Золотая дорога

Глава 3. Рождественская арфа

Воодушевление в доме Кингов росло по мере приближения Рождества. Атмосфера искрилась секретами. Все предшествующие недели дети проявляли ужасную скупость и скрупулезно пересчитывали накопленное. Загадочные кусочки рукоделия тайком переносились с места на место, отдельные личности шептались друг с другом по углам, и никто и не думал дуться на эти совещания, что непременно случилось бы в любое другое время года. Фелисити пребывала в своей стихии, ибо вместе с матерью была целиком поглощена приготовлениями к празднику. Сесили и Рассказчицу исключили из этого процесса: тетя Джанет с безразличием, а Фелисити – с демонстративным самодовольством. Сесили приняла обиду близко к сердцу и пожаловалась мне.

– Я так же принадлежу к этой семье, как и Фелисити, – сказала она с той долей возмущения, которая вообще была ей доступна, – и мне кажется, не стоит ей гнать меня отовсюду. Я хотела перетереть изюм для рубленой говядины, а она сказала, мол, нет, сама это сделает, потому что рождественская рубленая говядина – очень особенное блюдо, как будто я изюм правильно перетереть не смогу! Мне аж дурно становится от того, как Фелисити нос задирает со своей готовкой, – заключила Сесили в сердцах.

– Вот бы она хоть иногда ошибалась на кухне, – посочувствовал я. – Сразу бы поняла, что ничуть не лучше других.

Все приходившие по почте посылки от далеких друзей попадали в руки тети Джанет и тети Оливии, и открывать их не дозволялось до рождественского дня. Как же медленно тянулась эта неделя! Впрочем, долгожданный день все-таки настал – серый, хмурый, студеный, однако наполненный задором и яркой, словно красная роза, радостью. Дядя Роджер, тетя Оливия и Рассказчица пришли рано и остались на весь день; Питер тоже явился – с сияющей утренней физиономией, и был встречен торжествующими приветственными криками, ибо мы опасались, что он не сможет провести Рождество с нами, поскольку его мать хотела, чтобы на праздник он был дома.

– Ясное дело, придется мне остаться с ней, – скорбно сетовал накануне Питер, – но индейки на ужин не будет, ма это не по карману. И она вечно плачет по праздникам, говорит, дескать, они заставляют ее вспоминать отца. Она, конечно, не виновата, но все это не больно весело. Моя тетя Джейн не проливала бы слезы. Тетя Джейн говаривала, что, мол, не встречалось ей покуда мужчины, из-за которого стоило бы глаза портить. В общем, придется мне, видать, провести Рождество дома.

Однако в последний момент миссис Крейг получила приглашение от своей кузины в Шарлоттауне, и Питер, которому дали выбор – ехать с ней или остаться с нами, с удовольствием выбрал второе. Так что вся наша компания была в сборе, не считая Сары Рэй, которую мы звали, но ее мать не разрешила ей прийти.

– Ох уж эта мама Сары Рэй, – резко высказалась Рассказчица. – И без того всю жизнь мучает бедного ребенка, так еще и на праздник не пускает.

– У Сары сердце разрывается оттого, что она не может прийти, – участливо откликнулась Сесили. – Мне кажется, я и сама не смогу получать удовольствие, думая про нее – как она сидит дома одна и, скорее всего, читает Библию, а у нас тут праздник.

– Бывают занятия и похуже, чем Библию читать, – укоризненно вставила Фелисити.

– Но миссис Рэй заставляет ее делать это в качестве наказания, – возразила Сесили. – Когда Сара плачет из-за того, что ей хочется куда-то пойти, – а сегодня-то она точно будет плакать, – миссис Рэй заставляет ее читать семь глав из Библии. Не думаю, что так можно полюбить Библию. И я не смогу с ней потом обсудить вечеринку, а это минус половина веселья.

– Ты сможешь ей все рассказать, – заметил Феликс.

