Курьер

Сон начал таять, цвета поблекли, голоса смешались в неразборчивый гул.

Итан резко вздохнул, открыв глаза. Вместо желтого школьного света – тусклое, моргающее аварийное на его уровне. Вместо запаха класса – затхлость и металл. Но чувство было тем же, что и тогда, много лет назад. Оно было ядром, вокруг которого кристаллизовалась его жизнь.

Он откинул одеяло, сел. Суставы затрещали, мышцы ныли протестом, но внутри горел ровный, холодный огонь целеустремленности. Сон был не ностальгией. Он был напоминанием. Компасом.

Последние слова были сказаны так тихо, что их почти поглотил гул Улья. Итан кивнул, хотя дядя его уже не видел. Он взял свой уже упакованный рюкзак, провесил на поясе «Флейту» – короткий, мощный тесак, любимое оружие искателей в ближнем бою. Потом подошёл к небольшой, закопчённой плите, поддел ножом рыхлую плитку под ней и достал оттуда маленький, инъектор из тёмного пластика. «Последний шанс» – концентрированный стимулятор и коагулянт. Крайняя мера. Стоил целое состояние. Он положил его во внутренний карман куртки, рядом с сердцем.

Он постоял ещё минуту, глядя на согнувшуюся от боли фигуру дяди, на бирюзовую заразу на деталях фильтра, на убогую, знакомую до каждой трещины обстановку их «дома». И в этот момент он не думал о кредитах. Он думал о том, как пахнет воздух на средних уровнях. Говорят, там пахнет… ничем. Простой, пустой, очищенной прохладой. Как в детстве, до Падения Пепла, которое он почти не помнил.

Повернувшись, он вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.

-–

Дорога до вокзала нижнего яруса была путешествием сквозь слои отчаяния. Чем ближе к транспортным артериям, тем уже и грязнее становились тоннели, тем плотнее был поток людей. Одни, как он, шли с решительным видом и тяжёлыми рюкзаками – искатели. Другие – с пустыми глазами и протянутыми руками: отбросы системы, те, у кого не осталось сил даже на то, чтобы бороться за место в ней. Воздух здесь был густым, как бульон, и пах кислым потом, перегоревшим маслом и все тем же, уловимом теперь повсюду, сладковатым душком гниения. Бирюзовые налёты тут были не диковинкой, а частью пейзажа – они ползли по стыкам плит, обрамляли струи воды, сочившиеся из потолка.

Вокзал был чудовищем из ржавого металла и тусклого света. Гигантское подземное пространство, где когда-то, должно быть, кипела жизнь, теперь напоминало брюхо умирающего кита. Вместо расписаний поездов на табло горели аварийные схемы маршрутов Пустоши, отмеченные зонами повышенной опасности. Гул стоял оглушительный – рёв дизельных двигателей готовящихся к выезду вездеходов, лязг брони, крики торговцев, продающих всё, от пайков до домашних талисманов.

Итан, не сворачивая, прошёл мимо гаражей, мимо тускло светящихся окон кабаков, откуда доносилась надрывная музыка. Его чутьё, тот самый внутренний радар, был включен на полную мощность. Он замечал всё: как слишком долго задержался на нём взгляд человека в капюшоне у стойки с элкетроникой, как двое в форменных жёлтых жилетах службы безопасности Улья слишком оживлённо о чём-то шептались, поглядывая в стороны.

Камера хранения B-17 находилась в глухом, плохо освещённом конце терминала, у самой технологической стены, откуда доносился монотонный стук насосов. Рядом валялись обломки старого конвейера, и в их тени было темно. Итан, сделав вид, что поправляет шнурок на ботинке, убедился, что за ним не следят. Потом быстро приложил ключ-карту к считывателю. Сервопривод щёлкнул с сухим, ржавым звуком. Дверца ячейки, размером с небольшой сейф, отъехала. Внутри, в полной темноте, стоял он.

Чёрный полимерный кейс.

