Курьер

В центре комнаты – массивный дубовый стол (редкость даже до Падения, роскошь невероятная). За ним, в кресле с высокой спинкой, сидел ещё один скелет. Вернее, то, что от него осталось. Костям помогли разложиться время и какие-то органические процессы – они были неестественно темными, почти черными в некоторых местах. Одежда – тёмный, дорогой на вид костюм, сильно истлевший. На костяных пальцах правой руки – массивный перстень с темным камнем. Который в итоге оказался в кармане Итана. Голова была запрокинута на спинку кресла, пустые глазницы смотрели в потолок. На столе перед ним стояла пустая стеклянная стопка и опрокинутая бутылка, этикетка с которой давно сгнила, оставив лишь тёмное пятно на дереве.

Не захотел встречать конец снаружи, подумал Итан. Заперся, выпил и ждал. Но что он ждал? Смерти от удушья? Или чего-то другого?

Его взгляд упал на столешницу. Помимо бутылки, там лежала массивная, кожаная папка, даже более внушительная, чем предыдущая. Рядом – аккуратно, параллельно краю стола, лежала ручка, из которой вытекли и запеклись чернила. И стопка бумаг, накрытая сверху чистым, отчётливым листом.

Итан подошёл, не обращая внимания на скелет. Он направил луч на верхний лист. Это было письмо. Чернила, несмотря на время, были удивительно чёткими. Элегантный, твёрдый почерк.

-–

Личные заметки. Не для архива.

Дата: Не имеет значения. Часы показывают, но время кончилось.

Если это читает кто-то, кроме меня, значит, я мёртв. И система фильтров в этом кабинете, на которую я потратил последние резервные мощности, наконец отказала. Надеюсь, тебе, незнакомец, повезло больше.

Меня зовут Адриан Барнс. Я был руководителем этого сектора. Я был тем, кто отдавал приказы. Я был тем, кто стоял «на пороге нового понимания жизни». Какая чудовищная ирония.

Мы думали, что контролируем процесс. «Катализатор» XB-7 должен был стать ключом к устойчивости. Мы отбирали детей. Сирот, детей из низших уровней, тех, чьё исчезновение не вызовет вопросов. Или так нам сказали. Когорта «Гриф»: двенадцать душ в возрасте от четырёх до семи лет. Нам говорили, что их нервная система и иммунитет наиболее пластичны.

Я прилагаю к этому последний отчёт. Прочти его. Это не оправдание. Это – диагноз. Нашим амбициям. Нашей глупости. Нашему страху.

Мы не создали иммунитет. Мы создали носителей. Агент вступил с их ДНК в симбиоз, который мы не могли предсказать. Они не стали устойчивыми к пра-форме. Они стали её совершенными инкубаторами. Их тела начали производить новую, стабильную, воздушно-капельную форму патогена. Ту самую, что сейчас, я уверен, пожирает мир за стенами этого бункера.

Г-1, Г-5, Г-8, Г-12 погибли в первые 72 часа. Некротизация тканей. Мы похоронили их в герметичных контейнерах в подсобке.

Г-2, Г-3, Г-6, Г-10 – развили симптомы, схожие с буйным помешательством, затем впали в кататонию. Жизнеобеспечение отключено по протоколу 44-Б («Нежизнеспособный образец»).

Г-4, Г-7, Г-9, Г-11 – выжили. Их витальные показатели стабилизировались. Более того, они показали… аномальные способности к регенерации, к адаптации к токсичным средам. Мы ликовали. Пока не взяли образцы тканей. Клетки были не просто заражены. Они были переписаны. И выделяли споры. Мы держали их в изоляторах, но было уже поздно. Персонал начал заболевать.

Те, кто не успел уйти в первые Ульи или не имел доступа, остались здесь. Мы пытались герметизировать сектор. Я отдал приказ о переводе выживших образцов в криостазис. Это был не акт милосердия. Это была попытка заморозить бомбу, пока не найдётся разрядка. Криокамеры имеют автономное питание от геотермального источника. Они должна работать очень долго. Или до тех пор, пока их не откроет тот, кто будет достаточно безумен или отчаян.

