Охота на мудрецов
- -
- 100%
- +
– Весь третий этаж мой, – рассказывает Наилий. – Замок установлен только на главном и запасном выходах. Внутри можно перемещаться свободно. Чувствуй себя хозяйкой.
Смущенно опускаю глаза и гадаю, сколько недель потребуется, чтобы хотя бы выучить расположение комнат.
– И помни, что для всех бытовых проблем есть виликусы. Рядовые, занятые уборкой, стиркой, приготовлением пищи, – генерал замедляет шаг и смотрит в глаза. – Я не запрещаю тебе бывать на кухне и в других хозяйственных помещениях, но не хочу, чтобы моя женщина тратила на это время.
– Чем же мне тогда заниматься?
Вопрос звучит сам собой, а Наилий в ответ лукаво улыбается. Намек понятен, но он продолжает:
– Ты мудрец. Работай, учись. Все, что понадобится, спрашивай у меня или Флавия. Либрарий живет здесь же на втором этаже, как Рэм и другие офицеры. Знаю, что у генералов так не принято, но три этажа для меня слишком много.
Наилий широким жестом обводит помещение. Огромное, заполненное светом и почти пустое. Мебели мало, я бы даже сказала, что её нет. Белые шкафы с глухими дверцами, напольные светильники и стол в центре в окружении десятка стульев с низкими спинками. Совещания здесь проводят?
– Хорошо, постараюсь не нарушать ритма жизни особняка, – тихо говорю в ответ, – не волнуйся за меня. Скучать не буду и путаться под ногами тоже.
Наилий хмурится, но молчит. Берет за руку и ведет дальше. Поднимаемся по широкой лестнице наверх. Ступени из темного стекла словно висят в воздухе. Не могут они удерживать наш вес, едва касаясь краями стен. Ступаю и боюсь упасть, цепляясь за локоть генерала. Наилий открывает замок двери третьего этажа, и у меня в груди ёкает. Мой дом. Повторяю, катая слово ягодой на языке, пробую на вкус и прислушиваюсь к ощущениям. Странно. Ничего. Все та же выстуженная чистота и стерильность интерьера с обложки журнала. Прихожая, где мы разуваемся, гостиная с камином и телевизионной панелью, спальня с кроватью, застеленной темно-синим покрывалом, – нарисованные в графическом редакторе модели, лишенные индивидуальности. Ищу глазами хоть что-нибудь, говорящее о том, что Наилий здесь живет. Забытую на спинке стула рубашку, вещмешок в углу, хотя бы планшет на тумбе, но нет. Чисто, прибрано, безлико. И ненавистное окно во всю стену фасада. На улице ночь, и даже силуэтов деревьев в парке не видно. Молча снимаю покрывало с кровати и решительно иду к окну.
– Что ты хочешь сделать? – удивленно спрашивает генерал.
– Спрятаться от посторонних глаз.
Прикусываю нижнюю губу и думаю, где достать гвозди с молотком и можно ли их вбить в стену.
– Покрывалом? – смеется Наилий. – Ты его на окно вешать собралась?
Решительно разворачиваюсь и морщу лоб.
– Да, а как иначе?
Генерал садится на кровать, достает из кармана планшет, водит пальцами по экрану, а стекло в окне темнеет до насыщенного синего оттенка, отражая моё удивленное лицо.
– Электрохромное стекло, – поясняет Наилий, – прозрачное, пока под напряжением, но, стоит выключить, становится матовым. Управляется с планшета, либо справа от тебя есть выключатель.
Должно быть, вид у меня глупый и растерянный, но генерал перестает улыбаться и зовет:
– Иди ко мне. Вместе с покрывалом.
Дую губы, но медленно приближаюсь к кровати. Генерал ждет, пока между нами останется один шаг, резко встает, хватает меня в охапку и роняет на кровать. Смеюсь от хулиганской выходки, но недолго. Мы наслаждаемся первым за день пьянящим поцелуем. Веду ладонями по плечам генерала, задевая нашивки на комбинезоне, обнимаю за шею, но он отстраняется.