Итан замер на секунду, вслушиваясь в стук собственного сердца. Потом быстрым движением вытащил его. Он был… неестественно лёгким. Пустым. Но нет – при тряске внутри что-то едва слышно перекатывалось. Не металл, Что-то маленькое и тихое.

Правило третье (или второе) дяди Дэйва забилось в висках паническим пульсом. «Если груз легче, чем должна быть его цена…»

Он положил кейс на колено, нашёл почти невидимый шов. Не было ни кодового замка, ни биометрии. Была простая защёлка. Его пальцы потянулись к ней сами, повинуясь жгучему, запретному любопытству. Ему нужно было знать. Что он везёт. Зачем.

Палец уже лежал на холодной пластмассе.

–Деньги не пахнут – прошептал он себе сквозь стиснутые зубы. Это была мантра. Заклинание. Если он откроет – он нарушит контракт. Если он нарушит контракт – он не получит остальные кредиты. А без них… без них они с дядей останутся здесь, в этой бирюзовой гнили, чтобы медленно, день за днём, превратиться в таких же отбросов, что ползают по вокзалу.

С силой, будто отрывая палец от магнита, он отдернул руку. Взял кейс, сунул его в специальное отделение рюкзака, застегнул на молнию и затем на три карабинных замка. Груз перестал существовать. Он был теперь просто весом на спине. Просто целью.

Выпрямившись, он бросил последний взгляд на тёмную ячейку. Она была пуста. Как и его пути назад. Оставалась только дорога вперёд, через шлюз, через Пояс Смерти, в открытую пасть Пустоши, где ветер гудел песню чужих, изменённых миров, а в пепле прошлого уже прорастали семена чего-то нового и ужасного.

Он поправил респиратор на поясе, затянул ремни рюкзака потуже и шагнул в сторону гаражей, где в рёве двигателей и клубках дыма его уже ждал его старый, верный багги. Последний кусок цивилизации перед долгой ночью.

Глава 2: Звенящая тишина

«Иногда я думаю, что вожу не грузы, а свою жизнь по этому краю. И каждый раз надеюсь, что на этот раз пропасть окажется по другую сторону»

Сон настиг его не сразу. Сначала был только рёв двигателя багги, разрезающий мёртвую тишину Пустоши. Глаза, прилипшие к мерцающему зелёному свечению приборной панели, выхватывающей из тьмы лишь метр за метром высохшей, потрескавшейся земли и пустых скелетов домов окутанных дикой флорой. Потом – мучительная процедура установки кемпера под развалинами старой радарной вышки, проверки датчиков движения, маскировки. Лишь после этого, в тесной, герметичной палатке, где воздух пах резиной, порохом и его собственным потом, тело сдалось. Сознание сползло вниз, как в трясину.

-–

Он был маленьким. Четыре года. Или пять. Это не имело значения – в памяти всё было окрашено в один цвет: цвет страха, густой и липкий, как варенье.

Он сидел на холодном полу в коридоре их квартиры на 14-м этаже. Не в Улье. Ещё нет. В настоящем доме, с настоящими окнами, за которыми тогда ещё было небо – чистое, ясное, постоянно меняющиеся небо. Он складывал из радужных магнитных палочек башню. Пытался побить свой рекорд. Палочки пахли пластиком. Этот запах он запомнит навсегда.

Из прихожей доносились голоса. Мамин – высокий, с той самой трещинкой, которая появлялась, когда она волновалась.

– …просто обязательная сверхурочная, Милый. Они сказали, система дала сбой на генераторном. Всё завязано.

Папин – низкий, усталый, пытающийся быть твёрдым.

– Опять? Вторая за неделю. Ты же видела, что творится в нашем секторе? Эти очереди за продуктами… Говорят, с «Берега» не вернулась целая смена грузчиков. Заболели чем-то.