Я посылал сигналы в Улей-7. Ответа не было. Потом связь прервалась навсегда. Я остался здесь. С призраками, которых создал. С бутылкой хорошего виски, которую приберёг на «праздник успеха».

Пусть Бог, если Он ещё есть, простит меня. Я не прощаю себя.

Приложение: Отчёт по фазе «Катализатор». Когорта «ГРИФ». Итоги. Адриан Барнс.

Итан перевёл дух. Воздух в кабинете казался ещё более спёртым. Он медленно, почти с благоговейным ужасом, отложил письмо и открыл толстую папку «Приложения».

Внутри лежали десятки листов с графиками, таблицами, фотографиями. Большая часть медицинских терминов была ему незнакома, но суть проступала сквозь сухие цифры и смазанные снимки.

Страница 14: Г-4 (Ж., 5 лет). Фотография девочки с большими, испуганными глазами, сидящей на больничной койке. Рядом таблица: «День 14: Отмечено ускоренное заживление контрольной раны (порез 2 см). День 21: Образец демонстрирует аномальную терморегуляцию, выдерживает t° до +5°C без последствий. Примечание: Образец сохраняет когнитивные функции, проявляет признаки депрессии, отказывается от контакта…»

Страница 22: Г-7 (М., 6 лет). Размытая фотография мальчика, подключённого к датчикам. Таблица: «День 30: Начало активной фазы симбиоза. Кожа образца выделяет слизистый секрет с концентрацией спор XB-7, в 10 раз превышающей контрольную. Красная печать: ОПАСНО! КВАРАНТИН! Рукописная пометка: «Он смотрит на меня и плачет. Он понимает, что с ним происходит. Боже, что мы наделали?»

Страница 31: Сводная таблица «Выживаемость и патогенность». Графики, стремительно уходящие в красную зону. Колонка «Рекомендуемые действия» против Г-4, Г-7, Г-9, Г-11: «Изоляция. Криостазис. Ожидание дальнейших указаний. Вариант 44-В (ликвидация) признан нецелесообразным из-за риска выброса непредсказуемого количества спор.»

Страница 40: Последняя запись в журнале наблюдений. Почерк нервный, торопливый:

«…Первые случаи заболевания среди персонала.Симптомы: кровохарканье, спутанность сознания, агрессия, затем быстрая… (неразборчиво) … Барнс отдал приказ о криоконсервации. Команда сопротивляется. Говорят, это бессмысленно. Но что ещё? Убить детей? Мы уже сделали это, превратив их в… во что-то другое. Упаковали их. Как образцы. Как свидетельства нашего преступления. Дай Бог, чтобы они никогда не проснулись. Или чтобы проснулись в мире, который сможет их… (слово смазано, похоже на «принять» или «уничтожить») …Я иду ставить систему на вечный цикл. Если у тебя, читатель, есть совесть… оставь их спать. Пусть это будет их и нашей последней могилой. – Л.К., мл. науч. сотр.»

Итан закрыл папку. Руки его дрожали. Теперь тихий гул из-за двери криокамеры звучал иначе. Это был не звук работающей машины. Это был стук в крышку гроба. В гробу лежали не «образцы». Лежали дети. Превращённые в монстров самым чудовищным образом – во имя спасения.

Он посмотрел на скелет в кресле – на Адриана Барнса. Учёного, который всё понял, когда было уже слишком поздно. Который предпочёл раствориться в виски и тишине, чем смотреть в глаза своему творению.

Что теперь? У него был чёрный кейс, который нужно было везти в Улей-12. У него была дорога, долг, цель. А здесь, за этой дверью, была древняя, замороженная трагедия. Бомба, которая могла быть уже неопасной… или, наоборот, опаснее всего на свете.

Правило дяди Гирзы: «Не лезь в чужие могилы. Мёртвые редко дарят подарки, а привидения всегда требуют расплаты».