– Рассказывать не то же самое, что обсуждать, – отрезала Сесили. – Слишком односторонне.

Процесс открывания подарков доставил нам массу удовольствия. Некоторым досталось больше, чем другим, но все мы получили ровно столько, чтобы никто не чувствовал себя незаслуженно обделенным. От содержимого коробки, которую Рассказчице отправил из Парижа ее отец, глаза у нас полезли на лоб – столько внутри оказалось прекрасных вещей. Среди них выделялось красное шелковое платье – не такого яркого, пламенного оттенка, как прошлое, но густого темно-красного цвета, со всевозможными одурманивающими разум воланами, рюшами и бантами; а к платью прилагались еще маленькие красные атласные туфельки с золотыми пряжками и каблучками – тетя Джанет аж руками всплеснула от ужаса. Фелисити надменно бросила, что, казалось бы, Рассказчице красный должен был уже приесться, и даже Сесили поделилась со мной мыслью, что когда получаешь столько вещей сразу, то не ценишь их так, как если бы их было всего несколько.

– Мне никогда не надоест красный, – сказала Рассказчица. – Просто обожаю его – он такой роскошный и яркий. В красном я чувствую себя намного умнее, чем в любом другом цвете. Мысли так и текут мне в голову одна за другой. Ах ты, мое дорогое платьице – мое милое, блестящее, красное, как роза, сверкающее шелковое чудо!

Она приложила платье к себе и протанцевала по кухне.

– Хватит дурачиться, Сара, – одернула ее тетя Джанет. Она была добрая душа, наша тетя Джанет, и в ее пышной груди билось мягкое, любящее сердце. Однако бывали моменты, когда она с трудом мирилась с тем, что дочь бродяги-авантюриста (именно так он ей виделся) Блэра Стэнли наряжается в шелковые платья, тогда как ее собственные дочери должны носить клетчатые хлопчатобумажные или муслиновые платья, ибо в те дни, если тебе довелось уродиться женщиной, приходилось почти всегда довольствоваться единственным шелковым платьем за всю жизнь.

Рассказчица также получила подарок от Несуразного Человека – небольшой потрепанный томик с изрядным количеством пометок на полях.

– Это ведь не новая, а старая книга! – воскликнула Фелисити. – Вот уж не думала, что Несуразный Человек к тому же еще и скряга.

– Фелисити, ты не понимаешь, – принялась терпеливо разъяснять Рассказчица. – И полагаю, я не смогу заставить тебя понять. Но попытаюсь. Я в десять раз больше ценю такую книгу, чем новую. Это же одна из его собственных книг, разве ты не видишь? Он прочел ее сотню раз и полюбил ее, и они стали друзьями. Новая книга только что из магазина совсем не то. Она ничего не значит. Я считаю, этот его подарок – прекрасный комплимент. Я горжусь им больше, чем всем остальным, что мне подарили.

– Ну и пожалуйста, – ответила Фелисити. – Да, я этого не понимаю и не желаю понимать. Я бы никому не подарила на Рождество старую вещь и никому бы не сказала спасибо, если бы такое подарили мне.

Питер был на седьмом небе, потому что ему достался подарок от Фелисити – и, сверх того, сделанный ее собственными руками. На картонной книжной закладке шерстяной нитью был сработан красивый желто-красный кубок, а внизу, под кубком, зеленые буквы складывались в торжественный призыв: «Не трогай чаши»[5]. Питер отнюдь не страдал привычкой к излишествам, он не заглядывался даже на вино из одуванчиков, и мы не поняли, с чего вдруг Фелисити избрала такой сюжет. Но Питеру понравилось решительно все, так что никто не отважился омрачить его счастье критическими замечаниями. Позже Фелисити разъяснила мне, что сделала для него такую закладку, потому что его отец крепко выпивал, прежде чем бросил семью.

– Я решила, надо его вовремя предостеречь, – сказала она.