– Окно – не самая большая проблема. В спальне две камеры, и обе включены. Посмотри под потолок. Видишь, подмигивают красными огоньками?
Действительно, камеры. Частично спрятаны за прямоугольную конструкцию на потолке, но бдят без устали. А где-то внизу в комнате охраны за нами следит Рэм или его подчиненные. Желание раздевать Наилия и даже просто спать здесь пропадает мгновенно. Дергаюсь, чтобы выбраться из-под тела генерала, но он прижимает крепче.
– Подожди, успокойся. Один звонок. Только уши закрой.
Подчиняюсь, прижимая ладони к голове, а генерал достает из кармана гарнитуру. Зло шипит в переговорное устройство, а до меня доносятся обрывки ругательств вместе с именем начальника службы безопасности. Через несколько мгновений красные лампочки гаснут. Наилий прячет гарнитуру и кивает, что можно слушать.
– Для кого-то паранойя – профессия, – виновато улыбается он.
Прогоняю образ лысого стервятника из головы, желая на прощание сдохнуть когда-нибудь от любопытства. Смотрю, как генерал кладет планшет на тумбочку, и во мне просыпается озорство. Чтобы обжить комнату, в ней нужно раскидать вещи. Желательно забросить что-нибудь на шкаф или повесить на люстру. Расстегиваю молнию военного комбинезона, вспоминаю, что в карманах могут быть другие гаджеты, и решаю пощадить. Медленно спускаю черную ткань с плеч, но Наилий нетерпеливо выбирается из формы сам. Быстро и легко. Дергает липучки рубашки, и я едва успеваю её отобрать и зашвырнуть всё-таки под потолок. Он вынимает меня из платья, и на покрывало падает карточка Публия вместе с квадратной упаковкой. Генерал смотрит на неё с недоумением.
– Капитан Назо сказал отдать тебе, – говорю и почему-то краснею. Понятия не имею, что там, но предчувствие странное. Наилий вздыхает, кивает и откладывает карточку с упаковкой в сторону.
– Надо, значит надо, – шепчет генерал. Чувствую вес его тела, прикосновения рук и поцелуи. Жадные, ненасытные, будто мы не виделись много циклов. Ночная прохлада уходит, на прощание скользнув дыханием ветра по обнаженному бедру. Наилий следом ведет рукой, ласкает и подхватывает под спину, чтобы раскрылась и обняла ногами. Распахиваю глаза под звук разрываемой упаковки. Не успеваю разглядеть, как генерал прячет это между нами. А потом я снова краснею и зажмуриваюсь. Хорошо, что не стала расспрашивать. Он упирается в меня, и я забываюсь. Выгибаюсь со стоном, прижимаясь крепче. Горячий, твердый и весь мой. Пью поцелуи, дышу с ним одним воздухом. До безумия, до пелены перед глазами. Хочу так, что готова кричать. Почти насаживаюсь на него сама, но Наилий опережает. Заполняет собой без остатка. Плавно и нежно. Раскачивается, входя в ритм. Стонет сам так тихо и возбуждающе. Мы падаем в эту бездну вдвоем. Всегда вверх. Не выходя из кольца рук, ощущая жар и сладкую боль. Томительную, невозможно прекрасную. Генерал целует в шею, шепчет, как сильно любит, гася свою ярость, не давая демонам вырваться наружу. Я слышу наш ритм выдохами на каждый его толчок. Все чаще и все глубже. Еще и еще. Пока тело не начинает молить о разрядке. Наилий вжимает в кровать и почти кричит. Судорога накрывает волной, лишая остатков сил, погружая во тьму. Туда, где нет никого, кроме нас, и только сердце отсчитывает удары. Генерал перекатывается на спину, укладывая меня на грудь. Осторожно убирает с моего лица пряди волос. Ловит губами кончики пальцев, когда пытаюсь погладить по щеке, и улыбается.