Но другое правило, его собственное, внутреннее, возникшее после находки медальона и этих бумаг, говорило иначе: Ты уже внутри. Ты уже всё знаешь. Ты можешь уйти, но это знание уйдёт с тобой. И оно будет грызть тебя изнутри, как споры грызут бетон.

Итан встал. Он посмотрел на дверь с надписью «КРИО-КАМЕРЫ». Гул был ровным, настойчивым. Зовущим.

Гул за дверью был не просто звуком – он был вибрацией, которую Итан почувствовал костями, как только взялся за холодный, покрытый инеем штурвал. Металл скрипнул, но поддался с неожиданной лёгкостью, словно его недавно смазывали. С шипением равного давления струйка ледяного воздуха вырвалась из-под уплотнителя. Дверь отъехала в сторону.

Его ударил в лицо волной леденящего, стерильного холода, смешанного с тем самым сладковатым химическим запахом, но здесь он был чистым, почти клиническим. Включились светильники, встроенные в потолок – тусклые, синеватые, питаемые той же таинственной системой, что гудела в стенах. Они осветили помещение, от которого у Итана перехватило дыхание.

Криокамеры были больше, чем он ожидал. Пространство размером с небольшой зал. По стенам, подобно саркофагам фараонов, стояло шесть массивных криогенных капсул – вертикальных цилиндров из толстого стекла и полированной стали. Каждая была подключена к центральному распределительному щиту паутиной толстых, обмерзших инеем шлангов и жгутов проводов. На каждом цилиндре горел маленький индикатор, но светились лишь… четыре.

Итан шагнул внутрь. Дверь за ним медленно и тихо закрылась. Он оказался в замороженном сердце кошмара.

Он стал медленно обходить зал, подходя к каждой капсуле. Первая, с потухшим индикатором. Стекло изнутри было покрыто толстым слоем инея и странными, паутинистыми узорами конденсата. Но сквозь них можно было разглядеть… тёмный силуэт. Неясный. Человеческий, но неестественно скрюченный. Итан приблизил лицо. Внутри не было скелета. Была масса – чёрная, сморщенная, обезвоженная, словно мумия, но с неестественными, острыми выступами там, где должны быть суставы. Неудачная заморозка. Разгерметизация. Образец Г-4, Г-7, Г-9 или Г-11? Кто из тех, кто погиб не сразу?

Он двинулся дальше. Следующие три капсулы с потухшими индикаторами были похожи, но в двух силуэты были ещё более деформированы, будто тела вздулись изнутри перед тем, как усохнуть. В одной – виднелись остатки светлых волос, прилипших к стеклу. На четвёртой капсуле, где индикатор был мёртв, стекло… было чище. И внутри, прижавшись к нему лицом, было лицо. Вернее, то, что от него осталось. Кожный покров почти отсутствовал, обнажая тёмные, гладкие, будто лакированные кости черепа. Но в пустых глазницах застыли не крик, а что-то похожее на крошечные, блестящие, чёрные ягоды. Споры? Новообразования? Итан отшатнулся.

Его взгляд упал на небольшой столик у стены, между капсулами. На нём лежал толстый, в потёртой кожаной обложке блокнот. Рядом – пустой шприц, обёртка от стерильного бинта и оправа от очков со сломанной дужкой.

Итан подошёл, отряхнул иней с обложки и открыл блокнот. Бумага внутри была разной – часть листов из обычной записной книжки, часть – оборотные стороны бланков, даже клочки упаковочной бумаги. Записи велись разными чернилами, разным почерком – от чёткого до невероятно дрожащего. Он начал читать с последних, самых свежих (относительно) записей.

(Лист без даты, почерк очень слабый, строчки плывут)

Не могу больше выходить. Воздух в коридорах… он живой. Он шепчет. Я слышу голоса Г-2. Его не было в камерах, он умер раньше. Но я слышу его. Он зовёт маму. И Барнса. Все зовут его.