– Не говори ерунды! – мамин голос стал резче. – Это просто слухи. А если я откажусь, нас уволят. А что потом? Ты знаешь, сколько сейчас стоят контракты на даже самый простой Улей? Мы копили три года, и нам ещё столько же…

– Я знаю, я знаю… – папа вздохнул. Потом шаги. Он вышел из прихожей. Высокий, в синей рабочей рубашке, пахнущей озоном и металлом. Он подошёл, опустился на корточки. Его лицо было большим, добрым, с щетиной, которая кололась, когда он целовал в щёку.

– Папочка уходит ненадолго, командировочка, – сказал он, и его глаза не смотрели прямо, а обводили комнату, будто искали что-то. – Ты слушайся маму. И… если что, дядя Дэйв рядом, в 36-й квартире. Помнишь дядю Дэйва?

Итан кивнул. Дядя Дэйв был большой, с татуировкой на плече в виде паука. Он приносил иногда странные конфеты в чёрной обёртке.

– Я построю самую высокую башню, – серьёзно сказал Итан, тыча пальцем в своё сооружение. – Самую-самую. И вы оба вернётесь, и увидите.

Папины глаза вдруг блеснули чем-то влажным. Он резко обнял его, прижал к груди, к этой колючей робе, пахнущей чужим, опасным миром.

– Конечно, вернёмся, сынок. Обязательно.

Потом пришла мама. Она уже была в жёлтом рабочем комбинезоне, с сумкой в руках. Она пахла другим – резким, лекарственным мылом. Она взяла его лицо в ладони. Её пальцы были холодными.

– Ты мой большой, мой умный, – быстро-быстро заговорила она, целуя его то в лоб, то в нос. – Не подходи к окнам. Не открывай дверь никому, даже если скажут, что от нас. Дядя Дэйв принесёт ужин. Мы… мы скоро.

Она говорила «скоро», но в её глазах стояло волнение. Он этого не понимал тогда. Он понимал только, что ему страшно. Страшно, что они уходят в этот большой мир за окном. Страшно остаться одному в тишине большой квартиры.

– Не уходите! – вырвалось у него, и сразу же стало стыдно. Большие мальчики не плачут. Папа говорил.

Они ушли. Закрылась дверь. Щёлкнул замок – тот самый, с двойным ригелем, который он потом будет ненавидеть всю жизнь. Он подбежал к двери, прильнул глазком к «глазку». Они шли по коридору, не оборачиваясь. Мама поправила воротник отца. Папа положил руку ей на плечо. И они исчезли за поворотом.

Тишина.

Он вернулся к башне. Собрал все палочки. Начал строить заново. Выше. Крепче. Чтобы они увидели и удивились. Он строил часами. Солнце за оконным стеклом померкло, стало тёмно-багровым. В квартире включился автосвет – холодные, белые лампочки. Пришёл дядя Дэйв. Принёс ужин в серебристой упаковке. Сказал что-то хриплое, потрепал по голове. От него пахло табаком и потом. Итан не отрывался от башни.

– Молодец, – пробурчал дядя Дэйв. – Строй. Башня – это важно.

Ночь. Он заснул на полу, обняв половину конструкции. Проснулся от воя. Долгого, пронзительного, ползущего со всех сторон. Не сирены. Что-то другое. Как будто плакал сам город. Потом – далёкие взрывы. Не громкие. Глухие, как удар огромной двери где-то в коридоре. Стекла в окнах задребезжали. Его башня рухнула. Рассыпалась на яркие, беспомощные палочки.

Он не заплакал. Он просто сидел посреди разноцветного хаоса и смотрел на дверь.

Они не вернулись днём.

Не вернулись и вечером.

Дядя Дэйв пришёл снова. Лицо его было серым. Он долго молчал, глядя в окно на лиловую, неподвижную мглу.

– Их… задержали на работе, – выдавил он наконец. – Авария. Большая. Всем нельзя уходить. – Он соврал плохо, неумело. И от этой неумелости стало в тысячу раз страшнее.

– Когда они придут? – спросил Итан, и его собственный голос показался ему писклявым и чужим. Дядя Дэйв обернулся. В его глазах, маленьких, как у кабана, было что-то, чего Итан никогда раньше не видел. Не жалость. Пустота.