– Семь дней где угодно, но только не на кровати.
Смеюсь, вспоминая терму и подсобку, деревянный настил в комнате кадетов интерната, диван в резиденции.
– Ничего не имею против кровати, но без неё тоже неплохо.
Наилий прикрывает глаза, успокаивая дыхание. Нос в веснушках блестит от капелек пота, волосы в совершенном беспорядке, а я любуюсь Его уставшим, но довольным Превосходством. Только ощущение блаженства длится недолго. На лбу генерала собираются напряженные складки, и он спрашивает:
– Почему тебе нельзя зачать?
Спускаюсь с него на кровать и накрываюсь простынею, чтобы не замерзнуть под климат-системой. Не готова я сейчас к разговору. Не знаю, как признаться и не сдать при этом Публия Назо. Решаю начать издалека.
– Родимся ли мы мудрецами или правителями, зависит только от души, а она воплощается в любом теле, не глядя на родителей и генетику. У звезд может родиться мудрец, а у правителей ремесленник. Нашим детям по наследству передаются только наши болезни тела, но никак не интеллект или способности мудрецов.
Генерал садится на кровати и внимательно смотрит на меня. Знаю, что звучит как лекция, но иначе не объяснить.
– Мои дети тоже будут шизофрениками, как их мать. И если не родятся мудрецами, то не смогут принять болезнь и справиться с ней. Их навсегда закроют в психиатрических клиниках без шанса на нормальную жизнь. Риск слишком велик. Всех мудрецов стерилизуют не просто так. Чтобы мы не плодили ущербного потомства.
Говорю и боюсь разрыдаться. Собственные надежды тают быстрее снежинок на ладони. На что я надеялась, упрашивая Публия? Зачем оттянула неизбежное?
– Бред, – морщится Наилий, – ты нормальнее меня. Нет никакой шизофрении, и поэтому я против стерилизации.
Замираю, не договорив. Генерал не знает про паразита, с которым я общаюсь мысленно. Даже если захочет запретить, то слово Наилия будет против слова Публия, который в курсе существования голоса в моей голове. Я могу пройти повторное освидетельствование, только если буду врать, что никого не слышу. Самой себе врать прежде всего. Своими детьми рисковать. Но я не могу признаться. Не сейчас. Чем меньше цзы’дарийцев знают про Юрао, тем лучше. А еще я до дрожи боюсь увидеть в глазах генерала шок и презрение после моих откровений. «Нет, это не бред. В моей голове живет дух по имени Юрао, и он очень хочет в кого-нибудь вселиться, чтобы через чужое тело у нас с ним была близость».
– Сколько у тебя детей? – спрашиваю я Наилия.
– Тридцать четыре, – отвечает он, не раздумывая.
– Пятнадцать девочек и девятнадцать мальчиков? Первенец, наверное, старше меня.
– Нет, младше, – отвечает генерал и хмурится. Не ждал от меня такой осведомленности? – Ему еще три цикла до окончания училища. Зовут Дарион. Похож на меня как брат-близнец. Причуда наследственности.
Киваю и молчу, не в силах продолжать разговор. Чувствую, что забираюсь туда, куда не следует. Не мне думать о том, сколько у генерала должно быть детей. Как он их воспитывает, легко ли мальчикам в училище, дал ли возможность сыновьям выбрать иную судьбу? Самого Наилия, как я помнила, никто не спрашивал.
– Дэлия, я буду рад, если у нас с тобой появятся дети, – тихо говорит генерал, так и не дождавшись от меня ни слова. – Операции ведь еще не было?
Отрицательно качаю головой.
– Что вы решили с Публием? – продолжает спрашивать генерал. Клещами тянет из меня слова. – Дэлия, я знаю, что капитан Назо не очень аккуратно исполняет некоторые инструкции. Но боится Публий совсем не меня. У врачей в погонах, кроме военного трибунала, еще и медицинская коллегия. А там я не имею права голоса. Поэтому покрываю капитана точно так же, как многие его пациенты. Просто молчу.