Сигналы бедствия не работают. Или работают. Сегодня по аварийному каналу пришёл ответ. Один. Голос был… металлический. Машина. Сказал: Протокол «Карантин». Объект «Дельта» признан не подлежащим эвакуации. Герметизация утверждена. Системы поддержания жизни в криосекторе будут работать на автономке. Примите… (помеха) …благодарность за службу. Во имя выживания человечества».

Нас похоронили заживо. Чтобы тайна умерла вместе с нами. Я думала, буду плакать. Но нет. Только смех. Сухой, как треск этих бумаг.

(Запись на обороте графика, дата смазана)

Айзек умер сегодня утром. Вернее, то, во что он превратился. Его кожа… покрылась этими чешуйками. Глаза стали молочно-белыми. Он рычал. Не говорил. Боб застрелил его. Потом Боб сел в угол и тоже начал кашлять чёрной мокротой. Я не подошла.

Осталось нас пятеро. Пятеро и… они. За стеклом. Спящие. Иногда мне кажется, я вижу, как движется тень за стеклом Г-7. Но это, наверное, игра света от индикаторов. Или моё воображение. Какое ещё воображение? Оно умерло вместе с миром снаружи.

(Клочок бумаги, приклеенный скотчем, почерк немного увереннее)

Мы приняли решение. По жребию. Тот, кто начнёт проявлять признаки второй стадии (агрессия, потеря речи, физические изменения)… его ликвидируют. До того, как он станет угрозой для других. И для… капсул. Мы не можем рисковать. Это всё, что осталось. Последнее оправдание.

Жребий пал на меня следующей. Я записываю это. Когда моя рука начнёт дрожать не от страха, а от чего-то другого, когда в зеркале я увижу не себя… пусть кто-нибудь выполнит обещание. Ключ от сейфа с оружием – под ковриком у Барнса. Там же ампулы с быстрым ядом. Для себя. На крайний случай.

Я сегодня целый час смотрела на Г-11. Девочка. Она так похожа на ту, что на фотографии у Барнса в кабинете. На его Амели, кажется. Ирония? Или он специально её выбрал? Сейчас она просто тень за матовым стеклом. Какая она проснётся? Если проснётся.

(Последняя запись, на чистом листе, чернила почти фиолетовые, буквы корявые, но выведенные с невероятным усилием)

Все умерли. Я… я не умерла. Но я и не жива. Зеркало я разбила три дня назад. Видеть это… нет. Руки ещё слушаются. Пока. Кашель есть. Чёрный. Но разум… разум пока мой.

Я отключила системы мониторинга на капсулах 1, 2, 3, 5, 6. Данные показывали нулевые витальные признаки ещё год назад. Разгерметизация. Ошибка системы или… они всё же проснулись на мгновение, прежде чем умереть? Неважно. Я сохранила питание для 4. Она ещё жива. Её жизненные показатели… стабильны. Аномальны, но стабильны.

Иногда я разговариваю с ней. Спустя годы молчания. Рассказываю о том, каким был мир. О солнце. О траве, которая не кусалась. Вру, конечно. Я уже и не помню. Но ей, наверное, снится что-то хорошее. Должно же.

Если ты читаешь это… ты смог или смогла войти. Значит, внешняя защита пала. Мир снаружи… каков он? Если он ещё есть, и если в нём есть место для прощения… посмотри на неё. Реши сам. Я… я пойду проверять геотермальный контур. Или лягу спать. Очень хочется спать. И не видеть снов.

– Кендра Л.

-–

Итан закрыл блокнот. В горле стоял ком. История этой женщины, Кендры, её одиночество, её долгая агония в этой ледяной гробнице… она была осязаемее, чем скелеты в халатах. Она умерла, возможно, прямо здесь, у этого стола, так и не решившись ни на яд, ни на выстрел, дожидаясь, пока тихий голос заражения в её крови не поглотит последние искры сознания.

Он поднял голову и посмотрел на капсулы. Носители. Дети-монстры. Жертвы-убийцы.