– Не знаю, пацан. Не знаю.

Потом дни слились. Дядя Дэйв перетащил его к себе. В его квартире пахло дешёвым спиртом и отчаянием. По телевизору, где раньше показывали мультики, теперь крутили одного и того же человека в форме. Он говорил слова «карантин», «герои труда». Потом и телевизор погас. Свет начал гаснуть по минутам. Потом по часам. В коридорах запахло сыростью и чем-то сладковато-гнилым.

Однажды ночью дядя Дэйв разбудил его, тряся за плечо. В руке он держал старый рюкзак, набитый чем-то тяжёлым.

– Всё, приплыли, – хрипел он. – Внизу уже бунт. Отключают наш сектор. Системы жизнеобеспечения пашут на Ульи. Нас списали.

– А мама с папой? – спросил Итан, и внутри всё оборвалось, потому что он уже знал ответ.

Дядя Дэйв посмотрел на него. В темноте были видны только белки его глаз.

– Они… они уже в безопасном месте, – солгал он снова, но на этот раз в его голосе была не пустота, а сталь. – А мы сейчас пойдём к ним. Только тихо. И быстро. Как мы с тобой тренировались.

Они вышли в тёмный, зловонный коридор. Где-то внизу кричали, билось стекло. Дядя Дэйв взял его за руку, и его ладонь была мокрой от пота. Они побежали не к лифтам, а к чёрной двери с надписью «технический сектор».

И здесь сон дал трещину. Картинка поплыла, исказилась. Перед ним оказалась длинная, уходящая вниз, в полную тьму, металлическая лестница. Сквозь рёбра ступеней он видел, как далеко-далеко внизу пляшут огоньки. Шагая рядом с дядей по тёмным тунелям, страх начал постепенно окутывать всё тело Итана. В переди он слышал не крики бунта, а знакомый, всепроникающий гул. Гул Улья. А запах… запах сменился. Теперь это был запах ржавчины, грибницы и человеческого отчаяния.

Дядя Дэйв впереди него обернулся. Но это был уже не тот огромный мужчина который мог защетить. Его лицо стало старше, измождённее, покрылось сеткой прожилок. Это был дядя Гирза. И в его глазах горела не сталь решимости, а старая, тупая боль.

– Никогда не вези то, за что тебе потом будет стыдно, – прошипел он, но голос его был голосом того, пятилетнего пацана из прошлого. – Никогда. Слышишь?

Итан попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он поскользнулся на полу, покрытом странной бирюзовой слизью. Руки не успели ухватиться за дядю, и он полетел вниз, в чёрную, гудящую пасть, а снизу навстречу ему неслись не огоньки, а два холодных, бездонных глаза из тёмного полимерного кейса, который сам раскрывался, и из него вырывалось облако серебристого пепла…

-–

Он вздрогнул и открыл глаза.

В ушах стоял тот же гул, но теперь он был реальным – низкочастотной вибрацией, исходящей от подсветки кемпера. Воздух в нутри был спёртым и холодным. На внутренней стороне полимерного корпуса осели кристаллики его же дыхания.

Он лежал, не двигаясь, слушая, как бешено стучит сердце, пытаясь вырваться из груди. На лбу и на спине выступил липкий, холодный пот. Он чувствовал вкус того страха – вкус пластика от магнитных палочек и лекарственного мыла – на самом корне языка.

«Просто сон, – заставил он себя подумать. – Отголоски. Шлак памяти».

Но это был не шлак. Это был фундамент. Тот самый, на котором стояла вся его холодная, расчётливая взрослая жизнь. Башня из детских палочек, которую жизнь разбила вдребезги, чтобы он собрал из осколков новую – из кредитов, цинизма и недоверия.

Он медленно сел, костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжал край спальника. Через маленький иллюминатор кемпера, забрызганный грязью, пробивался первый призрачный свет Пустошного утра. Света, рассеянного через утренний туман. Он окрашивал мир в грязно-серые и жёлто-зелёные тона.

