на груду влажной земли с торчащими корешками и бледными травинками, он осознал, что Симона Ранкура нет более и, присев на корточки, Робер зарыдал, словно все чувства проснулись в нём сию минуту. Он и сам не мог вспомнить, сколько просидел, скорчившись в сыром и прохладном подземелье. В сердце его поселилась пустота. Робер зачем-то размял в руках комок земли и после прижал его к свежей насыпи, словно вновь прощаясь со стариком.

– Покойся с миром, Симон Ранкур, ― охрипшим голосом произнёс он и, взяв факел, отправился прочь. Оказавшись в жалкой комнатушке, подросток равнодушно заметил, что огонь в очаге давно погас. Он взял бутыль сидра, заткнутую не слишком свежей тряпицей, и, бросив взгляд на оловянный стакан, поднёс горлышко бутыли к губам. С наслаждением ощутив, как прохладный напиток щекочет горло, Робер внезапно усмехнулся, рискуя захлебнуться. Силы небесные, кто мог представить всего лишь полгода назад, что избалованный и обласканный судьбой, окружённый любящей роднёй сын благородных знатных сеньоров будет вот запросто тянуть деревенский напиток прямо из горлышка, стоя посреди заброшенной мельницы? Одетый в неумело перешитую блузу и подвязанные верёвкой штаны. Экая жалость, что у Ранкура не было хотя бы осколка зеркала. Должно быть, он ужасно выглядит. Робер оглянулся, и при виде медного блюда глаза его сверкнули. Протерев рукавом донышко, он приблизил лицо, стараясь поймать своё отражение. Покрытое мелкими царапинами блюдо едва отразило подростка с длинными густыми волосами, небрежно спадающими на плечи. Надо же, в его облике мало что изменилось. Тот же отцовский подбородок с ямочкой, пухлая нижняя губа, как у матери. Постойте-ка, глаза! Да, да, взгляд Робера стал совершенно иным. Он как будто стал жёстче. Подросток с удивлением отметил, что в нём точно появилось нечто хищное. Он не мог понять, что именно делало его глаза не такими, как прежде, но с полной уверенностью понял одно: теперь его взгляд в точности напоминал пронизывающий взгляд Симона.

Робер сел и вновь протянул руку за бутылью, но мгновенно погрузился в сон и, уронив на стол руки, прижался к ним щекой.

Стоило ему проснуться, как звуки и запахи обрушились на него, словно лавина. Пресвятая Дева, он слышал даже возню полевых мышей под стеной мельницы, скрип колеса, плеск воды в мелкой речушке. И, даже не выходя за дверь, ясно ощущал запахи свежей травы, листвы и цветов. А спустя полчаса явно заслышал удары колокола часовни. Робер встряхнул головой: да быть этого не может! До деревни не меньше льё! И только сейчас он разом вспомнил вчерашний обряд, похороны Ранкура и что более не принадлежит к миру людей. Надо ли говорить, что несколько дней подросток вовсе вёл себя как умалишённый. Он то принимался носиться по лесу, то карабкался на деревья, едва ли не вслух восхищаясь своей ловкостью. То ломал толстые ветви, желая испробовать силу, и вскоре в перелеске возле мельницы всё было усеяно ветвями, будто прошёл ураган. Сильнейший приступ голода заставил его замереть на месте. Запрокинув голову, Робер прикрыл глаза. Крылья прямого носа затрепетали, и спустя пару минут он в несколько прыжков достиг лужайки, где мигом прихватил кролика. Хватка его была настолько быстрой, что зверёк не успел даже подумать о побеге. Бедняжка моментально расстался с меховой шкуркой, и подросток только сейчас понял, что позабыл огниво. Конечно, до мельницы было рукой подать, но странное навязчивое желание отведать мясо сырым прочно завладело Робером. Господь милосердный, экое счастье, что кровавую трапезу бывшего графа де Клансье не видела его семья. Пожалуй, трепетный Люсьен кроме немоты рисковал ещё оглохнуть и ослепнуть разом, видя, как его старший брат впивается в кроличью тушку зубами и кровь заливает ему подбородок и залатанную рубаху.

И так, прежде мнивший себя взрослым, приняв кровь оборотня, Робер некоторое время вёл себя словно неразумное дитя. По счастью, он довольно быстро насытился примитивными развлечениями, наконец осознав, что всё происходящее не сон и его выносливость и чутьё никуда не исчезнут. Да и оценить его ловкость было некому. Теперь его волновало лишь одно: сможет ли он, как Симон, оборачиваться волком. Удивительно, но эту неотъемлемую часть существования оборотня и сам Робер, и его наставник вовсе позабыли. Подросток и так и эдак пытался припомнить, что предшествовало превращению, но вынужден был признать, что воочию ни разу не застал сей картины. Да, умирающий Ранкур умудрился поменять человеческий облик, когда Робер на минуту прикрыл глаза, борясь с дурнотой. Но однажды в полночь юный оборотень ясно ощутил, что сейчас свершится то, чего он ждал со страхом и любопытством. Робер выскочил из дому и замер на месте, прислушиваясь к малейшим знакам, что подавало его тело. Вот странная тяжесть охватила плечи. Словно чьи-то тяжёлые ладони заставляли его согнуть спину. Робер попытался выпрямится, но невидимая сила продолжала тянуть его вниз.