Все равно чувствую себя предательницей. Бормочу про барьер на пять циклов и закрываю рот ладошкой. Наилий думает. Дважды порывается что-то сказать, а потом просто обнимает. Принял, согласился. Выдыхаю и мысленно благодарю всех несуществующих богов.
Глава 22. Приговор мудрецам
Утром нас никто не будит. Отгул у генерала. Даже кошмары не дергают меня и не заставляют кричать. Светило едва пробивается через затемненное стекло, и я бы вовсе не просыпалась, но Наилий целует в висок. Расчесывает пальцами пряди моих волос и тихо шепчет:
– Дэлия, мы завтрак проспим.
Морщу нос в наигранном недовольстве и ворчу, что еще немного, совсем чуть-чуть. Генерал целует в плечо, накрывает покрывалом и встает с кровати.
– Я на тренировку. Умывайся, одевайся. Два крайних левых шкафа – твои.
Говорит и идет к высоким белым стеллажам. Сдвигает дверь в сторону, а я недоуменно смотрю на одежду, висящую в ряд. Сколько здесь вешалок? Наилий удивлен не меньше меня.
– Я дал Флавию задание подобрать тебе несколько платьев. Вижу, либрарий увлекся.
Генерал достает из своего шкафа штаны для тренировок, одевается, кивает мне и уходит. А я смотрю на результат чрезмерного усердия лейтенанта Прима. Белое, бирюзовое, бордовое, терракотовое, бежевое, изумрудное, кобальтовое. И это только платья. Брюки, юбки, блузки. Да мне до конца жизни и половины не износить до дыр. Радует то, что вкус у Флавия отменный. Можно одеваться и не крутиться перед зеркалом, переживая, идет или нет. Идеально.
Завтракаю уже одетая для прогулки в бежевые брюки и белую блузку. Стол накрывали виликусы. Бесшумные и незаметные тени, скользящие по комнатам третьего этажа. Только писк дверного замка сообщает об их появлении. Генерал не замечает присутствия рядовых, будто это не живые цзы’дарийцы, а дроны-уборщики. И они проходят мимо, не поднимая глаз. Не приветствуют, не задают вопросов. Пока мы здесь, вообще стараются не показываться. Неуютно от их безмолвия. В санитарах психиатрических клиник больше жизни.
Наилий почти все время молчит. За завтраком вежливо хвалит мой наряд и рассказывает о погоде. Теплая. Безветренная. С трудом проглатываю остатки омлета и запиваю апельсиновым соком. Зря я надеялась, что легко привыкну к новому дому. Однако со своими правилами в чужие игры не полезу.
Пока спускаемся по лестнице, генерал церемонно держит под руку. Словно на бал ведет. У главного входа встречает вечно хмурый Рэм. Разговор про сканер у ворот отвлекает мужчин, и я, потакая любопытству, ныряю в облако привязок майора. Фиолетовая на сюзерена пульсирует. Служебное рвение у лысого стервятника искреннее. Пересчитываю зеленые нити и улыбаюсь. Мало. У выпускников училищ, зеленых кадетов, больше. Понятно теперь, откуда столько презрения ко мне. Не балуют женщины вниманием. Жаль. Значит, будем с майором точить друг об друга зубы, как когда-то со старшим санитаром. Дэцим оставил меня в покое не раньше, чем его самая крепкая зеленая привязка реализовалась.
Погода и правда чудесная. Наилий в темно-синем костюме одет слишком тепло. На равнине ранняя весна, как в горах лето. Воздух пропитан ароматом цветения, и трава уже должна доходить до пояса, но на территории особняка её безжалостно состригают до жесткого и колючего газона.
– Я возьму машину. Подождешь здесь? – спрашивает Наилий.
– Может лучше пешком?
– Нет, апельсиновая роща слишком далеко, – возражает генерал, – ты устанешь.