Итан потёр лицо ладонями, смахнув влагу. Потом потянулся к панели управления, включил сканер периметра. На маленьком экране забегали зелёные линии, очерчивая контуры развалин вышки и высохшего русла реки неподалёку. Никаких тепловых сигнатур. Никакого движения. Только он.

Он отстегнул замки рюкзака, не глядя вытащил тюбик с концентрированной питательной пастой, выдавил в рот вязкую, безвкусную массу. Запил глотком тёплой, пахнущей пластиком воды из фляги. Потом его взгляд упал на рюкзак. На то самое, наглухо запертое отделение.

«Что ты везешь?» мысленно спросил и ответил сам себе «Твои деньги. Ты везешь не «что». Ты везешь «зачем».

Он с силой отвёл взгляд. Не сейчас. Не здесь. Правило номер… какой там уже. Неважно. Он знал их все наизусть. И знал, что сейчас нужно следовать другому: «После ночёвки – быстрый осмотр, быстрый завтрак, быстрый старт. Задержки убивают».

Он начал собираться механически, движениями, отточенными до автоматизма. Спальник, приборы, припасы – всё на свои места. Проверил «Флейту» на поясе. Потом, уже почти готовый, замер перед иллюминатором.

За прозрачной оконной панелью, в зеленоватом свете утра, лежали руины. Не просто разрушенное здание. Это была раковая опухоль на теле старого мира. Бетонные плиты были оплетены какими-то жилистыми, фиолетовыми лианами. Из трещин в земле тянулись к небу тонкие, безлиственные стебли с шарообразными, пульсирующими наростами на концах. Ветер, слабый и токсичный, качал их, и они тихо поскрипывали, будто перешёптываясь. Где-то вдалеке, за холмом из искореженного металла, пронёсся короткий, отрывистый вопль – не человеческий, не звериный. Нечто среднее. Охотник нашёл добычу. Или добыча – охотника.

Это был не его мир. Его мир был там, позади, под землёй, в гуле машин и вони человеческих тел. Здесь же была лишь болезнь, принявшая форму ландшафта. И он, Итан, курьер-контрабандист с Улья-7, был здесь лишь случайным вирусом, крошечным паразитом, пытающимся проскочить через организм, который его обязательно заметит и попытается уничтожить.

Он глубоко вдохнул, с мыслями о готовности к предстоящему пути. Потом потянулся к панели и нажал кнопку разгерметизации кемпера.

С шипящим звуком щёлкнули гермо замки. Дверь отъехала в сторону, и внутрь ворвался воздух Пустоши. Он пах сухой пылью и чем-то сладковато-приторным – запахом гниющих чудес.

Кисловатый привкус концентрата застрял на языке. Итан допил чай, поставил кружку на магнитную полку, встроенную в стену кемпера. «Модуль временного размещения Искателя, тип „Улей-7“, номер 0417». Именно так это называлось в инструкции, которую он когда-то, десять лет назад, листал дрожащими от восторга пальцами.

Сейчас дрожали только стены – от порывов ветра, бившего в обшивку где-то над Бостоном. Итан провел ладонью по прохладному полимерному покрытию. Герметично. Тихо. Смертельно дорого.

Он не купил этот кемпер. Его дали. Как выдают инструмент. С шифром доступа, привязанным к его чипу-идентификатору. Исключительно на срок выполнения внешнего задания.

Итан вспомнил, как впервые оказался внутри такого же «курятника», как его называли старики. Курс молодого искателя. Инструктор, бывалый тип со шрамом вместо глаза, стучал костяшками пальцев по консоли внутри.

«Запомните,птенцы! Это не ваш дом! Это фильтр между вашим телом и тем дерьмом, что кипит снаружи!»

Он показывал на дисплей:

«Заряд аккумулятора— на десять суток при полной герметизации. Воды – три канистры, шесть суток, если не лить на рану. Питательные брикеты – двадцать штук. Аптечка, инструмент. И главное…»

Инструктор щелкал тумблером.Раздавалось мягкое шипение.