– Как это глупо… Пожалуй, мне не стоит противиться… ― пробормотал он, рухнув на четвереньки. Несмотря на ночной сумрак, глаза его прекрасно видели каждую травинку. Дыхание участилось, во рту пересохло. Робер попытался облизнуть губы и вздрогнул, оцарапав язык о что-то острое. Меж тем скулы его заныли, лицо напряглось. Подростка охватил настоящий ужас. Он больше не мог управлять собственным телом, словно оно зажило отдельной жизнью. Едва утихла тянущая боль, как руки его подогнулись, и он упал плашмя, ткнувшись носом в траву. Кажется, прошла целая вечность, пока он решился подняться на ноги, но, опёршись руками, вновь замер и уставился на широкие волчьи лапы, что твёрдо стояли на земле. Внезапный восторг охватил всё его существо.

Получилось! У него получилось! Он обернулся волком! И превращение это отнюдь не причинило ему физических страданий, как и предупреждал Симон. Молодой волк понял голову, и округа огласилась громким победным воем. До самого рассвета Робер наслаждался своим новым обликом, но вёл себя не лучше щенка, что впервые оказался во дворе. Он катался по земле, носился в роще, с разбегу прыгал в речушку и выскакивал обратно, сверкая мокрой шкурой цвета чернёного серебра.

Домой он заявился лишь под утро, неся в зубах дикую утку, что некстати попалась ему на пути. Швырнув добычу на пол, Робер замер и резко выпрямился. И этого оказалось достаточно, чтобы вернуть себе человеческий облик. Силы небесные, всё оказалось ещё проще, чем он мог вообразить. Тело само подсказало, как себя вести. Окрылённый новой победой, Робер рухнул на лежанку, даже не ощипав утку и не накрывшись одеялом. Горячая кровь оборотня избавила его от ночной прохлады.

Спустя две недели Робер начисто позабыл все обещания, что давал старику, и засобирался в город. Право же, он закиснет с тоски в одиночестве на старой мельнице. Не лучше ли приняться наконец за свой план мести и разыскать головорезов, напавших на особняк? Робер старательно избегал мыслей о другой, более веской причине. В отличие от Ранкура, он не питал страсти к уединению, и потребность оказаться в гуще событий заставила его нарушить обещание. Решено, на рассвете он оправится в Руан.

Он кое-как прибрался в комнатушке. В конце концов, заброшенная мельница долгое время служила ему пристанищем, и кто знает, вдруг крайние обстоятельства вынудят укрыться на ней вновь? В сумерках он опять услыхал колокольный звон. Должно быть, звонят к вечерней мессе. Проклятье, он совсем позабыл, что сегодня поминают святого Антуана, в честь которого он получил второе имя. Стало быть, юному оборотню сравнялось пятнадцать. И вот, сидя в одиночестве и с удивлением заметив, что бутылка с сидром пуста, он наполнил стакан водой и пожелал себе удачи в новом облике. Потом он предался воспоминаниям о старике Симоне, и воспоминания эти были так живы, что Робер рассмеялся, припомнив, как хвастал перед Ранкуром умением фехтовать. Желая доказать, что и сам чего-то стоит. Тогда он здорово обиделся на Симона, когда вместо восхищения увидел в его глазах насмешку. А ведь Робер так изящно наносил выпады старой ржавой шпагой, которая невесть откуда взялась на мельнице. Ранкур оказался непобедимым соперником. Ни разу остриё не смогло коснуться даже его одежды, и, в довершение, он ухитрился оказаться за спиной Робера, обхватив его за шею и прислонив к ней клинок. Подросток едва не разрыдался от неловкости. Тогда ему казалось, что повадки хищника ему не доступны и Симон всегда будет сильнее него. Сейчас же он бросил на стоящую в углу шпагу равнодушный взгляд. К чему оно теперь? Это оружие для слащавых господ. Он оборотень и в состоянии расправиться с врагом голыми руками, и ко всему, благодаря науке Ранкура, недурно владеет кинжалом. Робер ухмыльнулся. А не отправиться ли ему в город прямо сию минуту? Но, поразмыслив, решил сперва навестить братишку. Право же, он так давно не видел малыша Люсьена. Даже совестно, что он почти не вспоминал о нём.

На рассвете Робер был уже возле обители. Укрывшись за кустами орешника, он довольно долго ждал, когда ворота откроются, опасаясь, что монахи и вовсе отправились на праздничную службу в город и его ожидания напрасны. Но вскоре к воротам подъехала крытая повозка, и крестьянин постучал в двери. Вышел старый настоятель, за ним гуськом шли братья. Последним семенила маленькая фигурка в накинутом капюшоне.

– Обен, поторопись, сын мой, ― обернувшись, произнёс настоятель и, осенив себя крестом, забрался в повозку. Один из монахов подхватил Люсьена и помог взобраться следом.

Робера кольнуло неприятное чувство. Вид брата в унылой рясе, и по-прежнему молчаливого, вызвал у него досаду. Впрочем, Люсьену наверняка пришлась по душе такая жизнь. В отличие от старшего брата, он вечно торчал за книгами и, открыв рот, слушал наставления гувернёра. Уму непостижимо, как супруги де Клансье умудрились произвести на свет столь не похожих друг на друга сыновей. И Робер, пожав плечами, двинулся прочь. Любопытство и жажда приключений гнали его вперёд к неизведанной жизни. И, дабы усилить таинственность похода, подросток отправился в Руан подземным ходом старика Симона. Пожалуй, это отличная мысль. В конце концов, он должен знать, куда он ведёт.