Подчиняюсь и в этот раз. Машина та же. Черный агрессивный монстр. Мысленно сравниваю с Рэмом и улыбаюсь. Наши вкусы и привычки иногда говорят больше, чем мы сами. По дороге опускаю стекло в двери машины и подставляю лицо теплому ветру. Светило мелькает золотыми зайчиками в густой листве деревьев. Птицы поют на разные голоса. Умиротворенно, спокойно. Наилий водит аккуратно и медленно, совсем не так, как летает. Не отрывает взгляд от дороги и держит руль крепче, чем нужно.
– В воздухе легче, правда? – поднимаю стекло и оборачиваюсь к генералу. – Нет дорожного полотна, обочин, перекрестков.
– Светофоров, пешеходов, – подхватывает он, – и пробок. Вообще нет границ. Даже тех, что здесь.
Наилий касается пальцем виска и продолжает:
– Столько свободы, сколько ты можешь осознать.
– Если свобода вообще существует, – вздыхаю я. – И мы не мухи в паутине. Кто сильнее, тот активнее дергается. И, кажется, будто еще немного – и вырвется. Но где-то далеко в листве прячется паук, которому наши барахтанья смешны. Сожрет всех. И зовут паука – время. Вот я и думаю иногда, а стоит ли дергаться? Или лучше смириться?
– Стоит, – серьезно отвечает генерал, – паутину можно порвать. Разрушить можно вообще все. Главное – ответить себе на вопрос: «Зачем?»
Вспоминаю, как на этот вопрос отвечали Сновидец с Телепатом, задумывая убийство двух генералов. Счастливой жизни хотели вне стен психушки. Так сильно хотели, что весь мир видели в огне.
Наилий паркуется перед апельсиновой рощей, огороженной плетеным забором. Выходит первым и подает мне руку. Траву здесь никто не косил. Она лежит мягким, пушистым ковром, по которому приятно ходить. Его Превосходство забирает из багажника два коврика для тренировок, свернутых в трубки, и вещмешок.
– Обед на свежем воздухе? – с улыбкой спрашиваю я.
– Почему нет?
Генерал вешает на плечо вещмешок и легко перепрыгивает через забор. Препятствие низкое, но я не рискую. Перешагиваю. Аромат цветов апельсиновых деревьев кружит голову. Пропитывает одежду и вымытые утром волосы. Вернусь в особняк и буду благоухать сильнее, чем от парфюма. Деревья раскидистые, с густой зеленой кроной. Мелкие цветы стыдливо прячутся за жесткими листьями. Скоро ветки отяжелеют от оранжевых плодов и будут устало ронять их в траву. И тогда запах станет еще ярче. Как от Наилия на пике его силы. Генерал срывает белый цветок и подходит ко мне.
– Когда я летел на равнину, чтобы стать майором пятой армии, у катера отказал двигатель. Пилот сотворил чудо и посадил машину. Прямо на апельсиновые деревья. Мы выбрались наружу, вызвали транспорт и сидели, ждали. И в какой-то момент я почувствовал этот запах. Первый чужой запах на равнинном материке. Крутил головой как дурак и не мог понять откуда. Неужели такой маленький цветок способен вытеснить все остальные запахи? Просочиться в каждую щель и прочно обосноваться, так что вытравить невозможно. Я мял его в руках и думал, что тоже смогу все. Стану здесь своим и буду держать сектор крепко. И получалось, пока не появились мудрецы.
К концу фразы на переносице генерала появляется глубокая морщина. Перемена настроения разительна. Он сам как жесткий лист. Заденешь неосторожно острый край – порежешься.
– Ты считаешь нас проклятием? – осторожно спрашиваю я.
– Я не знаю, что с вами делать.
Полководец роняет цветок в траву и молча стелет тренировочные коврики. Укладываюсь рядом с Наилием, положив голову ему на плечо.
– Где сейчас Сновидец с Телепатом?
– Коматозник в медкапсуле, – сухо отвечает генерал, – а Сновидец в карцере. Разделили мы их, чтобы больше не хозяйничали в чужих снах.