Он подошёл к ближайшей – капсуле с номером «4». Индикатор горел ровным зелёным светом. Стекло было матовым от инея, но не сплошь. Внизу, на уровне лица, кто-то, возможно, та самая Кендра, протёр небольшое окошко, чтобы смотреть. Итан наклонился, прикрыв ладонью свет фонаря, чтобы не давать бликов.

Внутри, в синеватом свете подсветки капсулы, висела во взвеси какого-то геля или тумана фигура. Небольшая. Женская.

– Сколько прошло с момента заморозки? – спросил у девушка Итан. Он мог различить контуры плеч, головы, скрещённых на груди рук. Детали тонули в дымке. Цвет кожи? Невозможно понять – всё окрашено в бледно-голубые тона криостаза. Волосы, светлые, короткие. Лицо… лицо было мирным. Застывшим в глубоком сне. Ни боли, ни ужаса. Просто… отсутствие.

Г-11. Похожая на чью-то Амели. Что он чувствовал? Не ужас. Не отвращение. Глубокую, леденящую жалость. И колоссальную, вселенскую тяжесть выбора. Он стоял перед живой историей. Перед результатом величайшего преступления и самой отчаянной попытки его исправить. Перед потенциальным оружием апокалипсиса и его возможной жертвой.

Внутренний голос кричал: «Уйди. Сейчас. Это не твоя война. Это могила. Ты курьер, а не могильщик и не спаситель. Твой груз – в рюкзаке. Его нужно доставить».

Но другая часть, та, что копила годами молчаливый гнев на систему, на Ульи, на этот несправедливый мир, шептала: «Это и есть "зачем". То, что ты везешь. Ради чего. Посмотри на неё. Она заперта здесь из-за таких, как твои заказчики. Из-за таких, как Гарри. Из-за системы, которая предпочла похоронить правду. Ты можешь уйти. И оставить её спать вечным сном. Или…»

Или что? – спросил он себя с жестокой прямотой. Разбудить её? Вытащить в мир, который её же и создал, и который её ненавидит? Где за ней будут охотиться? Или… быть может, в Улье-12 знают, что с этим делать?

Он оторвался от окошка и оглядел зал. Шесть саркофагов. Один с зелёными огоньками. Тишина, нарушаемая только гудением машинерии и стуком собственного сердца. Ему нужно было принять решение. Сейчас. В этой ледяной гробнице, под взглядом невидимых глаз женщины, которая вела дневник, и одиннадцать детей, которые никогда не просили становиться ключом или проклятием.

Мысль пришла внезапно, яростно, как удар током. Он не мог просто уйти. Любопытство, которое вело его через всю Пустошь, которое заставило спуститься в эту могилу, теперь впилось когтями в его сознание и не отпускало. Он должен был увидеть. Увидеть не призрак за стеклом, а живое существо. Результат всех этих графиков, отчётов и кошмаров.

Его рука, почти без сознательного приказа, потянулась к пульту. Пальцы скользнули над рычажками и кнопками, замерли на крупном, защищённом прозрачным колпаком переключателе с надписью «КРИО-ЦИКЛ: КАПСУЛА 4». Под ним была небольшая клавиатура для ввода кода.

Код. Итан оглянулся. Его взгляд упал на блокнот Кендры. Он лихорадочно пролистал его назад. Среди записей о показаниях датчиков, на полях одного из листов, дрожащей рукой было выведено: «Код экстренной разблокировки – 1104. День рождения Амели. Ирония?»

Итан ввёл цифры. Раздался мягкий щелчок. Колпак над переключателем отъехал. Он глубоко вдохнул, взялся за холодный рычаг и повернул его из положения «КРИО СТАЗИС» в «ОТКЛЮЧЕНИЕ».

Сначала ничего не произошло. Затем из капсулы №4 донёсся глубокий, нарастающий гул. Зелёные индикаторы сменились на мигающие жёлтые. По толстым шлангам побежала жидкость другого цвета. Туман внутри капсулы начал медленно рассеиваться, как бы втягиваясь через скрытые фильтры оседая вниз, обнажая фигуру всё чётче.