Даже Пату досталась голубая ленточка, которую, впрочем, он сорвал с шеи и потерял через полчаса после того, как ее завязали. Пату были чужды спесивые попытки украсить свое физическое обличье.

Рождественский обед, достойный чертогов Лукулла[6], удался на славу; мы съели куда больше, чем следовало, и никто не посмел запугать нас последствиями обжорства в этот единственный день в году. А вечером – о, упоение и восторг! – мы отправились на праздник к Китти Марр.

Стоял чудесный декабрьский вечер. В течение дня колкий утренний воздух постепенно смягчался, пока не стал осенним. Снега не было, и длинные поля, тянущиеся вниз по склонам холма от усадебного дома, выглядели бурыми и рыхлыми. Странная сонная тишь спустилась на лиловую землю, на темный хвойный лес, на окраины долины, на увядшие луга. Природа словно с удовлетворением сложила натруженные руки и теперь отдыхала, предвкушая, как вскоре ее одолеет долгая зимняя дремота.

Сперва, когда пришли приглашения на праздник, тетя Джанет сказала, что нам туда нельзя; однако в нашу защиту выступил дядя Алек, возможно под влиянием тоскливого взгляда Сесили. Если у дяди Алека и были любимчики среди детей, так только Сесили, и в последнее время он стал еще больше ей потакать. Я то и дело замечал, как пристально он смотрит на дочь, и, следуя за его взглядом и его мыслью, я тоже каким-то образом узрел, что она бледнее и худее, чем была летом, и что ее нежные глаза кажутся больше, а в моменты покоя на ее личико сходят усталость и изнеможение, и оно делается очень умилительным и трогательным. А еще я слышал, как дядя Алек говорил тете Джанет: мол, не нравится ему, как это дитя все более походит на тетю Фелисити.

– С Сесили все в полном порядке, – резко ответила тогда тетя Джанет. – Она просто очень быстро растет. Не глупи, Алек.

Впрочем, после этого Сесили доставалась кружка сливок тогда, когда нам полагалось лишь молоко, и тетя Джанет придирчиво следила, чтобы ее младшая дочь, выходя на улицу, непременно надевала галоши.

Однако этим веселым рождественским вечером никакие страхи и смутные предзнаменования грядущих напастей не омрачали наших сердец и лиц. Сесили, со своими мягко сияющими глазами и блестящими каштановыми волосами, выглядела ярче и симпатичнее, чем когда-либо. Для красоты Фелисити невозможно было подобрать слов, а что до Рассказчицы, то она, на волне воодушевления в своем красном шелковом наряде, источала очарование и привлекательность куда более сильные, чем ее обыкновенная миловидность, – и это несмотря на тот факт, что тетя Оливия категорически запретила красные атласные туфельки и безжалостно навязала племяннице толстые ботинки.

– Я прекрасно понимаю, как тебе хочется надеть их, – сказала тетя Оливия со смешливым сочувствием, – но на декабрьских тропах слякоть, и если уж тебе идти пешком до Марров, то точно не в этой легкомысленной парижской обувке, которую и галошами не уберечь. Так что собери свое мужество, дитя мое, и покажи, что дух твой превыше красных атласных туфелек.

– К тому же, – встрял дядя Роджер, – это красное шелковое платье и так разобьет сердца всей женской мелюзги на празднике. А если еще и туфельки добавить, то девицы вконец скиснут. Не делай этого, Сара. Оставь им хоть крошечную лазейку для веселья.

– О чем это дядя Роджер говорит? – прошептала Фелисити.

– О том, что вы, девчонки, просто помираете от зависти, глядя на платье Рассказчицы, – пояснил Дэн.

– Я лично не склонна к зависти, – надменно проговорила Фелисити. – Пусть себе надевает это платье сколько влезет – с ее-то цветом лица.