– И на сделку вы с Марком не согласились?
Наилий вздыхает и поджимает губы. Закидывает руки за голову и несколько мгновений лежит с закрытыми глазами. Думает. Значит, не принято еще решение.
– Возможность влиять на сознание напрямую – мощное оружие. Но где гарантия, что они снова не обернут его против нас? Как их контролировать? Ты сможешь?
Вот зачем он вывез меня за пределы особняка и завел этот разговор. Никаких отгулов и совместного любования природой. Генерал всегда остается генералом. Вздыхаю. Мне ли жаловаться?
– Смогу, наверное, – говорю и думаю одновременно, – если буду держать обоих за руки и постоянно перебирать привязки. Удачно, что у мудрецов их гораздо меньше, чем у генералов. Есть шанс, что не упущу момент, когда они снова решат кого-нибудь убить.
Остаток мысли вслух не произношу. Паразит будет трудиться на износ, а мне придется не вылезать из постели Его Превосходства или искать иной способ кормить Юрао. И это еще не все проблемы.
– Долго я не выдержу. От усталости перестану видеть и чувствовать привязки совсем. И тогда Сновидец и Телепат снова будут делать то, что хотят.
Хотя они и под моим неусыпным контролем будут свободны и ничем не ограничены. Я увижу только результат. Если увижу.
– А еще я должен буду оставить тебя в горах, – добавляет генерал, – потому что вам троим нужно прикасаться друг к другу. По планшету вы работать не можете.
Хочется развести руками, но, лежа на тренировочном коврике в объятиях Наилия, не до театральных жестов. Забавно, что, путешествуя по другим планетам и упиваясь высокими технологиями, цзы’дарийским мудрецам так необходим физический контакт. Интересно, если бы я могла видеть привязки по телефону, позвал бы меня Наилий на бал? Или жажда рационально использовать время и ресурсы перевесила бы легкое увлечение странной дариссой в больничной форме? Генерал снова думает, а я не мешаю. Рассматриваю пуговицы на его рубашке. Пересчитываю их от ворота до пояса брюк и любуюсь бликами от лучей светила.
– Тогда Телепата и Сновидца придется убить, – ровно и совершенно безразлично говорит Наилий.
Красота апельсиновой рощи после этих слов выглядит издевательством, а жизнерадостное щебетание птиц – насмешкой. Не думала, что смертные приговоры выносятся при свете дня в расслабленной позе с любимой женщиной под боком. Будто не приговор вовсе, а шутка.
– Казнить, ты хотел сказать? Да? После трибунала и обвинения в покушении?
– Нет, – хмурится Наилий, – трибунала не будет. У нас нет доказательств, кроме слов одного сумасшедшего, который утверждает, что всю операцию организовал во сне. Нас с Марком на смех поднимут. Именно убить. Телепата достать из капсулы, и он скончается сам, а Сновидцу сымитировать самоубийство. Свежую Шуи он уже ел горстями, пусть вены себе вскроет.
Приподнимаюсь на локте и заглядываю в чистые голубые глаза генерала. Не шутит. Предельно собран и серьезен. Вдыхаю аромат эдельвейса, цепляясь за якорь настройки, и падаю в облако привязок. Две черные пульсируют хищно. Напитаны так, что сомнений нет – будут реализованы. В животе тугой узел скручивается, тошнит от ужаса. Не верю.
«Ты живешь с убийцей, Мотылёк».
«Я живу с генералом! Война…»
«Какая? Освободительная? За правое дело? Здесь и сейчас? Он наемник и убивает за деньги тех, на кого покажет заказчик. Безжалостно и безразлично. Забудь про его шрамы! Каждый он заслужил не один раз! Нет доблести воина в убийстве двух больных цзы’дарийцев, один из которых в коме! Они могут защитить себя? Поднять против него оружие?»
«Они трижды пытались убить и его и меня. Слабые, беззащитные».