Итан замер, не в силах оторваться. Он видел, как контуры стали резкими. Это была не девочка. Фигура была хрупкой, но сформировавшейся. Девушка. Лет восемнадцати, может двадцати. Те самые светлые волосы, теперь прилипли к щекам и шее. Она висела в поддерживающих ремнях, голова склонена на грудь. Кожа – бледная, почти фарфоровая, но не синюшная, а молочно-белая, с легким, едва уловимым перламутровым отливом. Она была одета в простой серый комбинезон из непонятной ткани, на которой не было ни пятен, ни признаков распада.

Гул стих, сменившись тихим шипением. Индикатор замигал зелёным. На табло загорелось: «БИОРИТМЫ СТАБИЛЬНЫ. ТЕМПЕРАТУРА НОРМАЛЬНАЯ. ГОТОВНОСТЬ К ИЗВЛЕЧЕНИЮ».

На боковой панели капсулы открылся небольшой сервисный люк. Итан, движимый теперь чисто автоматическими действиями, нажал на большую кнопку «ВСКРЫТЬ». Раздался звук откачки воздуха, и с мягким пневматическим вздохом передняя панель капсулы отъехала в сторону.

Холодный воздух лаборатории смешался с тёплым, насыщенным озоном воздухом из капсулы. Итан сделал шаг вперёд.

Девушка не двигалась. Она висела в ремнях, безжизненная, как кукла. Итан, преодолевая странное ощущение, протянул руку и осторожно расстегнул центральную застёжку поддерживающей системы. Её тело, лишённое опоры, мягко сползло вперёд. Он успел подхватить её, не давая упасть.

Она была невесомой. Или почти. Хрупкой, как птица. Её кожа под его пальцами (он снял перчатку, не осознавая этого) была прохладной, но не ледяной. Живой. Он отнёс её к столику, где лежал блокнот Кендры, и осторожно уложил на чистую часть столешницы, подложив под голову свёрнутую куртку, которую снял с себя.

Затем он начал осмотр, как когда-то учил дядя Гирза проверять раненого. Пульс на шее – ровный, чуть замедленный, но сильный. Дыхание – поверхностное, но чистое. Зрачки (он осторожно приоткрыл ей веко) – нормальные, не расширенные, реагировали на свет его фонаря. Ни видимых ран, ни кровотечений, никаких странных наростов или чешуи, описанных в отчётах. Она выглядела… абсолютно нормальной. Прекрасной, даже, в своей мертвенной бледности и хрупкости. Это было самым жутким.

Он уже почти убедил себя, что процесс пробуждения займёт часы, и был готов затаиться и ждать, когда её веки дрогнули. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Длинные, почти белые ресницы взметнулись вверх. Он замер, затаив дыхание. Её глаза открылись. Они были цвета старого мёда, янтарными, с тёмными, почти чёрными ободками вокруг радужки. В них не было ничего. Ни понимания, ни страха. Пустота чистого листа. Она смотрела прямо в потолок, не моргая.

Итан медленно, чтобы не испугать, отодвинулся, давая ей пространство. Его движение, однако, привлекло её внимание. Её взгляд, всё такой же пустой, скользнул к нему. Сфокусировался. И вот тогда, в глубине этих янтарных омутов, что-то вспыхнуло. Не осознание. Первобытный, животный испуг.

Она резко дернулась всем телом, пытаясь отпрянуть, но была ещё слишком слаба. Вместо этого она лишь неуклюже свалилась со стола на пол, ударившись плечом о холодный бетон, и издала первый звук – короткий, перехваченный всхлип, полный чистейшего ужаса.

Итан, в свою очередь, инстинктивно отскочил назад, его рука сама потянулась к рукояти «Флейты». Сердце заколотилось, как барабан. Перед ним было не мирное создание из сказки. Это была тварь из пробирки, носитель, оружие, и она только что показала первый признак жизни – страх, который легко мог перерасти в агрессию.