Как бы то ни было, праздник нам невероятно понравился, всем до единого. Мы весело болтали по дороге домой, шагая мимо сумрачных, затененных полей, иссеченных серебристыми звездными лучами, и Орион свершал над нами свой величавый путь, а багровая луна выкарабкивалась из-за кромки горизонта. Часть дороги нас сопровождал напевающий во тьме ручеек – беспечный и безответственный бродяга долин и глухомани.

Фелисити и Питер шли не с нами. В тот рождественский вечер чаша Питера явно переполнилась счастьем. Выйдя из дома Марров, он храбро обратился к Фелисити:

– Можно, я провожу тебя домой?

И Фелисити, к нашему вящему изумлению, взяла его под руку и дальше зашагала с ним. Манерность ее не поддавалась никакому описанию и ничуть не поколебалась от насмешливого присвиста Дэна. Что до меня, то я сгорал от жгучего тайного желания попросить у Рассказчицы разрешения проводить до дома ее, но мне никак не удавалось набраться мужества. Как же я завидовал легкости и непосредственности Питера! Не тягаться мне в этом с ним – и потому Дэн, Феликс, Сесили, Рассказчица и я шли рука об руку через рощу Джеймса Фрюэна, все теснее прижимаясь друг к другу, ибо в ельнике пели какие-то потусторонние арфы, и кто знает, что за пальцы касались этих струн. Под напором ночного ветра тяжелые хвойные ветви терлись об усыпанное звездами небо, и над нашими головами плыла могучая полнозвучная музыка. Вероятно, эти эоловы гармонии и напомнили Рассказчице об одной стародавней легенде.

– Я вчера вечером прочитала одну чудную историю в книжке тети Оливии, – начала наша подруга. – Называется «Рождественская арфа». Хотите послушать? Мне кажется, она очень подходит к этой части дороги.

– А там нет ничего про… про привидения? – смущенно поинтересовалась Сесили.

– Нет, я бы ни за что не стала рассказывать здесь историю о привидениях. Мне бы и самой было слишком страшно. Эта история – про одного из пастухов, которые видели ангелов в первую ночь Рождества. Он был совсем юным и всем сердцем любил музыку. Ему ужасно хотелось научиться доносить до людей мелодии, наполнявшие его душу, но у него ничего не получалось. Арфа у него была, и он часто пытался играть на ней, однако из-под неловких пальцев выходила такая какофония, что товарищи осыпали его насмешками да издевками и обзывали безумцем, потому что он не желал бросать это занятие и, вместо того чтобы сидеть с ними у костра и обмениваться байками, коротая долгие ночные бдения возле овечьих отар на холмах, устраивался в сторонке с арфой в руках и глядел в небо. Приходящие из великой тишины мысли были ему намного милее громкого смеха приятелей. Он никогда не терял надежды, и порой она срывалась с его губ в виде молитвы о том, чтобы однажды ему удалось выразить эти мысли в музыке и подарить их усталому, измученному и забывчивому миру. В ночь Рождества он вместе с товарищами пас овец на холмах. Было зябко и темно, так что все, кроме него, с радостью сгрудились вокруг костерка. Он же, по своему обыкновению, сидел в отдалении один, с арфой на коленях и великой жаждой в сердце. Но тут в небе над холмами разлился дивный свет, словно ночная тьма вдруг расцвела мириадами сверкающих бутонов, и все пастухи узрели ангелов и услышали их пение. Ангелы пели, а арфа в руках юного пастушка вдруг негромко заиграла сама собой. Он слушал и понимал, что арфа подыгрывает ангельской музыке и что в этой музыке – все его надежды, чаяния и устремления. С той самой ночи, когда бы он ни брал в руки арфу, она играла ту же музыку; и пастушок бродил по белу свету с арфой, от звуков которой исчезали ненависть и распри и воцарялись мир и благость. Кто слышал ту арфу, тому больше не приходили в голову дурные мысли; кто слышал ее, тот больше не чувствовал безнадежности, отчаяния, горечи и злости. Стоило человеку хоть раз прикоснуться к ангельской музыке, как она поселялась в его душе, сердце и жизни, навсегда становясь частью его самого. Шли годы, пастух состарился, сделался согбенным и слабым, но он по-прежнему бродил по городам и весям, чтобы арфа несла всему человечеству весть о рождественской ночи и ангельском гимне. В конце концов силы покинули его, и однажды темной ночью арфист упал на обочине дороги. Однако, пока дух его отходил, арфа продолжала играть, и ему привиделось, будто перед ним предстал Сияющий, глаза которого горели дивным звездным светом, и Он заговорил с пастухом:

«Приветствую тебя. Музыка, которую эта арфа играла так много лет, есть лишь эхо любви, милосердия, чистоты и красоты, присущих твоей собственной душе; впусти ты хоть раз за время странствий в душу свою зло, зависть или эгоизм, арфа твоя умолкла бы. Теперь настает конец твоей жизни, но то, что ты отдал людям, конца не имеет и пребудет в мире вечно. Пока мир жив, небесное звучание рождественской арфы будет услаждать человеческий слух».

Взошло солнце; старый пастух лежал мертвый на обочине дороги с улыбкой на лице и арфой в руках, и все струны арфы были порваны.

Как раз к концу истории мы вышли из ельника, и на холме перед нами уже высился дом. Приглушенный свет в кухонном окне свидетельствовал, что тетя Джанет и не думала идти спать, пока вся ее мелюзга не вернется с праздника в целости и сохранности.

– Ма нас ждет, – констатировал Дэн. – Вот будет смешно, если она случайно выйдет за дверь, а там торжественно выступают Фелисити с Питером. Она наверняка рассердится… Ведь уже почти полночь.

– И скоро закончится Рождество, – вздохнула Сесили. – Правда, хорошее оно вышло? Первое Рождество, которое мы провели все вместе. Как думаете, будет еще такое?

– И не одно, – жизнерадостно отозвался Дэн. – Почему нет-то?

– Ну, я не знаю, – ответила Сесили, чуть-чуть замедляя шаг. – Просто сейчас все кажется немного чересчур прекрасным, чтобы длиться долго.

– Если бы у Уилли Фрейзера хватило пороху, как у Питера, то мисс Сесили Кинг, возможно, не приуныла бы, – многозначительно высказался Дэн.

Сесили тряхнула головой и воздержалась от ответа. В самом деле, бывают такие замечания, которые юная леди прямо-таки обязана пропустить мимо ушей.

Глава 4. Новогодние обещания

Нам не досталось белого Рождества, но зато достался белый Новый год. Как раз между двумя этими вехами случился сильный снегопад. В саду наших прежних услад наступила зима – самая настоящая зима, и трудно было поверить, что когда-то здесь обреталось лето или что когда-нибудь сюда вернется весна. Пропали птицы, и некому было петь лунные мелодии, а тропа, некогда усыпанная душистым яблоневым цветом, теперь лежала под куда менее душистыми сугробами. И все же в лунную ночь, когда заснеженные аркады блестели, словно бульвары из слоновой кости и хрусталя, а голые деревья отбрасывали на них трепетные тени, сад представал чудесным местом. На укрытой гладким серебристым покрывалом Тропе дяди Стивена лежало заклятье белой магии. Она казалась первозданной и дивной, точно жемчужная улица нового Иерусалима.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

 Цитата из стихотворения «Труд» Каролины Фрэнсис Орне (1818–1905). – Здесь и далее примеч. перев.

2

 Флажной сигнал, поднятый адмиралом Нельсоном на флагманском судне британского флота перед Трафальгарским сражением 21 октября 1805 года.

3

 Александр Поуп. Сатира I. Мистеру Фортескью из «Подражания сатирам и эпистолам Горация».

4

Тори – британская консервативная партия.

5

«Touch Not the Cup» (англ.) – название популярного рождественского гимна.

6

Луций Лициний Лукулл – известный римский полководец (ум. 56 до н. э.), устраивал пиры невиданной роскоши.