«Система рециркуляции и фильтрации.Она прогоняет воздух через пять уровней очистки. Убьёт споры, нейтрализует большинство известных токсинов. Но!»

Его единственный глаз сверлил каждого.

«Каждая минута работы этой системы записывается.Каждый миллилитр израсходованной воды, каждый брикет. Потому что всё это – собственность Улья. Вы возвращаете кемпер в идеальном состоянии. Всё, что использовано, списывается с вашего гонорара. Всё, что сломано…» Он усмехнулся. «…выплачиваете втройне. Так что учитесь жрать свою пайку, дышать своим воздухом и не шастать по Пустоши без нужды. Этот кемпер – не для прогулок. Это скафандр на земле».

«Скафандр на земле». Он так и не стал относиться к кемперу иначе. Это была клетка, пусть и безопасная. Временная. Как и всё в его жизни.

Его взгляд упал на рюкзак у ног, из-под лямки которого виднелся угол чёрного кейса. Три тысячи семьсот кредитов задатку. Ещё больше – по завершении. Если всё пройдет гладко, он вернет кемпер с минимальными списаниями. Может, даже останется на что-то большее, чем заплатить за новый фильтр в их контейнере и отдать долги дяди Гирзы. Может, хватит на взнос за переход с 17-го на 15-й уровень. Где воздух чуть чище, а соседи не кашляют по ночам кровавой мокротой.

Он потянулся, чувствуя, как ноют мышцы после сна на этом проклятом спальнике. Пора. Каждая лишняя минута в «скафандре» – минута, за которую с него спишут кредиты.

Процедура свёртывания была отработана до автоматизма. Итан подошел к компактной консоли у двери. Экран погас, показывая только логотип «Интегра Индастриз» и строку: «Подтвердите свёртывание модуля. YES/NO».

Он ткнул в «YES».

Раздался ровный гул. Механизмы ожили. Сначала втянулись магнитные полки, бесшумно скользнув в пазы в стенах. Потом с легким шелестом начала складываться сама палатка, превращаясь в плоский прямоугольник. . Итан стоял в стороне и наблюдал, как технологичная магия Улья за пару минут уничтожает иллюзию уюта. Воздух зашипел – это отключилась система рециркуляции, внешние фильтры закрылись герметичными заслонками. «Свёртывание завершено. Модуль готов к транспортировке», – бесстрастно сообщил синтезатор голоса. Итан подхватил сложений кемпер весящий килограмм пятьдесят, и уложил в багажный отсек багги.

Багги, его личный, купленный на кровные а не выданный Ульем, ждал под навесом из полуразрушенного сарайчика. Итан сбросил рюкзак на пассажирское сиденье, сел за руль. Двигатель, в отличие от бесшумной техники Улья, заурчал живым, грубым, знакомым рокотом.

Он посмотрел на карту планшета. Улей-12 где-то на северо-западе, в районе старых промзон за Лексингтоном. Путь лежал через «Цветущие топи» – местность, озеро Спи Понд разлилась в болото, поросшее агрессивной плотоядной флорой. Весело.

Итан включил передачу и тронулся, оставляя радарную вышку. Впереди была только дорога, опасность и чёрный кейс, который он вёз «зачем».

И пока колёса багги вгрызались в красноватую, пыль бывшего штата Массачусетс, он ловил себя на мысли, что чувствует себя здесь, в смертельной опасности, куда более свободным, чем в стерильной, душной тесноте кемпера или в ржавых стенах Улья. По крайней мере, здесь он мог дышать, не опасаясь, что за каждый вдох с него спишут кредиты.

Багги вынырнул из-под тени радарной вышки, и мир обрушился на Итана во всей своей гипертрофированной, чудовищной красе.