Они замерли в немой дуэли: он – в боевой стойке, рука на тесаке; она – на полу, прижавшись спиной к ножке стола, сгорбившись, её огромные глаза, теперь наполненные паникой, были прикованы к нему, к его оружию, к его лицу в респираторе.

– Не двигайся, – хрипло сказал Итан, и его собственный голос прозвучал чужим и грубым в гулкой тишине комнаты.

Она не шелохнулась. Только дышала часто-часто, как загнанный зверёк.

–Ты понимаешь меня? – спросил он, чуть мягче.

Никакой реакции. Только взгляд, в котором паника начала понемногу отступать, уступая место полной, ошеломляющей растерянности. Она медленно, как в замедленной съёмке, огляделась. Её взгляд скользнул по капсулам, по пульту, по синеватому свету. Он видел, как в её глазах отражалось абсолютное непонимание. Она не знала, где она. И, судя по всему, не знала, кто она.

Итан выдохнул, чуть расслабив хватку на рукояти. Он сделал шаг в сторону, отходя от неё дальше, демонстрируя, что не представляет угрозы. – Всё в порядке. Я не причиню тебе вреда.

Она следила за его движением, но не пыталась встать. Её руки дрожали. Она подняла одну из них перед лицом, рассматривая пальцы, ладонь, как будто видела их впервые.

– Как тебя зовут? – спросил Итан.

Она медленно перевела на него взгляд. Её губы шевельнулись, но звука не последовало. Она нахмурилась, сконцентрировалась. Попробовала снова. Из её горла вырвался только хриплый, бессвязный звук. Она потрогала пальцами своё горло, и в её глазах мелькнуло новое чувство – недоумение, смешанное со страхом. Она не помнила, как говорить.

Итан вздохнул. Амнезия. Полная или частичная – было непонятно. Но она была беспомощна, как младенец. И находилась в месте, где через несколько часов кончится заряд фильтров в его респираторе, а для неё… кто знает, что для неё означал воздух этой лаборатории.

Он решил действовать. Пока она сидела, приходя в себя, он начал методично осматривать лабораторию. Не как исследователь, а как искатель, которому нужны ресурсы. Его глаза выискивали всё, что могло иметь ценность или пользу.

Запасной блок питания для фонаря? Нет. Аптечка? Шкафчик был пуст. Инструменты? В ящиках пульта управления он нашёл несколько отвёрток и пассатижей старого образца, но прочных. Он сунул их в рюкзак. Его внимание привлекли несколько металлических цилиндров в стойке – картриджи с чем-то. На этикетке: «Криопротектор XG-7». Химикат. Возможно, яд, возможно, ценное сырьё для алхимиков из нижних уровней. Он взял два.

Всё это время он чувствовал на себе её взгляд. Она наблюдала. Её паника улеглась, сменившись тихим, сосредоточенным наблюдением. Её глаза следили за каждым его движением, за тем, как он открывает ящики, осматривает предметы, кладёт что-то к себе. В её взгляде не было враждебности. Было лишь бесконечное, глубинное любопытство и полная отстранённость.

Закончив с пультом, он подошёл к шкафу с одеждой. Нашёл несколько комплектов такого же серого комбинезона, запечатанных в вакуумные пакеты. Бесполезно. Но в дальнем углу обнаружил коробку с «экстренным набором»: одеяло из фольги, пачка питательных батончиков с давно истекшим сроком годности (но в вакууме – почему бы нет?), и, о чудо, – две небольших, но полных канистры с дистиллированной водой. Это была настоящая находка. Он взял воду и батончики.

Повернувшись, он увидел, что она попыталась встать. Она держалась за край стола, её ноги подкашивались. Она была похожа на новорождённого жеребёнка – неуклюжая, не понимающая, как управлять своими конечностями.

– Ты… кто?– Голос был тихим, хриплым от неиспользования, но чистым. Она нашла его. Итан вздрогнул. Он не ожидал, что она заговорит.