Понимаю, что Наилий прав. Возражаю Юрао, но не могу убедить себя. Сознание отчаянно сопротивляется. Не могу представить, как военные по приказу генералов придут в карцер, схватят ничего не понимающего Сновидца, свяжут и порежут ножом вены. А потом охранники будут ждать, пока мудрец уснет от потери крови. И обновлять порезы, чтобы они не затягивались. Может быть, даже отнесут в теплую ванну, чтобы процесс шел быстрее. Придут врачи, констатируют смерть и сожгут труп в крематории медицинского центра. Не будет почестей, речей, плача родственников. У мудрецов ничего нет. Стараниями все тех же генералов.
– И нет никакого шанса оставить их в живых? – спрашиваю Наилия. Попытка отчаянная и глупая. Вынося подобное решение, кто будет слушать собственную любовницу?
– Нет, – качает головой генерал, не думая ни мгновения, – они бесконтрольны. Риск слишком велик. Кто знает, как быстро мудрецы научатся общаться без физического контакта и им станет все равно, насколько они далеко друг от друга? Что тогда будет? Снова ракеты? Твоё удушье?
Наилий прав настолько, что у меня опускаются руки. Никто не станет носить на поясе бластер, зная, что он может в любой момент выстрелить в хозяина. Неуправляемое оружие признается опасным и подлежит немедленному уничтожению. Сажусь на ноги, отодвигаясь на коврике в сторону. Генерал тоже садится.
– Дэлия…
– Не надо.
Нет смысла вспоминать про обещание Сновидца помочь с кошмарами, снять печать и сделать тройкой. Ничего из этого не перевесит четвертого покушения. Мудрецы приговорены и доживают последние дни, а может быть, часы.
– Отвези меня, пожалуйста, обратно, – тихо прошу я.
Наилий выжидательно смотрит, но я молчу. Не спорю и не отговариваю. На совести мудрецов жизни двух лейтенантов пятой армии и пилота девятой, взорвавшихся в катере. А еще, быть может, связиста и разведчика, передавших информацию для ракетного удара по резиденции. Их ждет трибунал и казнь в наказание за предательство. Пятеро военных, виновных только в том, что поддались чужому внушению. Мудрецы ими пожертвовали, не сожалея.
Обратно едем молча, и я закрываю уши, чтобы не слышать пронзительного крика большой птицы, парящей высоко в небе. Трель звенит высокой нотой и заканчивается переливами. Раз за разом, будто зовет кого-то. Жалобно, со стоном. А я все думаю, насколько опасной сочтет меня Наилий, когда стану тройкой? Кому прикажет меня контролировать? Или сам запрет в спальне и не выпустит оттуда?
Весь день в особняке как во сне. Брожу по третьему этажу из комнаты в комнату. Нахожу библиотеку и остаюсь там надолго. Перебираю книги, поглаживая пальцами корешки. Старые, редкие. Страницы шелестят музыкой, и даже извечная пыль не раздражает. Смотрю на глифы, пытаюсь читать, а вижу только лицо Телепата в медицинской капсуле. Но и он подергивается дымкой, превращаясь то в Марка, то в Наилия. Бледных, неподвижных. Сколько раз чаша весов качалась от жизни к смерти? А сколько еще будет? Генерал находит меня в кресле с книгой в руках. Говорит, что уже поздно, и почти заставляет идти спать, уже полусонной рассказывая, как уйдет завтра рано и оставит одну до вечера. Это не пугает и не радует. Должна привыкнуть, что не всегда будет со мной. Хотя за семь дней почти в это поверила. Напрасно.
Утром постель успевает остыть. Но тонкий запах парфюма напоминает о том, что Наилий спал рядом. Подскакиваю, испугавшись, что проспала и виликусы уже ушли. А они – первое звено в придуманном вчера плане. Наспех одеваюсь, мечусь по комнатам и нахожу черную тень на стремянке в столовой. Рядовой протирает пыль на шкафу. Имени не знаю, как вежливо обратиться – тоже.