Дороги в старом смысле здесь не было. Было направление – цепочка утоптанной гусеницами техники и лапами мутантов земли, петляющая между смертями. Слева уходили вдаль, к призрачным силуэтам небоскребов Бостона, поля, покрытые «ржавой шерстью» – жесткой травой, каждый стебель которой был толщиной с палец и усеян кристалликами соли, выпавшей из отравленной почвы. Они звенели, ударяясь о бока багги, как костяные погремушки.

Справа начинался спуск в долину, утопавшую в молочно-белом тумане. Из него, как обглоданные ребра гиганта, торчали острые вершины черных скал и скелеты стальных ферм. Где-то там, внизу, должно было быть русло старой озера. Теперь это были «Цветущие топи», о которых ходили легенды даже среди бывалых искателей.

Двигатель урчал ровно, почти медитативно. Этот звук был единственной постоянной в меняющемся хаосе за бортом. Итан вел машину почти на автомате, его тело запоминало каждый ухаб, каждую опасную зыбкую почву, оставляя сознанию свободу блуждать. И оно блуждало. Возвращалось не к вчерашнему кошмару о родителях, а к другому дню. К самому первому дню, когда Пустошь перестала быть страшилкой из рассказов дяди Гирзы и стала осязаемым, пахнущим, рычащим ужасом.

Ему было пятнадцать. Не курс, а «практика» – дядя Гирза, хромая, выволок его на ближайший к шахтерскому выходу Улья-7 пустырь, где ржавели остовы древней техники. «Теория – это херня. Надо нюхать, надо слышать. Вот, смотри». Гирза ткнул пальцем в кучу мусора. Из-под облупленного холодильника на них смотрели два горящих желтых глаза. «Это крапчатый шуршатель, когда-то бывшая крыса. Мелкий, трусливый. Мясо можно есть, если трижды прокипятить. Не опасен». Итан тогда едва различал тварь на фоне хлама. Он был сосредоточен на своем новом, слишком большом респираторе, который натирал скулы.

А потом, на обратном пути, они наткнулись на Неё. Она сидела на корточках у трубы старого коллектора, облизывала что-то липкое с длинных, изогнутых, как у богомола, передних лап. Это была собака. Или когда-то была. Шерсти не осталось вовсе, только стянутая, серая, в грубых складках кожа, сквозь которую в двух местах проступали ребра. Хребет был увенчан гребнем из острых костяных шипов. Но самое жуткое – голова. Морда вытянулась, челюсти срослись неправильно, от чего пасть была постоянно приоткрыта, обнажая несколько черных, кривых клыков. А глаза… глаза были умными. Не злыми, не бешеными. Настороженно-любопытными, почти человеческими. Она смотрела на них, замерши, капля слюны смешиваясь с ржавой водой на ее подбородке.

– Вот – прошептал дядя Гирза, и в его голосе не было презрения к этому существу. Была холодная, спокойная тяжесть. – Мутант. Настоящий. Не просто жертва «Посева», а тот, кто выжил. Приспособился. Видишь лапы? Когти как стамески – землю роет, трупы раздирает. Видишь ребра? Дышит, наверное, чем-то таким, от чего мы с тобой сдохнем за час. Она уже не собака. Она – новая жизнь. И она голодная».

Тварь медленно поднялась. Ростом она была почти Итану по пояс. Итан замер, в горле пересохло. Он не помнил, чтобы боялся. Был восторг. Дикий, животный ужас, смешанный с жгучим любопытством. Вот оно. Настоящее лицо мира.

–Что… что делать?– выдавил он.

–Варианта три, – тихо, не отводя глаз от мутанта, сказал Гирза. —Первый – тихо, очень тихо дать заднюю. Второй, если она кидается, стрелять. В лоб или в грудь, между ребер. Но патроны дорогие. И третий… Гирза медленно, плавно присел, не сводя глаз с желтых, умных зрачков. Он что-то искал на земле, нашел консервную банку, полузасыпанную песком. Медленно, словно в замедленной съемке, протянул руку и отшвырнул ее в сторону, подальше от них и от твари. Банка звякнула о камень.